Свое название деревня Мясной Бор носит с давних времен, а не получила после войны, как думала я, попав в эти места впервые. Несколько десятков лет здесь находилась крупная скотобойня – забивали скот (говорят, деревня называлась вначале не Мясной Бор, а Мясной Бой). Рассказывают, году в пятнадцатом прошлого уже двадцатого века один местный старичок, которого считали за деревенского сумасшедшего, неоднократно повторял, что, мол, это название совсем скоро себя оправдает. И много крови прольется на эту землю, и последующие поколения будут думать, что места эти названы так не из‑за скотобойни, а совсем по другой причине. И когда началась Отечественная война, сбылось пророчество деревенского сумасшедшего.
Наслушавшись подобных пугалок, мы наконец‑то приехали в Мясной Бор.
Навскидку так посмотришь – лес и лес. Нашли подходящую поляну – уже привычно разбили лагерь. На следующий день примерно определились с местами раскопов и съемок.
Второй день в Мясном Бору
Встали рано, часов в шесть. Собрались и с лопатками, камерами отправились чуть в глубину леса, где копщики планировали по немецким картам раскопать что‑то нераскопанное. Потом отправили в лагерь на стоянку одного из помощников оператора за лопатами, и в раскопки включились все.
Мы копали, рыли, расчищали, вытаскивали и складывали – кости, черепа, ложки, кружки, пряжки, солдатские медальоны – наши и немецкие, гранаты, пулеметы, автоматы. Кости и черепа были серо‑желтые, в глине и песке. У многих не хватало зубов. Не поймите меня превратно, но, как до недавнего времени владелица стоматологической клиники, я не могла не обратить на это внимания. Маленькое отступление: стоматологи и иже с ними, когда знакомятся с вами, в первую очередь оценивают ваши зубы – их состояние, чистоту и «объем работы». Не шучу, правда. Профессиональное, наверное.
Так вот я, рассматривая черепа павших воинов, смотрела в том числе на зубы. И знаете, что самое интересное? У подавляющего большинства зубы были здоровые, крепкие, без кариеса и удалений. Такие зубы бывают у восемнадцатилетних ребят. То есть можно заподозрить, что в этом лесу, по большей части, семнадцати‑восемнадцатилетних пацанов и положили. Только один череп из сорока попался мне с парой пломб и прокуренными зубами, а все остальные – й‑эх. Даже подумать страшно.
Вечером у костра все были молчаливы. Странно, если бы было по‑другому. Старожил раскопок Николай тихонько перебирал струны гитары и напевал. Это был чуть ли не гимн копателей – «Поисковая инструкция по безопасности № 1»:
Потные ладони вытри о рюкзак:
Свежая воронка позади, чудак!
Видно, рановато ставить в ноги крест –
Коль стукач не выдаст, так свинья не съест!
А ты, раскопавший меня молодец, руки свои береги,
Под землицей лежит командир и отец, и убитые нами враги.
Пулеметной лентой слава по чести,
А тротил – он горький, сколько ни сласти.
Детонатор вредно пробовать на зуб.
И не надо миной барабанить в дуб!
А ты, раскопавший меня молодец, руки свои береги,
Под землицей лежит командир и отец, и убитые нами враги.
За кольцо гранату тянешь из штанов –
Отойди подальше и бывай здоров.
Нервные снаряды Баха запоют,
Если по ним тупо молотками бьют.
Песенка эта поется на мотив известной советской: «Главное, ребята, – сердцем не стареть.» Черновато, однако.
Вскоре разошлись по палаткам. А на следующий день началась моя работа, потому как в лагере случилось аж три истерики. Вот как чувствовала, что надо успокоительного больше брать. С обеда следующего дня ввела непререкаемую норму для всего съемочного состава – пятьдесят граммов микстуры Кватера на человека три раза в день и перед сном добавку. Для особо нервных – «новопассит».
Работали строго по графику: подъем в семь утра, потом завтрак, выход на место – в девять. Возвращались около семи вечера. Копщики копают, операторы снимают, все остальные помогают всем подряд. И кости, кости, кости. Миллион костей и столько же железа. В сутки через руки ребят проходили сотни убитых людей. Они невесело шутили, что, ни разу не глянув в анатомический атлас, наизусть выучили весь скелет, до косточки, и за много лет уже умеют отличить по характерным чертам останков пол.
Переломы, огнестрелы и колотые, рубленые. Вся жестокость войны шла перед глазами непрерывным конвейером смерти. Возвращались, быстро ужинали и зависали у костра, отходя понемногу душой от дневных кошмаров эксгумации. Расходились около часа ночи, и каждое утро, с превеликим трудом отрывая голову от спальника, мучительно заставляли себя выбраться из нагретого плена в суровую реальность зябкого осеннего леса, где надо было копать, снимать, разбирать и отмывать. Карусель смерти вертелась уже неделю.
Да‑да, мы уже неделю жили в этом ужасном месте, где постоянно мерещились какие‑то шорохи, отголоски, а порой при вечерних посиделках у костра – нет‑нет да и мазнет неизвестным запахом табака дешевого, как самосад, или скрипнут сучья под осторожной походкой. А резко обернешься – как силуэты смазанные за ствол дерева шмыгнут. Жутко, в общем. Несколько раз ко мне по утрам подходили наши бойцы – подавленные и какие‑то растерянные. Рассказывали, что ночью будто кто‑то ходил вокруг лагеря, потом тишина, и вдруг – автоматная очередь и крики боли. Я, к счастью, ничего подобного не слышала, но запах махорки как‑то причудился, когда неосторожно присела на замшелое дерево. С этого и началось.
«Все, что было не со мной…»
Я тогда сунулась в раскоп, щупом пробовала землю, и тут на что‑то наткнулась. Мы стали осторожно откапывать кости и череп. Я, еще неумелая, саданула по ключичной кости скелета, и меня аж передернуло – будто по своей ключице заехала. Выкопали и скелет, и планшетку из‑под него с какими‑то полуистлевшими бумагами. После отошла покурить на поваленное замшелое дерево, а минуты через три Николай попросил меня не двигаться – оказалось, что валежина заминирована как раз под моей задницей. Минут за десять разминировали, а после этого меня, не державшуюся на ногах, отвели в лагерь и просто напоили водкой. Да так напоили, что, честно говоря, я не помню, что творила. По рассказам очевидцев, сидела совсем расслабленная и счастливая, что не подорвалась на замшелом дереве, а потом вдруг меня как вырубило, и я качаясь ушла в свою палатку. А часа через полтора там зажегся фонарик, и те, кто заглядывали ко мне, сказали, что я полночи сидела и что‑то писала в тетради. Только под утро уснула.
К шести часам вечера меня, проснувшуюся, бережно отпоили бульоном, чаем и накормили «дошираком», который, к слову, шикарно восстанавливает кислотно‑щелочной баланс организма после перепоя. Ну и рассказали о моих писательских подвигах в палатке. Сказать, что я туда, то есть в палатку, сразу метнулась, будет явным преувеличением – я туда доплелась и вышла наружу с тетрадкой и ошалелыми глазами.
На тот момент в лагере собрались все.
– А теперь хотите послушать, что я написала сегодня ночью? – спросила я, обращаясь ко всей честной компании. – Только в дурку меня не отдавайте сразу, ладно?
И я начала читать:
«Ух ты, симпатичная девка. В самом соку. Из медсанбата, наверное. Хотя какой медсанбат – меня же убили. Ну тогда наконец‑то и меня нашли в этой воронке. Сашку вон уже похоронили по‑человечески, Лешу из Ленинграда – тоже, а я тут лежу как дурак, рядом с фрицем валяюсь. А большая у меня воронка, полутонка, наверное, вошла – она так и роет. Меня туда после боя фрицы скинули. Сильно мы их, гадов, достали. Наших всех просто скидывали, суки! А своего не заметили – засыпало его до макушки. Так вот и пролежали мы шестьдесят девять лет бок о бок.
Лето сменялось зимой, зима – летом, а я все лежал тут и лежал. Вокруг – мои пацаны, самому старшему девятнадцать. Я, старшина, для них старик, мне уж тридцать три стукнуло. Как Христос преставился, в таком же возрасте, и тоже за веру пострадал. А те, что рядом лежат, это уже третье пополнение, которое бросают в мясорубку. Сначала был первый батальон, потом второй. Потом на смену им пришли еще три молодежных батальона. Ребятам всем по восемнадцать. Пришли все в новеньких белых маскхалатах. Им не дали даже передохнуть и погнали в атаку. Через полтора часа никого из них уже не осталось. Пополнение прибывало и сразу отправлялось в бой. Но немец из пулеметов их как косой косил. Полегли все. Мясо, одним словом. Перед немецкими позициями все изрыто снарядами и устлано трупами, которые убрать было невозможно. Убитые и раненые падали сверху. Раненые тянулись, ползли, но скоро умирали от ран или замерзали. Живые прятались от огня в воронках или за кучами окоченевших трупов.
Скучать тут не приходится, тут много наших вокруг, да и гансов хватает. Стрелять уже, конечно, не стреляем, но и тушенкой не обмениваемся. Мы ждем приказа, а его все нет и нет. Да и не будет – просрали тот бой наши большие командиры. Мы жрали кору с деревьев, потому как жрать больше нечего, и писали, кто умел, письма домой. От голода люди стали пухнуть. Особенно тяжело его переносили бойцы из пополнения. Мы научили их есть всю органику, которая была вокруг. Один из бойцов нашел замерзшую, вырезанную у давно уже съеденной лошади жопу, отварил и съел, даис товарищами не забыл поделиться. После этого стали есть всё, что случайно находили. Когда совсем стало худо, сожрали нескольких гансов – пара бойцов спирта хлобыстнули и вырезали у мертвяков застывших ляжки. Наш батальон тогда хоть поел нормально. Немцы, зная, в каком положении находятся наши бойцы, вывешивали на проволоку буханки хлеба и кричали: «Рус, переходи хлеб есть!» То же самое они транслировали и по громкоговорителям. Но никто из бойцов, кроме некоторых из западенцев, на эту провокацию не поддался.
Людей в окружении становилось все меньше и меньше. От одной позиции до другой по прямой – чуть больше трех километров. Пополнение поступало нерегулярно и понемногу из расформированных тыловых частей, находящихся здесь же, в нашем волховском котле. Все командиры, подчиняясь приказу сверху, стремились показать, что армия сильна как никогда. и все это при том, что артиллерии не было в помине, а патроны выдавались поштучно. Сухари – по нескольку граммов, которые делились поровну.
А наша новая позиция находилась в болоте. У пехотинцев лопаток не было, да и яму в болоте не выкопаешь – вода. Изо мха, прошлогодних листьев и сучьев делали подобие бруствера и лежали. Если немец замечал место, то сразу же брал на мушку. Высунешься – и нету тебя. Еды опять не стало. Даже зелени никакой вокруг. Ели то, что рукой вокруг можно было достать. Жрали листья, корни, кору, мох. Однажды мы укрылись и развели костер. В тот день сожрали еще одного фрица подчистую. Появились случаи самострелов – мы все были на грани и от голода, и от безысходности. Как‑то связист из соседнего батальона принес известия и мясо с мослами – сказал, что корова забрела. А мы ели суп из фрица и произносили тосты за сытность гансов. А они в это же время ели суп из нас.
Однажды удалось найти схрон в бору – там была картошка. Так мы немного отсрочили муки цинги. Растерли ее в кашицу и прикладывали к деснам. Потом опять попались фриц и коза. Обоих съели.
Нас осталось так мало, что на сто метров был только один боец. Немцы это скоро тоже поняли. Они получили большое пополнение и пошли вперед. Ударили в правый фланг полка. Перед самой моей смертью мы с мальчишками пошли в рейд. Пару суток не спали и не ели и, подойдя напиться к ручью, увидели в нем лягушачью икру. Разделили поровну и съели, а потом поймали нескольких лягушек. Сварили из них суп и разделили на пятерых. Потом я нашел какую‑то падаль. От непонятной зверюшки остались только несколько кусков сухой кожи с шерстью и несколько костей. Все опять поделили поровну. Я спалил шерсть со своего куска кожи и съел. Все пористые части кости сгрыз, а оставшиеся твердые сжег и уголь тоже съел. Так все делали.
А потом мы копали яму и складывали туда все свои документы, рацию и другую технику. Все закопали, потому что понимали: не сегодня, так завтра нас уже не будет.
В тот момент, когда я уже прикрывал схрон мхом, накрыли нас гансы. И из минометов, и живой силой.
А нашли меня осенью, в середине сентября. Листва была уже местами желто‑зеленая. Осиновые листики дрожали каплями крови на ветру и шелестели так тревожно.
Тревожно‑то тревожно, но бояться уже нечего – отбоялись. Только одно было страшно: что не найдут, не похоронят и письмо мое для мамки никто не прочитает и не перешлет.
Нашли меня случайно, лет тридцати женщина, чуть старше меня, наверное. Ткнула щупом в землю да и попала по ключице. Еще раз, чуть в стороне ткнула и по руке проехалась. А потом в пару взмахов саперки сняла верхний слой почвы. Закричала: «Есть! Ребята, и медальон есть!» И еще раз ширкнула мне по той же ключице. Да так, что сама передернулась и начала очищать почву бережнее. Господи, неужели – нашли? Неужели похоронят по‑человечески и письмо найдут? Оно в планшетке лежит, пытался подсказать я, а планшетка – под задницей.
Нет, не слышат меня.
Девонька отложила инструмент в сторону и достала какую‑то метелку не метелку, а щекочется. Хм, ручка черная, щетка оранжевая – у нас таких не было.
По косточке начала поднимать меня. Хоть бы планшетку нашли да моим весточку передали, мол, Сорокин Иван Романович, тридцати трех лет от роду, из Москвы, жил по адресу. Впрочем, вряд ли бы она дошла. Брату сейчас, наверно, уже лет девяносто. Где он сейчас? Жив ли? Или ждет меня уже там? Ну а Нюта? Не дождалась. Да и верно, живым – живое, а мертвым – мертвое!
Эй, эй, девонька, ты почто ж мое сердце откидываешь? Хоть и похоже на глину, но ведь билось оно! Нет, не слышит. Хотя чего тут кричать, у меня ж вся грудина в клочья разорвана.
Мы тогда поднялись и побежали на фрицев. Нам к дороге надо было прорваться. Все в грязи, в крови, вокруг пацаны падают. Ну вот и сошлись в рукопашной, а тут взрыв – и нет меня больше.
Оглянулся, а тело мое лежит, на голове кровь, грудь в клочья разорвана, в ноге осколок с пару кулаков торчит. Руки подергиваются, а глаза уже стекленеют. Так я и смотрел сам себе в них, пока не понял, что всё, нет меня больше. Я – к телу своему, винтовку хватаю, а пальцы насквозь проскальзывают. Я уж в голос вопить хочу, а ничего не получается. Потом, через несколько часов, гансы прошли, всех проверили, а кто еще жив был, добили. Ну а меня в воронку спихнули. Нас тогда почти вся рота полегла, а немцев так и не смогли выбить. Через месяц только выбили проклятых. Кого из бойцов нашли, тех похоронили, а кого нет, так и оставили. Но после того боя красиво наши шли – шагали и шагали над землей.
А девонька‑то села на деревце и закурила. Ой‑ой‑ой, так я ж сам это местечко минировал, да никто не польстится из фрицев сесть отдохнуть.
Ох тыж. Она меня нашла, а как встанет, так заряд‑то и сработает! Хоть бы заметил кто. Уф‑ф‑ф‑ф, заметили – хороший отряд пришел. Увели девоньку, а ее трясет, что осинку над моей воронкой.
А мне хотелось сказать: не переживайте, все с ней будет хорошо. Только еще воронку покопайте, тут еще наших семеро лежит и командир наш – Александров Никита Семеныч, и писарь – Шишкалов Матвей, и пятнадцатилетний Мишка, подделавший документы, чтоб на фронт уйти. Вернитесь завтра, хорошо? Не всех опознать можно – у кого медальон потерялся, у кого записка сгнила, а кто и просто не заполнил бумажку. Мол, если заполнишь – убьет. А войне по хрен суеверия. Она убивает невзирая ни на бумажки, ни на медальоны, ни на ордена, звания и возраст. У командира, кстати, медальон есть. Я точно знаю.
Найдите их! Вместе мы тут воевали, потом лежали вместе. Хотелось бы и после не расставаться.
Так думал я, когда наше отделение пацаны и девчонки в грязных камуфляжах тащили в мешках к машине.
Так думал я, когда нас привезли на кладбище в простых сосновых гробах – по одному на троих.
Так думал я, когда встретили нас тут ребята из братских могил. В строю, как полагается.
Так думаю я и сейчас, уже после того, как проводили они нас над лесом на восток. И, оглядываясь назад, прошу: найдите тех, кто еще остался!..»
Комментарии нужны? Думаю, что нет. Вот и нам, и копщикам они тоже были не нужны. А потом мы раскопали тех, о ком было написано, и действительно всех нашли.
Гансовскую тряхомудию, которую отыскали в ходе раскопок, закинули в ближайшее болото.
Мы отправили телеграммы и родственникам. Конечно, на захоронение они уже не успели. Но, придя на святую землю Мясного Бора, – написали они мне потом, – встали на колени у свежего холма братской могилы. И в ту секунду хлынул страшный дождь, словно плакало в тот час само небо.
Итак, мы начали собираться в Питер – быстро, суетно, не как на Урале, и среди костров я услышала следующее.
Две байки у костра
– Я тогда только начинал вести раскопки, – рассказывал один из заросших парней. – Однажды по глупости пошел на место раскопок под вечер один. Когда возвращался, уже ночь была. И вот иду я по дороге и вижу, что вокруг меня. сорок второй год! Люди, окопы, блиндажи, машины. Даже лес другой. До лагеря дошел нормально, но все равно страшно было. Или вот одна девушка вечером раскапывала бойца. И вдруг к ней мужчина в военной форме подходит, останавливается и смотрит. Она внимания особого сразу не обратила – отрядов тут много стоит, многие в форме ходят. А он и говорит ей: «Ты, как его раскопаешь, вот здесь покопай, тут еще один лежит. И вон около той осины тоже. А вот здесь, под елкой, я умер!» Девчонка, конечно, падает без сознания. Потом, когда пришла в себя и все рассказала, пошли проверили это место – во всех местах, на которые указал этот мужик, нашли останки. И под елкой тоже нашли. Среди костей – пуговицы со звездочками. Наш, значит, был.
– Это ладно, – заметил другой, – ая вот помню, лет тринадцать назад подхватил меня дальнобойщик, который постоянно мотался этой трассой. И рассказал: «Работа у нас, сами понимаете, не из легких – сутками за рулем. Вот и тут, еду мимо Мясного часиков в десять вечера. А я перед этим не спал почти трое суток, и все вроде бы нормально, но в сон так клонит. Сам не заметил, как заснул. Очнулся от громкой фразы: «Эй, братишка, подъем!!! Ты это. аккуратней, что ли.» И вроде как по плечу кто‑то стучит. Глаза открываю – никого. Смотрю: а машина по обочине уже едет. Вырулил и – по тормозам. Остановился, вышел, осмотрелся: вокруг ни души, и только метрах в пятидесяти позади заметил памятник погибшим в Мясном Бору. Если бы не голос, точно в него врезался бы.»
Наверное, минимум неделю потом я по вечерам просто тупо ходила по улицам, не глядя на прохожих и окружающие пейзажи. Единственное, что подмечала, – это выбоины и щербины от пуль и снарядов на стенах зданий. Вернувшись к себе на Марата, утыкалась в военную хронику и воспоминания тех, кто подыхал от голода в нашем городе, но не сдавался. В общем, депрессия была полная, черная, неприятная и почти что беспросветная!
С Китом мы обсуждали этот поход несколько раз. Первые два дня ходили с выпученными глазами и на предположение, что можем туда еще раз приехать, нервно посмеивались и говорили: НИ ЗА ЧТО! Это реально был самый тяжелый поход, и вовсе не в физическом плане.
Никто не знал, что я в городе, потому как вернуться я должна была еще дня через четыре. Тем более странным оказался звонок в половине второго ночи от Йолки:
– Мася. Танюш, ты можешь сейчас к Смольному приехать?
– Нет, не могу. Я в депрессии.
– Приезжай! Тут такое. – тут старухи лысые митинг устроили.
– Йол, ну, если вы там нажрались до лысых бабушек, это ваши проблемы. Не поеду.
– Да, блин, я израильтосов выгуливаю. Не веришь про бабок – смотри, я тебе эмэмэску кину.
ММС – ряды бритых старушек.
Шевельнулся слабый интерес: флешмоб? Прикольно.
– Ок, еду!
Приезжаю, вижу хвост очереди бритых старух, входящих в подъезд дома № 4 по Смольной улице.
Спрашиваю бабку: «Ты на кой брилась?..» Рука проходит насквозь. Приплыли. Опять. Начинается. И тут я даже не рассмеялась, а просто разоржалась совершенно неприлично. Паноптикум полный: белые как снег израильтосы, бритые старухи, Йолка и я! Успокоиться не могла долго. А старушки к тому времени уже ушли.
Домой мы, понятное дело, вернулись уже засветло. Йолкины приятели пребывали в полнейшем шоке и, заикаясь, все переспрашивали: «А часто у вас тут такое бывает?»
Мы хихикали и нагнетали еще больше ужаса и страха, а потом все же признались, что такие явления – редкость, и увидеть их – большая удача. Но ведь не зря же Петербург называют мистическим городом. Вот хоть Синдаловского почитайте.
Вместо послесловия
Спустя недели две, когда я уж и думать забыла о лысых бабках, в новостях случайно увидела сюжет. Начал разгораться очередной строительный скандал. Активисты движения «Живой город» сообщили, что тяжелая техника сносит в центре, напротив Смольного, дома восемнадцатого века. Все разрешения на снос у рабочих есть и ордер на производство работ по демонтажу – тоже. Эти же самые участники грудью встали на защиту. Чего бы вы думали? Ни больше ни меньше, как градских богаделен на Смольной улице!
Ба, подумалось мне, забавно, так это ж там, где лысые бабки по ночам шастают. А вот интересно: это только нам так свезло старушек увидеть или где‑то мелькали уже рассказы об этих призраках? Покопавшись хорошенько в Интернете, я нашла на одном из питерских форумов весьма забавную информацию. Оказалось, что в послереволюционные времена этот феномен уже был известен.
Однажды, как было написано на форуме, молодые чекисты возвращались домой из Смольного и вдруг, почему‑то подняв головы, увидели, что из всех окон дома № 4, а это была богадельня в царские времена, выглядывают сотни бритых старух. Чекисты вылупились на бабушек, а те мерзко засмеялись, непристойными жестами зазывая молодых людей в дом. В итоге с тяжелейшими психическими расстройствами на Пряжке оказались двенадцать человек. Но самое интересное произошло потом, когда проводилось следствие. Оказалось, что никакой богадельни уже с 23‑го года по этому адресу нет – это во‑первых. Во‑вторых – жители района периодически тоже видят по ночам в окнах бритых старух, но просто крестятся и спешат себе дальше. И в третьих, оставшиеся в здравом уме чекисты нашли заметку газеты «Русь» от 07 (20) января 1904 года с таким вот заголовком: «3000 бритых старух». Вот она:
«Это почти невероятное событие совершилось, однако, недавно в стенах «градской богадельни», что у Смольного.
В один туманный, ненастный день, как раскаты грома, прокатилась по богадельне весть: старух брить будут! И действительно, вскоре в стенах богадельни, где призреваются до 5000 стариков и старух, явились парикмахеры со всеми атрибутами своей профессии. И началось поголовное бритье «прекрасной» половины богаделенского населения – набралось такового около трех тысяч душ.
Бедные старушки негодовали и изумлялись: что это – к смотру нас, что ли, готовят? На этот протест – богаделенское начальство безапелляционно заявило: для дезинфекции, бабушки, – и делу конец! Так совершилось сие беспримерное в летописях всероссийского «призрения» действо. И дезинфекция крепко воцарилась в стенах богадельни: все старухи обриты наголо. Гоголевскому Артемию Филипповичу Землянике решительно следовало бы поучиться приемам управления «богоугодными» заведениями у администрации с. – петербургской градской богадельни».
Вот так, дорогие мои. Нам, похоже, еще крупно свезло, а может, психика у современных людей покрепче. Потому что пишу я эти строки у себя на кухне, а не за решеткой в дурдоме.
Неделя проходила за неделей, там и Новый год подоспел, но никаких фантасмагорий ни со мной, ни с моими друзьями больше не происходило. Даже скучновато стало как‑то, что мы и обсуждали с ребятами в один из вечеров, сидя у меня в квартире. Под четырехметровым потолком клубились завитушки сигаретного дыма, и посиделки уже переросли в стадию разгульной вечеринки, когда в прихожей прозвенел звонок в дверь.
– Кто бы это, – пробормотала я и пошла открывать.
На площадке оказалось пусто. Хм, дураки какие‑то шалят, подумала я и потянула дверь на себя.
– Бу! – вдруг коротко рыкнуло над ухом, и я увидела, что на меня из темноты, растопырив лапы, медленно надвигается огромный медведь.
– А‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а!!! – завизжала я.
Из квартиры вывалилась толпа, а в проеме двери, улыбаясь во весь рот, стоял Мишаня.
В шубе почти до пола, в каких‑то меховых чунях, огромной шапке, а в обеих руках – по огромному пакету с чем‑то длинным и тяжелым.
– Фу ты, напугал, дурак такой! – уже смеясь, потянула я Мишку в квартиру.
– Ты откуда, чудовище заморское, свалился? – трещали все вокруг. – Хоть бы позвонил!
Мишку мы не видели и не слышали уже много месяцев.
– А я вам подарочки привез. От егеря, – улыбаясь, сообщил Мишка и разложил на кухонном столе свои пакеты.
– Вот тут – рыбка, а в этом – почти половина олешка.
Все оказалось просто. Мишка ездил в Северодвинск снимать, как кто‑то из чиновников посещает СевМаш, где подводные лодки и атомные ледоколы строят. А после того как отработал съемку, решил он подбить коллег скататься на Ловозеро – дескать, красота там неимоверная и охота первостатейная, а егерь – мужик просто отличный. Не думал, что все так быстро согласятся. Ну и скатались. Да не так как мы, а с ветерком, без проволочек, на вертолетиках и снегоходах. Мистики никакой не было, а вот поохотились и порыбачили знатно. А олешка егерь с собой дал, с наказом ребятам передать. Местные бонзы тоже хотели такого подстрелить, однако пришлось им ограничиться своими трофеями, да егерь подарил им часть туши.
– Ну и вот, – закончил Мишка рассказ. – Я с самолета – сразу к Танюше. Знаю ведь, что вы, бродяги, тут собираться любите. Ах, да! – хлопнул Мишка себя по лбу. – Вот башка стоеросовая, забыл совсем. Диггеры в Коломенском какой‑то лаз нашли, ранее неизвестный, и нас приглашали присоединиться, если захотим.
– Миш, они ж вроде как зимой не ползают?
– Наоборот. Именно зимой они и ползают. И находок больше всего – в хорошие морозы. Потому как всякие монтажники и охранники по теплушкам отсиживаются, и потому шансы спалиться – меньше. Да и вообще, летом же многие объекты из‑за воды недоступны. Но суть даже не в этом. Они лаз этот через коллектор нашли, когда под землей ползали. Зацепились взглядом за стенку просевшую и расковыряли маленько, а там кладка стари‑и‑и‑инная! В общем, кто хочет, на следующих выходных можем рвануть в Первопрестольную. Вдруг на книжки библиотеки какой наткнемся?
