Дальнейшая социальная мобилизация и интеграция в центральных районах

Переход к экономике и культуре, основанных на более широ­ком обмене, происходит в разное время и разными темпами в раз­личных районах. Обычно это приводит к сосуществованию более "развитых" районов наряду с "неразвитыми". В таких случаях пер­вые из них могут функционировать как центры культурного и эко­номического притяжения для жителей менее развитых районов и таким образом стать очагами дальнейшей интеграции. <...>

Специалисты в области политической географии пытались определить ядра, или центральные районы, вокруг которых в ходе истории успешно складывались относительно крупные государства. Характерными чертами таких районов являются необычное плодо­родие почвы, обеспечивающее высокую плотность сельского насе­ления и избыток продовольствия для людей, занятых в других сферах, географическое положение, в особенности возможности военной обороны района, и расположение на пересечении важных транспортных маршрутов. Классическими примерами таких ядер являются Иль-де-Франс и бассейн Парижа или район Лондона.

Следует заметить, что плотность населения означает скорее интенсивность движения, нежели численность пассивного сельско­го населения. Людское скопление в долине Нила, видимо, было менее эффективным источником интеграции, чем редкое населе­ние арабских территорий за Меккой и Мединой, которое с лихвой компенсировало свою малочисленность гораздо более высокой мо­бильностью и активностью.

Однако теория ядер сама по себе не объясняет устойчивости од­них государств и упадка других. Очевидно, большее значение имеет то, что происходит в каждом ядре, в особенности в его городах.

Рост городов, мобильность и связь между городом и деревней

Кажется, ни одна развитая нация не минула стадии роста горо­дов, социальной мобильности внутри самих городов и интенсифи­кации социальных связей, коммуникаций и разностороннего эко­номического обмена между городом и деревней.

Естественно, были города, в которых одно или несколько из этих условий отсутствовали, и в соответствующей мере национальное раз­витие было неполным, не начиналось, обрывалось или происходило с опозданием. И, наоборот, там, где мобильность и коммуникации в го­родах и между городом и деревней быстро возрастали, национальное развитие происходило ускоренными темпами.

Рост сетей основных коммуникаций

Большинство наций, видимо, не складывалось вокруг одного центра. У многих из них было несколько столиц, а центральные регионы на протяжении истории неоднократно перемещались. Франция в течение длительного времени имела две столицы — Париж и Орлеан, а ряд этапов унификации французского языка в значительной степени происходил на ярмарках Шампани и вдоль торговых путей через эту провинцию, не говоря уже о маршрутах север—юг, которые способствовали победе Севера над альбигейскими сепаратистами в Миди в период религиоз­ных войн XIII в.

Германия представляет собой более сложный вариант. Здесь вообще невозможно выделить какое-либо одно ядро, и ее лучше рассматривать преимущественно как сеть маршрутов передви­жения, коммуникаций и миграций. Основу этой сети составляет фигура в виде буквы Е, в которой вертикальную и нижнюю ли­нии образуют долины Рейна и верхнего Дуная между Кёльном, Базелем и Пассау, среднюю Линию — река Майн и маршруты, ведущие на восток от Майнца к Франкфурту и далее, а верх­нюю линию — пути вдоль Берде, плодородной и удобной для коммуникаций полосы между Везелем на Рейне и Магдебургом на Эльбе. <...>

Это же понятие основной сети применимо при рассмотрении процессов объединения Китая, России, Швейцарии, Канады и США. Было бы интересно исследовать связь подобных сетей с неполным объединением и более поздним отделением областей, теперь включающих Индию, Пакистан и Бангладеш.

Я далек от мысли, что коммуникативная сеть сама по себе мо­жет создать нацию. Столь же необходимы как минимум культур­ная совместимость и во многих случаях достаточная близость разговорных диалектов для формирования общего языка, по­нятного большим группам населения. Культурные и языковые характеристики, естественно, определяются историей на каж­дой стадии процесса. Однако нам известно, в какой мере куль­турные и языковые различия могут быть успешно преодолены на примере становления швейцарской, британской или канад­ской наций, если этому способствуют достаточно существенные или менее заметные социальные вознаграждения и возможно­сти, начиная от большего богатства, безопасности, свободы и престижа и кончая более тонкой привлекательностью новых общих символов, мечтаний и образа жизни.

От группового сознания к нации-государству

Индивидуальное осознание своего языка и народа может пока­заться делом личной психологии, несмотря на то, что бывают со­циальные ситуации, которые во многом предопределяют подобное осознание. С другой стороны, групповое самосознание явно связа­но с социальными институтами. Некоторые вторичные символы увязываются с определенными аспектами жизни группы и посто­янно повторяются и распространяются организацией или институ­том — часто в целях, не имеющих никакого отношения к нацио­нальности или даже противоположных ей. Через некоторое время институт может измениться или исчезнуть, организованное повто­рение символов может прекратиться, но если изначально было достаточно первичной реальности, которая может быть символи­зирована, и если продолжался процесс социальной мобилизации, описанный выше, то результаты распространения символов могут оказаться необратимыми. Поток воспоминаний открыт и отчасти самовоспроизводится, и до тех пор, пока сохраняются ос­новы для существования этнической группы и социальная мобили­зация и коммуникации продолжают сплачивать ее членов, нацио­нальное самосознание сохраняется. И едва ли можно ожидать, что оно уступит место наднациональной лояльности до тех пор, пока в сфере объективной реальности не появится основа для привлека­тельности более широких наднациональных символов, не менее актуальных и частых в повседневной жизни индивидов и столь же существенных для их интересов, языка, коммуникаций и мыслей, как те переживания, которые привели к осознанию национальности.

При наличии этих условий символы и институты группового сознания могут сложиться совершенно непреднамеренно. Процесс социальной мобилизации может даже преобразовать функции су­ществующих символов или институтов таким образом, что они мо­гут превратиться в проводников группового самосознания незави­симо от их первоначального предназначения. Например, распро­странению национализма нередко способствовала наднациональная церковь. Ранние средневековые церковные провинции, такие как Галлия или Англия, сами по себе не могли создать единство Франции или Англии, но они способствовали этому наряду с дру­гими факторами, рассмотренными выше. Имена святых покровите­лей провинций и регионов, таких как святой Стефан для Венгрии, святой Вацлав для Богемии, святой Патрик для Ирландии и Мать Божья Ченстоховская для Польши, превратились в патриотиче­ский боевой клич.

Подобные националистические последствия могут быть резуль­татом династийных перипетий, временных территориальных изме­нений вследствие войн, наследования, междинастийных браков, но сами по себе они не являются случайными. Почти каждая терри­тория в Европе в то или другое время была объединена почти с каждым соседним регионом, но лишь некоторые из этих комбина­ций сохранились и смогли пробудить лояльность и воображение соответствующих народов. Реально или в сознании людей сохра­нились те комбинации, которые подкреплялись другими элемента­ми в процессе социальной мобилизации и интеграции и в свою оче­редь усиливали этот процесс, дополняя его политическими воспоми­наниями, символами, жалобами и "историческими правами". <...>

Даже символы унижения могут выполнять эту организую­щую функцию, если имеются другие условия национального пробуждения. Термин гезы — "нищие", как называли нидер­ландских повстанцев их испанские правители, стал почетным словом в истории Нидерландов. Воспоминания осужденных, со­сланных в Австралию в ранний период заселения, были преоб­разованы современным поэтом в яркий символ австралийского национализма.

Воздействие символов усиливалось появлением институтов со­временной экономической жизни и современного государства, тре­бующих по сравнению с предыдущим периодом более тесных ком­муникаций с большой массой крестьян, ремесленников, налогопла­тельщиков, рекрутов. В XVIII в. австрийских офицеров обучали чешскому языку, чтобы они могли лучше командовать чешскими солдатами, а за этим возобновилось и преподавание чешского языка. Землевладельцы в Уэльсе и Шотландии, заинтересованные в повышении производственных навыков жителей своих поместий, основывали общества по изучению ресурсов, языков и культур своих регионов и попутно превратили век "аграрной революции" в век "открытия" народной лирики "Оссиана11 [в действительности сочиненные шотландским поэтом Джеймсом Макферсоном (1736—1796), который представил свои стихи как английский пе­ревод вымышленного барда Оссиана. — А.П.].

Во многих случаях рост национализма не предусматривался и не был желателен для властей, как, например, использование ин­донезийского языка японцами в Голландской Индии [современной Индонезии. — А.П.] в годы второй мировой войны или составле­ние грамматик и словарей хауса и других африканских языков ко­лониальными администраторами. Но эти меры облегчали рост на­ционализма.

После того как групповое сознание начинает формироваться, непременно появляются целеустремленные первопроходцы и лиде­ры национального пробуждения. Появляются авторы грамматик, которые придают письменную форму разговорному языку, языко­вые пуристы, собиратели народного эпоса, сказок и песен, первые поэты и писатели, сочиняющие на усовершенствованном разговор­ном языке, антиквары и историки, открывающие древние докумен­ты и литературные богатства — как подлинные, так и поддельные, но в любом случае символизирующие национальное величие.

Наряду с творцами национальной гордости и модельерами символов появляются первые организаторы. Образуются первые социальные кру­ги и литературные общества, в которых читают и говорят на ранее пре­зиравшихся языках. За ними следуют благотворительные общества, братские ордена, кредитные кооперативы и другие ассоциации взаимо­помощи, поддержки, страхования, которые начинают собирать финан­совые ресурсы пробуждающейся национальности. Появляются органи­заторы первых школ, певческих коллективов, спортивных объединений, сельскохозяйственных колледжей, возвещающие о создании всего ком­плекса организаций культурного, физического и технологического про­гресса, присущего каждой полноправной нации.

Одновременно с этой активностью постепенно утверждаются или преднамеренно создаются национальные символы в виде цве­тов, флагов, животных, гимнов, маршей и патриотических песен — от "Правь, Британия" и "Марсельезы" в XVIII в. до "Нкоси сике-лел и Африка" — "Боже, храни Африку" современных черных на­ционалистов Южной Африки. Исследователями этой поздней ста­дии процесса национального строительства хорошо и подробно описано, как эти символы, карты, гимны, флаги и приветствия внедряются в сознание населения и детей путем неформального давления группы и через средства массовой информации, а также посредством принудительных механизмов государства и его систе­мы обязательного образования.

Чего достигает этот процесс и каковы его цели? Когда формирова­ние нации завершается и окончательно закрепляется посредством принудительной силы государства, фиксируются четыре вида сдвигов.

1. Возникает относительно крупная общность людей, которые могут эффективно общаться друг с другом и которые располагают достаточными экономическими ресурсами, чтобы содержать себя и передавать эту способность взаимных коммуникаций своим детям. Иными словами, появляется большая, всеохватывающая и очень устойчивая сеть человеческих коммуникаций, способная сохра­нять, воспроизводить и дальше развивать свои каналы.

2. Завершается эффективная аккумуляция экономических ре­сурсов и достаточная социальная мобилизация человеческого потенциала для обеспечения социального разделения труда, необхо­димого для осуществления и продолжения этого процесса.

3. Завершается социальная аккумуляция и интеграция воспо­минаний и символов, а также индивидуальных и социальных спо­собов их сохранения, передачи и создания новых сочетаний, соот­ветствующих данному и возможному в будущем уровню мобили­зации и интеграции материальных и людских ресурсов.

4. Происходит по крайней мере частичное развитие способно­сти менять назначение, перераспределять и создавать новые ком­бинации экономических, социальных и людских ресурсов, а также символов, знаний, привычек и мыслей, т.е. способности к обуче­нию. Часть социальной способности к обучению развивается непри­метно в умах индивидов, другая часть доступна наблюдению в виде господствующих привычек и стилей культуры, и наконец еще одна часть воплощена в виде конкретных учреждений и институтов. Все вместе они составляют способность общности создавать и усваивать новое знание и новые цели и совершать соответствующие действия.

По всем этим четырем аспектам нация представляет собой бо­лее эффективную организацию, чем наднациональное, но преиму­щественно пассивное общество типа слоеного пирога или предше­ствовавший ей феодальный или племенной локализм.

В каждой из перечисленных сфер нации могут существенно от­личаться друг от друга. Нормативные социальные модели, сущест­вующие институты, экономическая практика, методы принуждения внутри каждой нации теснейшим образом связаны с ее культур­ными традициями и доминирующими в данный момент социальны­ми классами. <...> Однако остается впечатление, что даже наибо­лее скверно управляемая нация представляет собой с учетом чис­ленности населения больший объем возможностей социальных коммуникаций, экономических ресурсов и способности социально­го обучения, чем любая другая предшествовавшая ей этническая или социальная организация.