Логично предположить, что самой ранней формой отражения действительности человеком стало объемное изображение, то есть скульптура. Именно такое изображение давало наиболее полную характеристику изображаемого предмета. Но зафиксированная таким образом информация о нем как бы принимала на себя свойства изображаемого предмета – скорее всего, животного, на которого охотились, или же самого охотника. Эти древнейшие изображения не могли не стать объектом поклонения. Тем более сакральными становились изображения в виде рисунков, в которых изначальная информация как бы сжималась и требовала известного напряжения воображения – иначе говоря, прочтения. О том, что эта информация не сводилась просто к фиксации внешних черт фиксируемого предмета, а передавала и отношение древнего художника к тому, что он изображает, свидетельствует удививший исследователей высокий художественный уровень палеолитических рисунков, впервые открытых лишь в конце XIX века. Характерна в этом отношении ставшая крылатой фраза Пабло Пикассо, увидевшего эти рисунки на стене пещеры Альтамира на севере Испании: «После Альтамиры – всё упадок!».
Дальнейшее развитие письменности – рисуночной или знаковой - все более и более напрягало воображение и создавало все более широкую картину мира. Несомненно, что человек вкладывал в эти письмена нечто большее, чем просто информацию о видимом им мире. Это был творческий процесс формирования все более и более сложной и многообразной человеческой культуры, в ходе которого рождалась новая сущность, соединяющая человека не только с миром, но и с Творцом его. Сам мир преображался, поскольку в него вносилось нечто новое, не бывшее до этого.
Человек не мог не ощущать этого, не чувствовать своей внутренней соприродности с Богом, проявляемой именно в процессе творчества. Поэтому все создаваемое человеком немедленно приобретало сакральный смысл, превращалось в предмет поклонения, становилось как бы мостом между Творцом и тварным миром. И книга, становясь венцом творческих возможностей человека, уже с первых шагов в процессе своего создания становилась предметом священным.
Одно то, что этот процесс в совершенно разных по своему характеру цивилизациях шел, по сути, в одном и том же направлении, свидетельствует о его глубинной связи с самой сущностью человека и человеческого творчества.
За много веков до того, как в Византии появилась книга-кодекс в виде сшитых в один переплет листов пергамента, в сознании древних народов сложилось представление о всеобъемлющем своде выраженных словами сведений об окружающем людей мире, которое не только отражало этот мир, но и как бы «запечатывало» его в себе.
Уже в древнейшей из известных библиотек, представляющей собой около 30 тысяч глиняных клинописных табличек, обнаруженных в развалинах дворца ассирийского царя Агишурбанипала и относящихся примерно к XVIII-XVI векам до нашей эры, оказались запечатлены практически все знания и представления, характерные для древней цивилизации Месопотамии, включая знаменитые законы древневавилонского царя Хаммурапи, описания мифов, гимны богам и т.д.
Из этого факта вполне можно заключить, что все эти собранные вместе тексты представлялись чем-то единым и всеобъемлющим, и в этом смысле равным миру. Из этого «равенства» между текстом и миром вполне естественно возникало представление и о мире как книге, которая может читаться. Следы этого древнейшего представления очевидно проступают, например, в позднеантичной астрологии, трактовавшей звездное небо, как письмена, содержащие некоторое сообщение человеку от высших сил..
Не удивительно, что во всех культурах мира книга, независимо от формы, которую она приобретала, и от материала, на который наносились письмена, изначально воспринималась как священный предмет, имеющий очевидную сакральную сущность.
В Древнем Египте особое отношение к запечатленным текстам и рисункам (которые тоже воспринимались как текст) отчетливо проявилось в том особом положении, которое занимали в общественной иерархии писцы и художники.
