Слово нация латинского происхождения и изначально обозначало представления о кровном родстве. Оно производно от причастия прошедшего времени глагола nasci, означающего "родиться". Отсюда латинское существительное nationem, означающее порода, или раса. К сожалению, термины, используемые для обозначения человеческих общностей (такие как раса или класс) предрасполагают к очень вольному литературному обращению, и нация не стала исключением. В средневековых университетах nationem обозначали студенческие землячества. Но когда в конце XIII в. это слово было введено в английский язык, оно использовалось в своем первоначальном смысле для обозначения кровнородственной группы. Однако кто-то из этимологов отметил, что к началу XVII в. нация уже обозначала жителей страны независимо от этнонациональной принадлежности и, таким образом, стала синонимом менее специфичных человеческих категорий, таких как народ или граждане. Эта злосчастная практика продолжается по сей день и объясняет, почему так часто граждане Америки называются американской нацией. Кем бы ни был американский народ (а он вполне может быть единственным в своем роде), он не нация в первоначальном смысле слова. Однако вредная привычка называть его нацией и тем самым буквально приравнивать американцев к немцам, китайцам, англичанам и им подобным привела ученых к ошибочным аналогиям. Действительно, хотя можно гордиться, будучи "нацией иммигрантов" с традицией "плавильного котла", отсутствие общего происхождения может затруднить или вообще исключить возможность для американца глубоко почувствовать идею нации в таком же смысле и с такой же ясностью, как это чувствует японец, бенгалец или кикуйю. Американцу трудно понять, что для немца означает быть немцем или для француза — французом, потому что психологическое содержание осознания себя американцем не вполне сравнимо. Некоторые ассоциации отсутствуют, другие могут быть совершенно различными.
Однако для изучения национализма гораздо более ущербным оказалось пристрастие использовать термин нация как синоним территориальной правовой единицы — государства. Не совсем ясно, как сложилась эта практика, но к концу XVII в. она, видимо, стала почти повсеместной. Представляются возможными два объяснения. Первое связано с быстрым распространением доктрины народного суверенитета, растиражированной примерно в тот же период сочинениями таких авторов, как Локк. Определив народ как источник всей политической власти, эта революционная доктрина сделала народ и государство почти синонимами. L'etat c'est moi ["Государство — это я"| стало l'etat c'est le peuple [Государство — это народ]. Французская Декларация прав человека и гражданина провозгласила, что "источник всего суверенитета находится в основном в нации; никакая группа или индивид не может осуществлять власть, если она не исходит определенно отту да". Возможно, составители декларации не осознавали, что "нация", о которой они говорили, включала эльзасцев, басков, бретонцев, каталонцев, корсиканцев, фламандцев, окситанцев, а также французов.
Вполне возможно, что взаимозаменяемость нации и государства возникла как альтернативное сокращение выражения нация-государство. Сам факт появления этого составного слова говорит о понимании принципиальной разницы между нацией и государством. Оно было предназначено для описания территориально-политической единицы (государства), границы которого совпадали или почти совпадали с территориальным распределением национальной группы. Короче, оно описывало ситуацию, в которой нация имела свое государство. К сожалению, нациями-государствами стали без разбора называть все государства.
РОСТ НАЦИЙ. Карл Дойч
В разных местах и в разное время происходило слияние племен в народы, а народы выросли в нации. Некоторые нации основали империи, а империи опять распались на части, население которых позже вновь пыталось создать более крупные единицы. В некоторых отношениях эта последовательность, похоже, характерна для значительной части исторического процесса. В этом процессе можно обнаружить целый ряд повторяющихся явлений, которые в определенной степени могут быть использованы для сравнения различных регионов, периодов и культур.
Повторяющиеся варианты интеграции, как и другие относительные закономерности истории, ставят вопрос о сравнимости или уникальности исторических событий. Но в любом случае поиски относительного сходства в политике и в истории необходимы для исследований в этих областях. Исторический или политологический анализ невозможен без использования общих концепций, непременно предполагающих определенные представления об универсальных закономерностях. Более того, повторяющиеся ситуации создают фон, на котором лучше видны различия и который позволяет исследователям оценить специфические и уникальные аспекты конкретного случая национальной или наднациональной интеграции < >
Прежде чем обсуждать характерные проблемы национальной интеграции, имеет смысл уточнить значение нескольких терминов. В рамках обсуждаемой темы проводится различие между обществом — группой людей, которые научились работать вместе, и общностью — группой лиц, способных эффективно обмениваться информацией по широкому кругу вопросов. Аналогичное различие проводится между страной, означающей географическую область с более высокой степенью экономической взаимосвязанности и, следовательно, множественным рынком товаров и услуг, и группой людей, обладающих дополнительными коммуникативными привычками. Нация в этом случае представляет собой народ, который добился контроля над некоторыми институтами социального принуждения, и в перспективе может сформироваться в полноправную нацию-государство, а национализм означает предпочтение соревновательного интереса этой нации и ее членов перед интересами всех чужаков в сфере социальной мобильности, богатства и престижа таким образом, что цели личной безопасности и групповой идентификации представляются связанными с реализацией групповых ценностей.
В то время как народ обнаруживается практически во все исторические периоды, национализм и нации появляются намного реже. Нация представляет собой результат трансформации в народ нескольких этнических элементов в процессе социальной мобилизации. <...>
В некоторых частях света цикл от локальной изоляции к "универсальной" империи и обратно, к новому веку локализма, повторялся несколько раз. Но этот цикл обычно не проходил бесследно в том смысле, что сохранялось что-то от технологического и научного контроля над природой и что важнейшие культурные, интеллектуальные, нравственные и духовные традиции предшествовавшей цивилизации смогли пережить ее и продолжают, часто в виде "универсальной церкви" или религии, оказывать воздействие на развитие новых народов и новых регионов.
В итоге значительная часть мировой истории состоит из повторяющихся "феодальных веков" п разных частях света, хотя такие периоды в большинстве случаев были "феодальными" лишь в очень широком смысле слова. Для них был характерен интенсивный локализм и рассредоточение сельского хозяйства и поселений, а также военной и юридической власти, и резкое различие между распыленной группой держателей власти и массой крестьянского населения. В то же время "феодальные" периоды отличались определенным универсализмом политических и культурных традиций, сохраняли воспоминания о былом универсальном государстве или знанием той или иной области высокоразвитой цивилизации. Такие объединяющие воспоминания или традиции не были просто грезами: они поддерживались и распространялись институтами организованной церкви и монашеских орденов, тонкой сетью торговых отношений и маршрутов паломничества, иногда также движением и переселением небольших групп людей, обладавших специфическими профессиональными или военными искусствами, на значительное расстояние.
С точки зрения национальности все это напоминало слоёный пирог. Приобщение к общим культурным стандартам среди верхних слоев могло быть ограниченным, как в Западной Европе в период "темного средневековья", или более широким, как среди европейской аристократии во время крестовых походов, или же оно могло быть почти полным, как в "универсальном государстве" имперского Рима. Но в любом случае общая культура не играла существенной роли в жизни масс сельского населения. И даже там, где ее влияние было сильным и с течением веков привело к культурной ассимиляции, сохранявшаяся пассивность и отсутствие возможностей прямого участия; в решении более важных дел в конечном счете не обеспечило полной интеграции — независимо от того, было ли подчиненное сельское население в известной мере приобщено к единой культуре, как в Италии, или оставалось резко дифференцированным, как чехи и немцы в Богемии или малайцы и китайцы в Малайе. И лишь когда это относительно пассивное население было мобилизовано в процессе экономического развития и политической организации, его культурные и социальные характеристики в каждом случае приобретали ключевое значение в процессе национального строительства.
Процесс частичной социальной мобилизации и национального строительства — регулярный феномен в истории, по крайней мере с точки зрения некоторых характерных общих черт. Какие общие черты обнаруживаются в процессе роста наций в прошлом? И чем отличается рост наций в наш век от сходного процесса в минувшие времена?
Некоторые возможные общие черты
Общие черты, характерные для роста наций, сводятся к следующим:
1. Переход от натурального хозяйства к экономике обмена.
2. Социальная мобилизация сельских жителей в ядрах (центральных районах) с большей плотностью населения и более интенсивным обменом.
3. Рост городов, социальной мобильности в них, а также между.'городом и деревней.
4. Развитие базовых коммуникационных сетей, соединяющих важные реки, города и торговые пути в потоке транспорта, путешествий и миграций.
5. Дифференциальное накопление и концентрация капитала и профессиональных навыков, иногда также социальных институтов, и эффект "перекачки" их в другие районы и группы населения с последующим вступлением различных социальных слоев в националистическую фазу.
6. Появление концепции интереса у индивидов и групп с неравным, но переменчивым статусом, и рост индивидуального самосознания, а также осознания своей предрасположенности присоединяться к группе, объединяемой общим языком и коммуникативными привычками.
7. Пробуждение этнического самосознания и принятие национальных символов, введенных преднамеренно или сложившихся естественным путем.
8. Совмещение этнического, самосознания с попытками политического принуждения, а в некоторых случаях попытки преобразовать свой народ в привилегированный класс, которому подчинены представители других народов.
Рассмотрим вкратце некоторые из этих общих черт.
Переход к экономике обмена
Переход от натурального сельского хозяйства к экономике обмена, судя по всему, был характерен для всех случаев более глубокой национальной интеграции, которые мне удалось обнаружить. Везде, где экономика обмена вовлекает большую часть населения и выводит многих людей на прямые контакты друг с другом в процессе обмена различными товарами и услугами, мы непременно наблюдаем тенденцию к "национальному" или, по крайней мере, региональному, языковому и культурному "пробуждению", при условии, что в процесс обмена и характерные для него более интенсивные коммуникации значительное число людей включается быстрее, чем они подвергаются ассимиляции "чужим" языком или культурой.
При этих изменениях этническая и отчасти языковая ситуация становится более рыхлой и может измениться в любую сторону. Пробуждение славянских народов на Балканах и возникновение районов более интенсивной торговли и обмена, вокруг которых формировались возрожденные сербский и болгарский языки и национальности, видимо, могут служить иллюстрацией.
