Символизм — предшественник семиотики

 

Мифологическое сознание первобытного человека нуждалось и символах, имеющих сокровенное значение. Эти символы в виде гак называемых абстрактных струк­турных изображений - стрелы, шевроны, круги, опалы, прямоугольники, змейки, час то сопровождают первобытные произведения искусства. А. Голан провел расшифровку этих изображений, показав, что они связаны с некоторой неолитической религией, распространенной на территории Европы и Передней Азии[95]. Повсеместно, от Пиренейского полуострова до Сибири, встречаются чуринги - каменные и костяные пластины с изображением в виде радиальных, исходящих из отверстия в центре, и поперечных линий, прямоугольников, спиралей, концентрических кругов. Их символическая роль несомненна. Нет нужды приводить другие примеры первобытного символизма, достаточно констатировать, что вещественные символы, подобно жи­вой речи, неизменно сопутствовали человеку, начиная с ка­менного века.

Осмысление феномена символизма началось в класси­ческой древнегреческой философии (Плачен, Аристотель) и тогда же были разграничены понятия "знак" (сема) и "символ" (симболон). Более того, они были содержательно противопоставлены друг другу. Знаки считались достояни­ем обыденней жизни и низкой подражательной поэзии, символы — выражением сакральных божественных истин. Особенно последовательно и отчетливо это противопостав­ление проводили неоплатоники, в частности, Прокл, соот­ветствующие сочинения которого дошли до нас"[96].

Согласно Проклу, с помощью мифологических сим­волов человеку передается божественный дух. Божествен­ным символам присуща прозрачность и ясность, но к чело­веку они обращены своей загадочной и таинственной стороной, которую нужно распознать, пользуясь "сметли­востью своего ума". Символическая поэзия провозглаша­лась вершиной искусства. Если ранее качество художест­венного произведения оценивалось по степени приближе­ния его к точному воспроизведению натуры (вспомним хрестоматийный пример с птицами, прилетевшими клевать нарисованный виноград), то теперь натурализм осуждался за бессодержательную подражательность. Истинная, само­бытная поэзия требует усилий для постижения глубокого и многозначительного смысла ее символов. Мистически за­туманенный символизм Прокла был воспринят в Византии и в западном христианстве.

В богословии различают профанную историю, где со­бытия не имеют скрытого смысла, и сакральную историю, где одни события являются символами других событий. Специальная богословская дисциплина — экзегетика — за­нята выявлением глубинных смыслов притч и поступков Христа, описанных в Священном писании.

В теории литературы символ раскрывается как ино­сказательный художественный образ, примером которого может служить стихотворение М. Ю. Лермонтова "Утес". Образ одинокого утеса, покинутого золотой тучкой, стано­вится символом гордого и сильного человека, страдающего от одиночества. Символические образы изображают не отдельное лицо или событие, а имеют обобщающее значе­ние. Это значение нельзя прямолинейно "расшифровать", его нужно эмоционально пережить и прочувствовать. Сим­волизм в европейской литературе и искусстве сложился в самостоятельное направление, достигшее расцвета в конце XIX — начале XX века. Нельзя не вспомнить русских сим­волистов "первой" и "второй волны", которые сами стали подлинными символами серебряного века русской литера­туры (К. Бальмонт, В. Брюсов, 3. Гиппиус, Д. Мережков-ский, А. Белый, А. Блок, М. Волошин, Вяч. Иванов и др.). Особо следует обратить внимание на философские эссе А. Белого, посвященные символизму[97], и статьи Вяч. Ива­нова, которые можно включить в состав библиотеки по семиотике.

Раскрывая англо-американское понимание термина "символ", Э. Сепир, один из классиков современной линг­вистики, писал в 30-е годы, что символ — это "сгусток энергии", его "действительная значимость непропорцио­нально больше, чем на первый взгляд тривиальное значе­ние, выражаемое его формой как таковой"[98]. Это качество особенно присуще так называемым "конденсационным сим­волам", связанным с политическими или религиозными эмоциями, которые "значат гораздо больше, чем обознача­ют". "Конденсационным символам" противопоставляются "референциальные символы", эмоционально нейтральные и логически обоснованные; именно последние образуют зна­ковые системы цивилизованного общества, они рациональ­ны и общеприняты.

В научной литературе и публицистике встречается выражение "символ веры". Символ веры в прямом смысле слова означает краткое изложение основных догматов хри­стианской религии, в иносказательном — понимается как кредо, основные положения какого-либо учения или политической программы.

А. Ф. Лосев авторитетно заявлял: "Понятие символа и в литературе, и в искусстве является одним из самых туманных, сбивчивых и противоречивых понятий... И всем этом все культурные языки мира неизменно пользуются этим термином и всячески его сохраняют, несмотря на десятки других терминов, которыми, казалось бы, впол­не можно было его заменить"[99].

Символизм обнаруживается не только в мифологии, религии, политике и литературе, но и в социально-комму­никационной сфере. Книга — традиционный символ духов­ности и просвещения. "Дом без книг, что тело без души", — говорили древние, отдавая приоритет не орудийной вспомо­гательности, а символической духовности. Не учитывались тематика, содержательность, полезность книг, важно было их символическое присутствие в человеческом жилище.

Средневековые библиотеки — книгохранилища во дворцах и храмах — создавались не как практически полез­ное средство познания жизни, а как богоугодное дело спа­сения души. В новое время королевские (императорские) библиотеки стали символом просвещенной монархии; не случайно статус императорской библиотеки носили Библиотека Академии наук и Публичная библиотека в Санкт-Петербурге. Отличительная особенность националь­ных библиотек, музеев, заповедников, театров в выполне­нии символической функции, чем и определяется их статус, авторитет, престиж. Символы, стало быть, вполне реальные и очень важные явления в социально-культурной сфере. Попытаемся вопреки "туманности, сбивчивости и противо­речивости" этого понятия все-таки уяснить его содержание.

В пушкинские времена в "Словаре древней и новой поэзии", составленном Н. Остолоповым в 1821 г., символ определяется как "знак, относящийся к такому предмету, о котором хотят дать понятие". Весы служат символом пра­восудия, символом невозможности может быть умываю­щийся Арап:

 

Хотя реку воды на Ефиопа лей,

Не будет он белей.

 

О глубоком философском содержании понятия симво­ла свидетельствует дефиниция, данная в "Философской эн­циклопедии" (Т. 5. М., 1970, С. 10 11.): "Символ есть от­ражение, или, точнее говоря, функция действительности, сигнификативно данная как индивидуально-общий и чув­ственно-смысловой закон (или модель) с возможным раз­ложением этой исходной функции в бесконечный ряд членов, из которых каждый, ввиду своей закономерной связи с другими членами ряда и с исходной функцией, является как эквивалентным всякому другому члену ряда и самой функции, так и амбивалентным по самой своей природе". Воз­держимся от комментариев к этой дефиниции.

В 1987 г. известный культуролог и литературовед Ю. М. Лотман трактовал символ, во-первых, как "простой синоним нпаковости"; во-вторых, как знак некоторого искусственного языка, например, химические или матема­тические символы; в-третьих, как выражение иррациональ­ной незнаковой функции (глубинного caкрального смысла)[100]. Именно символы третьего рода обладают большой куль­турно-смысловой емкостью (крест, круг, пентаграмма и др.), они восходят к дописьменной эпохе и представляют собой архаические тексты, служащие основой всякой куль­туры. Ю.М. Лотман пояснил: "Наиболее привычное пред­ставление о символе связано с идеей некоторого содержа­ния, которое, в свою очередь, служит планом выражения для другого, культурно более ценного содержания... Символ и в плане выражения, и в плане содержания всегда представляет собой некоторый текст, т. е. обладает некото­рым единым замкнутым в себе значением"[101]. Действительно, книги, находящиеся в доме, имеют собственное определен­ное содержание, вместе с тем это содержание выражает вкусы, интересы, духовные запросы их владельца, стано­вясь таким образом символом духовности (душой) дома.

Детальное изучение таинственной природы символа предпринял А.Ф. Лосев в книге "Проблема символа и реа­листическое искусство", где приведена подробнейшая библиография русской и иностранной литературы по сим­волизму (М., 1995.-С. 273-320). В книге подробно рас­толковываются отличия символа от аллегории, художе­ственного образа, эмблемы, метафоры и других смежных категорий. К сожалению, анализ рассуждений А.Ф. Лосева не вписывается в рамки учебного пособия.

На основе сказанного можно сделать вывод, что сим­вол — это социально-культурный знак, содержание которо­го представляет собой концепцию (идею), постигаемую ин­туитивно и не выражаемую адекватно в вербальных текстах. Трудно объяснить словами, почему с середины прошлого века красный цвет стал символом революции. Не случайно И. С. Тургенев изображал Рудина перепоясанным красным шарфом и с красным знаменем в руках на барри­кадах Парижа. В настоящее время символизм представляет собой одно из направлений семиотики, ждущих своих исследователей.

Структурная лингвистика

 

В конце XIX века лингвистика представляла собой описательную науку, заполненную рассказами о граммати­ках и словарном составе традиционных и экзотических язы­ков, наречий и диалектов, что, безусловно, имеет важное историко-культурное значение. Однако сравнительно-язы­коведческие исследования показали, что описательная лин­гвистика не в состоянии вразумительно ответить на вопросы: что есть слово? предложение? язык? Интуитив­ные представления разных исследователей не совпадали, в итоге в лингвистике оказалось столько же лингвистических воззрений, сколько лингвистов. Появление структурной лингвистики — реакция на кризис, испытываемый описа­тельным языкознанием.

Отличительная особенность структурной лингвисти­ки, как и структурализма вообще, заключается в поиске объективных закономерностей, скрывающихся в массе раз­нообразного эмпирического материала. Для выражения закономерных связей нужна достаточно строгая и абстракт­ная терминология, позволяющая строить обобщения и типизации. Замелькали такие понятия, как "структура", "универсалия", "знак", "парадигма", "синтагма", "фонема", "морфема" и т. д., которые были чужды классической лин­гвистике. Помимо абстрактных терминов, вошли в обиход структурные формулы, символические модели, а в качестве идеала виделось использование математики, прежде все­го — математической логики. Математическая лингвистика открыла дорогу для вычислительной и компьютерной линг­вистики, смело взявшейся за машинный перевод, автомати­ческое реферирование, автоматический поиск информации. Но это произошло позже, во второй половине XX века, становление же структурной лингвистики датируется пер­вой половиной столетия, с обнародования новаторских идей Ф. де Соссюра.

Соссюр осознал, что язык — многоаспектное, можно сказать, многоликое явление: он служит средством обще­ния и орудием мышления, является культурно-истори­ческим феноменом, компонентом социальной памяти, нако­нец, это сложная знаковая система. В качестве знаковой системы имеющийся в наличии язык можно изучать незави­симо от его истории, сосредоточивая внимание на уже сло­жившихся структурных элементах и способах их соче­тания. Именно синхроничные языковые срезы стали излюб­ленной областью структурной лингвистики.

Немаловажно, что Ф. де Соссюр начал строго и последовательно различать речь (parole) как результат использования языка при индивидуальном говорении и язык (langue) как систему взаимосвязанных знаков. Речь инди­видуальна, линейна, явно наблюдаема, язык же, напротив, социален, нелинеен (многомерен) и воспринимается только умозрительно. Языковый знак есть единство означаемого (предмет мысли) и означающего (звуки, буквы, изобра­жение). Соссюру принадлежит идея о вертикальной и горизонтальной осях языка, вдоль которых можно распола­гать языковые единицы (фонемы, морфемы, лексемы) (См. раздел 6.3.).

Ясно, что лингвистика в понимании Ф. де Соссюра превращается в формально-логическую теорию, оперирую­щую умопостигаемыми абстракциями, а не наблюдаемыми реально фактами. Подобную лингвистическую теорию Сос­сюр включал в состав общего учения о знаках, именуемого им семиологией. Нам нет необходимости рассматривать здесь содержание различных направлений структурной лингвистики, наиболее оригинальными и продуктивными из которых явились американская школа дескриптивной линг­вистики (Л. Блумфильд и его последователи), копенгаген­ская школа глоссематики во главе с Л. Ельмслевом, Праж­ский лингвистический кружок, связанный с русской линг­вистической традицией. Каковы же результаты, полученные в конечном итоге? (стали ли нам понятны механизмы разви­тия естественных языков как социально-коммуникационных явлений, возможности сознательного управления ими, взаимосвязи между обществом и языком, между текстом и символом? Структурные методы дали мощный импульс лингвистике, они превратили ее в солидную и авторитет­ную фундаментальную социально-гуманитарную науку. Но большинство "вечных" вопросов, волновавших классическое языкознание, осталось без ответа. Вот некоторые из них:

1. Неизвестны критерии, которые позволили бы раз­граничить наречие, диалект, национальный язык. В резуль­тате количество живых языков, существующих сейчас на планете, оценивается от 2500 до 5000. А сколько бесследно исчезнувших языков? Ясно, что языковая избыточность препятствует международному сотрудничеству и взаимо­пониманию народов. Возможно ли успешное конструирова­ние искусственного языка международного общения? Этот вопрос остается открытым. Никаких рецептов по упорядо­чению языковой ситуации на планете лингвистическая нау­ка предложить не может.

2. Неизвестно не только количество языков, но нет даже удовлетвори тельной их типологии. В качестве типо­логических признаков используются: связность (спайка, соединение) морфологических элементов слова, — полу­чаются три типа языков: изолирующие, агглютинативные[102], флективные; синтез (оформление) слов языка позволяет разделить языки на четыре типа: изолирующие (как и в пер­вом случае в этом качестве выступают китайский, вьетнам­ский, кхмерский, сиамский языки), слабосинтетические - большинство европейских языков, вполне синтетические — арабский, санскрит, латинский, греческий, полисинтети­ческие эскимосский и языки некоторых индейских племен. Ясно, что типологии такого рода нельзя назвать сущностными.

Построить культурно-генетические типологии, учи­тывающие уровень культурного развития общества-носи­теля языка или ею этническую историю, не удается. Не оправдалось предположение, что примитивные первобыт­ные племена должны иметь более простой язык, чем запад­ноевропейские нации. Оказалось, что выразительные воз­можности, семантическая сила, логичность грамматики языка не зависят от культурного уровня пользующегося им народа. "Применительно к теории коммуникации, - делает вывод Э. Сепир, - это означает, что методы понимания означающих представителями рода человеческого в равной степени надежны, сложны и богаты оттенками в любом обществе, примитивном или развитом"[103].

3. Современная лингвистика признала свое бессилие в раскрытии тайны происхождения естественных языков. В отличие от прошлых времен, даже новые гипотезы по этому поводу не выдвигаются. Действительно, объяснить совер­шенство языков примитивных народов, конкурирующее с языками высокоцивилизованных наций, можно только в том случае, если признать происхождение человеческого языка от "языка Адама", дарованного ему самим богом и поэтому отличавшимся божественной красотой и силой, которые постепенно утрачивались по мере становления челове­чества. Но подобное разрешение загадки языка мы принять не можем.

4. В отличие от всех биологических и социальных образований не обнаруживается никакой эволюции челове­ческих языков. Возникнув таинственным образом на заре человечества, не поддающееся логической упорядоченности многообразие человеческих языков представляет собой неуправляемую стихию, неподвластную рационализации, дисциплине и указаниям власти. "Цезарь не выше грамма­тиков!" — сказал один ученый вольнодумец императору Тиберию, и он прав. Более того, оказалось, что языковая стихия сама управляет сознанием людей. Гипотеза "лингви­стической относительности" Сепира - Уорфа до сих пор не опровергнута. В 1924 году в статье "Грамматист и его язык" Э. Сепир высказал предположение об относительности мышления, которое виделось ему во влиянии на него языка, которым пользуется мыслящий индивид. Б. Уорф, ученик Сепира, сделал более радикальный вывод о прямой зависи­мости мышления от языка, диктующего людям схемы виде­ния и понимания окружающей действительности. Как изба­виться от этого диктата и обрести свободу мировоззрения?

5. Остались до сих пор нереализованными обещания о машинном переводе с одного естественного языка на дру­гой. Участие человека-постредактора по-прежнему остается условием приемлемого качества при переводе научно-тех­нических текстов, а автоматический художественный пере­вод не просматривается даже в отдаленном будущем.

Почему же усилия талантливых, отважных и эрудиро­ванных лингвистов не дали желаемых результатов? Главная причина заключается в дисциплинарной ограниченности — язык нельзя познать, оставаясь в пределах языкознания. Естественный язык — важнейшее, но далеко не единствен­ное средство социальной коммуникации. Человеческое общество располагает богатым запасом коммуникационных каналов и знаковых систем, которые правоверными линг­вистами не учитываются. Достоинство обобщающего семиотического подхода заключается в том, что он разру­шает дисциплинарные границы и ориентирует исследовате­ля на широкое, междисциплинарное видение.

 

Семиотический континуум

 

Приведенное в разделе 4.1. стандартное толкование, согласно которому знаком является тот предмет, который репрезентирует (представляет, замещает) другой предмет (свойство, отношение), нуждается в уточнении и разверты­вании. В соответствии с этим толкованием всякий символ есть знак, поскольку он репрезентирует определенную идею, или, по цитированным словам Ю. М. Лотмана, "выражает другое, более ценное содержание". Вместе с тем Лотман утверждает, что "символ и в плане выражения, и в плане содержания всегда представляет собой некоторый текст". Действительно, для объяснения сущности нацио­нального флага или государственного гимна требуется довольно распространенный текст. Тот же Лотман в другой своей работе отождествляет художественное произведение с отдельным знаком, репрезентирующим замысел художни­ка и имеющим целостную структуру. Текст, допустим, "Анны Карениной" превращается в литературоведческий знак, что создает условия для развития семиотического под­хода в литературоведению[104]. Таким образом, водораздел между знаком и текстом оказывается размытым, и это обескураживает прямолинейно мыслящего исследователя. Где кончается "знак" и начинается "текст"?

Ситуация усложняется еще больше, если обратиться к зарубежным структуралистам-филологам. 'Текст не ограничивается рамками добропорядочной литературы, не под­дается включению в жанровую иерархию, даже в обычную классификацию, — пишет Р. Барт. — Текст уклончив, он работает в сфере означающего. Текст зиждется не на пони­мании, а на метонимии; в выработке ассоциаций, взаимо­сцеплений, переносов находит себе выход символическая энергия; без такого выхода человек бы умер..." и т.д.[105] В итоге текст перерастает в "дискурс" или "диалог" (в смысле М.М. Бахтина) и оказывается обозначением смысловой среды, среды всеобъемлющей культуры, в которой обитает цивилизованный человек, постоянно общающийся с дру­гими людьми и совместно с ними творящий бесконечный глобальный текст.

Таким образом, вырисовывается семиотический континуум — последовательность плавно переходящих друг в друга знаков, символов, текстов. Классическим при­мером континуума является цветовой спектр, где один цвет незаметно переходит в другой и невозможно установить границу между голубым и зеленым, красным и оранжевым цветами. Точно так же не видно границы между знаком и текстом, словом и предложением (яркий пример — явление морфосинтаксиса или инкорпорации — объединение в одном слове именного объекта и глагола, свойственное не­которым языкам американских индейцев). Спаянность семиотического континуума затрудняет его структурный анализ, выявление уровней, классифицирование знаков. Тем не менее, мы не можем отказаться от препарирования семиотического континуума, ибо только таким путем возможно его познание.

Попытаемся для начала уточнить соотношение между понятием "знак" и "код", которое выглядит довольно запу­танным. В "Советском энциклопедическом словаре" (М., 1984), где знаком именуется "материальный чувственно воспринимаемый предмет, который выступает как предста­витель другого предмета", код определяется как "совокуп­ность знаков (символов)". Получается явная нелепость: "код — совокупность представителей разных предметов". В 'Толковом словаре по информатике" (М., 1991) сообщает­ся, что "код - множество слов в некотором алфавите", а знак — "отдельный символ алфавита". Выходит, что буквы "м" и "а" — это знаки, а слово "мама" — это код. Понятие "код" укоренилось в технике связи (телеграфный код, код Морзе), в вычислительной технике, математике, киберне­тике, информатике, даже в генетике (вспомним "генети­ческий код"). Характерно, что во всех случаях не требуется обращение к смыслу кодированных сообщений. Когда кодом называется естественный язык, учитывается внешнее сходство, а смысловая сторона игнорируется. В теории кодирования решаются проблемы оптимизации и помехо­защищенности кодов, а не проблемы их понимания. Можно человекочитаемый текст закодировать телеграфным кодом, и содержание текста при этом не изменится. Аналогично звуковую речь можно закодировать письменами. С извест­ными оговорками перевод трагедии Шекспира с английско­го языка на русский можно трактовать как перекодирова­ние. Во всех этих случаях происходит изменение внешней, материальной формы знака или текста, а внутренняя, смыс­ловая его сторона сохраняется постоянной. Трансформиру­ется "тело" знака, а не смысл его. Таким образом, не код — "совокупность знаков", а наоборот — текст или знак — последовательность кодов.

Теория кодирования входит в семиотическую проб­лематику, занимающуюся построением искусственных языков, машинным переводом, шифровкой и дешифровкой текстов. Ее предметом является план выражения знаков, г. е. чувственно-наглядные средства репрезентации пред­ставляемого знаком предмета, а не отношение обозначаемое — обозначающее, образующее план содержания знака. Именно такая позиция, как известно, свойственна математической теории информации К. Шеннона, которая, измеряя в битах количество информации, абстрагируется от ее смысла.

Сказанное позволяет разграничить коды, знаки, тексты следующим образом: знаки и тексты в качестве духовно-материальных единств имеют две стороны, или два плана: план содержания и план выражения; коды же плана содержания не имеют, они служат "строительным материалом" для плана выражения знаков и текстов. Оста­ется однако открытым вопрос о разграничении знаков и текстов. Чтобы найти семиотически приемлемое решение, обратимся к идеям одного из основателей глоссематики, замечательного датского лингвиста Людвига Ельмслева (1899—1965).

Вслед за Л. Ельмслевом[106] будем в плане содержания семиотических сообщений различать:

1) субстанцию плана содержания — аморфный, не­сформулированный замысел, мысленный образ будущего текста;

2) форму содержания — результат наложения на аморфный замысел структуры и выразительных возмож­ностей данного языка, формирующих мысль в границах лингвистической относительности Сепира — Уорфа.

В плане выражения обнаруживаются:

3) субстанция плана выражения — звуки, изо­бражения, пантомима и другие материальные носители сообщений;

4) форма плана выражения — фонетический состав разговорного языка, алфавит письменности, выразительные средства живописи, музыки, танца и т. п.

Получается таким образом 4 уровня семиотического континуума, из которых четвертый уровень — это коды, а третий — их материальные носители. Второй уровень — поверхностный смысл текста, представляющий собой сумму смыслов знаков, образовавших текст; первый уро­вень — глубинный смысл, исходный замысел автора, опре­деливший выбор знаков и способов кодирования. Соотно­шение между глубинным и поверхностным смыслами — это лингвопсихологическая проблема соотношения мысли и слова. Л. С. Выготский писал по этому поводу: "Мысль не есть нечто готовое, подлежащее выражению... Мысль есть внутренний опосредованный процесс. Это путь от смутного желания к опосредованному выражению через значения, вернее, не к выражению, а к совершению мысли в слове"[107]. Мысль, таким образом, рождается в результате опериро­вания субъективными, не доступными другим людям смыслами.

Отчетливо разграничены глубинные смыслы (мораль) и поверхностные смыслы (повествование) в баснях, прит­чах, поговорках. Любое художественно-литературное про­изведение обладает идейно-эстетическим замыслом, не сво­димым к сумме смыслов используемых знаков. Литератур­ная критика, кстати говоря, как раз занимается выявлением глубинных, а не поверхностных смыслов.

Теперь можно, наконец, предложить критерий разгра­ничения понятий "текст" и "знак". Знак — кодовое выраже­ние, обладающее только поверхностным смыслом (значе­нием). Например, взятое вне контекста слово с его словар­ным толкованием является подобным знаком. Текст — есть отдельный знак или (как правило) упорядоченное мно­жество знаков, объединенных единством замысла коммуни­канта и в силу этого обладающих глубинным смыслом. Именно отсутствие глубинного смысла разделяет текст и знак. Символы потому и считаются текстами, что они обла­дают глубинными, иногда мистическими смыслами. Текстом можно назвать роман, реплику в диалоге, стихо­творение, художественное полотно, инженерный проект, архитектурный ансамбль, пантомимический этюд, форте­пьянную пьесу, частушку и многое другое. Энциклопедия, собрание сочинений, сборник статей, библиографический указатель есть текст текстов, или супертекст, поскольку в них глубинные смыслы отдельных произведений организо­ваны согласно замыслу их составителей (создателей нового глубинного смысла). Объединив все мыслимые тексты и супертексты, можно придти к глобальному Тексту — абстракции структурализма. Итак, диапазон семиотическо­го континуума простирается от бессодержательного кода до глобального Текста.

 

Классификация знаков

 

Невозможно ориентироваться в семиотическом кон­тинууме, не располагая практически пригодной классифи­кацией знаков. Предлагаемые в литературе классификации знаков довольствуются тремя-четырьмя классами и не рас­крывают многомерность и противоречивое многообразие мира знаков. Попробуем преодолеть эти ограничения.

Знаки, как было сказано, используются в двух облас­тях духовной жизни общества: познания и коммуникации. В познании оперируют знаками-образами, воспроизводящи­ми отличительные признаки обозначаемого явления в силу причинно-следственной связи с ним. В коммуникации используют коммуникационные знаки, создаваемые спе­циально в ходе социально-культурной деятельности.

Знаки-образы подразделяются на симптомы (знаки-индексы) — наблюдаемые явления, свидетельствующие о наличии других, непосредственно не наблюдаемых явлений (дым — признак пожара, повышенная температура — при­знак болезни, народные приметы и т. д.) и модели — мате­риальные предметы или тексты (записи), воспроизводящие внешний вид или внутреннее устройство объекта с целью его познания. Модели в виде материальных предметов представляют собой копии (в том числе — фотографии), а текстовые модели — описания моделируемых объектов. В моделях-описаниях используются те же знаки, что и в ком­муникационных текстах, и таким образом познавательные знаки - образы сливаются с искусственными коммуника­ционными знаками. Собственно говоря, поверхностные смыслы текста моделируют глубинные его смыслы, так что всякий текст, а произведения искусства — прежде всего, правомерно считать моделью. Знаки-копии обладают доку­ментальным качеством и подобны вещественным символам.

Коммуникационные знаки делятся по способу вопло­щения на две группы: поведенческие, нестабильные, пред­ставляющие собой акты действия в реальном масштабе времени, и стабильные, документальные предметы, спо­собные сохраняться с течением времени. Устная речь и исполнительское искусство пользуются поведенческими знаками, а письменная речь и изобразительное искусство — знаками документальными.

Кроме того, коммуникационные знаки можно поде­лить на:

а) одиночные, единичные знаки-символы, например, обособленные жесты (не пантомима или жестикуляция, а отдельный жест), вещественные символы типа амулета, обручального кольца, фирменного знака, государственной символики, музейного экспоната;

б) языки — знаковые системы, в которых из кодов (букв, цифр, условных обозначений) при помощи грамма­тических правил строятся осмысленные лексические еди­ницы и предложения. Язык задается в виде кодов — члено­раздельных звуков (фонем) или алфавита букв (графем) и правил оперирования с кодами — грамматики (синтаксис Языки делятся на естественные (русский, английский т. д.) и искусственные — химические символы, дорожные знаки, ноты, языки программирования, языки международного общения типа эсперанто, идо, интерлингва. Отличие одиночного знака от языка состоит в том, что первый находится вне грамматики, а второй включает в свой состав некоторую простую или сложную грамматику.

Этнографы и культурологи давно обратили вни­мание на специфические отличия коммуникационных зна­ков, используемых в разных культурах. Для учета этих от­личий было введено понятие язык культуры, под которым понимается "совокупность всех знаковых способов вер­бальной и невербальной коммуникации, которые объекти­вируют культуру этноса, выявляют ее этническую специ­фику и отражают ее взаимодействие с культурами других этносов"[108]. На стыке этнографии и семиотики образовалась этносемиотика, предметом которой является язык культуры. На рис. 4.1 приведена классификация знаков и языков, обобщающая сказанное.

 

Семантический треугольник

Как мы отмечали уже, вторым источником образо­вания семиотики, помимо лингвистики, послужила фило­софия, точнее, логика. Мысль и слово, понятие и имя всегда привлекали и философов, и лингвистов. Как возникает единство членораздельных звуков и психических образов. Каким образом предметы окружающей действительности и субъективные переживания человека обретают словесное выражение? Молодой А. Ф. Лосев афористично ответил в одном из своих сочинений 20-х годов: "Вещь имеет смысл. Смысл оформляется в определенное понятие. Понятие оформляется в выражение. Выражение делается словом"[109]. Однако "закрыть вопрос" не удалось. Напротив, "поворот к языку" стал характерной особенностью философии XX века, когда ведущих мыслителей серьезно обеспокоил тот факт, что "мы не понимаем логики нашего языка" (Л. Витгенштейн). В конце 60-х годов И.С. Нарский констатировал: "Проблема значения принадлежит к наиболее важным и интересным в философском отношении проблемам нашей эпохи и является одной из самых спорных в совре менной философской литературе"[110]. Поиском логически непротиворечивого языка занялась ана­литическая философия — авторитетное направление западноевропейской философской мысли, представленное именами Б. Рассела, Л. Витгенштейна, Р. Карнапа, Дж. Мура, М. Шлика, У. Куайна и др. Язык стал рассма­триваться не как привычное

            

                              Рис. 4.1. Классификация языков

средство для сообщения результатов философствования, а как привлекательный предмет философствования. На первом "романтическом" этапе аналитической философии, когда она формировалась под знаменем логического позитивизма, существовала уве­ренность, что опираясь на аппарат математической логики, можно распознавать истинные утверждения и отсеивать ложные, превращая философию в стройную дедуктивную науку, очищенную от дезориентирующей метафизики.

После того, как утопическая программа логического позитивизма потерпела фиаско, аналитическая философия сосредоточилась на изучении "стихии обыденного естественного языка", сблизившись со структурной лингвистикой. Вот здесь-то и вышла на первый план проблема значения, изучение которой уже имело продолжительную историю в семиотических учениях. Пожалуй, наиболее заметным достижением явился так называемый "семантический треугольник", введенный в научный оборот американскими семиотиками С.К. Огденом и И.А. Ричардсом в их книге с характерным названием "Значение значения: Иссле­дование влияния языка на мышление и научный символизм", опубликованной в 1923 году. Треугольник Огдена-Ричардса представляет собой удачную модель взаимосвязи трех главных логико-лингвистических категорий: 1) данный в ощущениях объект реальной действительности, именуемый в логике "денотат", а в лингвистике "референт"; 2) возни­кающий в сознании людей мысленный образ (психо­логическое представление) о данном объекте, которое в логике называется "понятие" или "концепт", а в лингвистике "значение" или "смысл"; 3) принятое в человеческом обществе наименование объекта — "имя" (слово, лексема). На рис. 4.2. воспроизведен прославленный треугольник с некоторыми дополнениями.

 

             Рис. 4.2. Семантический треугольник

 

Одно из достоинств семантического треугольника состоит в том, что он наглядно показывает структуру знака: единство духовного плана содержания и материального плана выражения. Введенное Ф. де Соссюром отношение "означаемое — означающее" соответствует отношению "денотат — знак", и именно это отношение называется се­мантическим. Существует мнение, что семантическое отношение — это отношение между планом выражения и планом содержания знака, т. е. отношение "имя — значение". Это мнение непродуктивно, поскольку значение нельзя мыслить в отрыве от денотата, обозначенного знаком.

Семантический треугольник хорошо выполняет свои иллюстративные функции, когда в качестве знака выступает полнозначное слово (лексема). Слово в тексте, помимо лексического значения (концепта), приобретает граммати­ческое значение (род, число, падеж существительных, глагольные формы и т. д.). Грамматические значения, наряду с лексическими, входят в план содержания речи и фиксируются при помощи суффиксов, окончаний (как говорят лингвисты, — морфов) в плане выражения. Грам­матические отношения плохо вписываются в семантический треугольник, но упускать их из виду ни в коем случае нельзя.

Теперь можно дать семиотическую (логико-лингви­стическую) дефиницию коммуникационного знака: комму­никационный знак есть социально признанное единство значения и имени, т. е. содержания и выражения. Условие социального признания, или конвенциональности[111], обеспе­чивает понятность знаковых имен для реципиентов.

Приведенную выше дефиницию нельзя распространить на знаки-образы, не обладающие конвенциональностью; следы, гром или шелест листвы выполняют роль познавательных знаков, но коммуникационными знаками не являются.

Всякий коммуникационный знак можно трактовать как Минимальный текст или элементарное осмысленное сообщение, образно говоря, знак-атом социальной комму­никации. Может быть сообщение, состоящее из одиночного символа или языкового знака, но сообщения менее одного знака быть не может, ибо в нем не будет значения (плана содержания).

Семантический треугольник, благодаря своей нагляд­ности, позволяет изящно сформулировать понятие синони­ма: разные имена, имеющие одинаковый денотат; или омо­нима: имя, имеющее несколько различных денотатов. Полезно использовать модель семантического треугольника для уяснения более сложных семиотических и гносео­логических проблем:

1. Что первично: мышление или речь? Осново­положник современного языкознания В. Гумбольт (1767—1835) утверждал, что понятие предшествует слову, ибо в противном случае у слова нет значения. Таким образом развитие языка шло, по его мнению, в направ­лении: денотат —концепт — имя. А.А. Потебня (1835— 1891), выдающийся отечественный лингвист XIX века, считал, что "мысль вскормлена словом" и исторически действовала цепочка: денотат — имя — концепт. Дис­куссия о связи речи и мышления продолжается до сих пор, но вряд ли можно отдать абсолютное предпочтение той или иной точке зрения. Денотативное мышление по вектору "денотат — имя" свойственно примитивному сознанию, скользящему по поверхности явлений. Углубление в сущность окружающей действительности влечет обогаще­ние психического мира, для словесного выражения кото­рого требуются новые имена формирующиеся по вектору "концепт — имя". Получается, что внутри семантического треугольника возможны два противоположно направленных пути от денотата к имени, которые не исключают, а дополняют друг друга.

2. Текстовой треугольник. Семантический треуголь­ник относится обычно к лексическому уровню, т. е. к словам естественного языка, но можно его распространить на текстовый уровень, где знак представляет собой символ, аллегорию или художественное произведение. Здесь, по­мимо конвенциально связанных с данными именами концептов (поверхностного смысла), появляется дополни­тельно глубинный смысл, который соотносится с денота­том, являющимся не отдельным предметом, а предметной ситуацией. В результате знаковый семантический треуголь­ник преобразуется в текстовой треугольник (см. рис. 4.3).

   

     Рис. 4.3. Текстовой семантический треугольник

 

3. Сущность авангарда как радикально-нигили­стического течения в литературе и изобразительном искус­стве начала XX века хорошо иллюстрируется в терминах семиотики.

Вечным проклятием общедоступного языка является его банальность. Для того, чтобы коммуникант и реципиент понимали друг друга, они должны соблюдать языковые конвенции, т. е. находиться в рамках когда-то и кем-то установленных грамматических правил и лексического состава. Авангардисты заявили протест против традицион­ных языковых условностей, рассматривая их как произ­вольные ограничения свободы самовыражения художника. Они отказывались выражать свои новаторские концепции обыденными именами, взятыми "напрокат" из языкового фонда, и отстаивали свое право на использование собст­венных, изобретенных ими имен. Русские футуристы Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников особенно решительно разрушали традиционный семиозис. В своих манифестах "Пощечина общественному вкусу", "Слово как таковое" они предписывали творить слова произвольно, ибо будетляне-речетворцы должны уничто­жить прежний застывший язык и пользоваться разруб­ленными словами, полусловами, чтобы выразить стре­мительность современности.

Особенно показательна идея заумного языка, зауми. Заумь — это означающие без означаемых, т. е. имена, соз­нательно оторванные от денотатов, дабы полнее раскрыть глубинные смыслы художника. В зауми не концепты выражаются в именах, а имена обуславливают концепты. Для футуристов исходной точкой творчества является не мысль, ищущая своего выражения, а звуковой арсенал (фонетика) языка, порождающая заумные конструкции в сознаниях коммуниканта (поэта) и реципиента. Класси­ческий семантический треугольник как бы инвертируется, и его исходной вершиной становится не денотат, а имя. Заумь мыслилась как реконструкция первоначальной (истори­чески и индивидуально) формы поэтического слова. Примером заумной поэзии может служить строка Алексея Крученых "Дыр бул щыл", которая родилась в итоге усилий¹ по вытравливанию "грязных клейм здравого смысла и хорошего вкуса" ради "зарниц новой грядущей красоты самоценного (самовитого) слова". Давид Бурлюк расшиф­ровал эту футуристическую криптограмму следующим образом: "Дырой будет уродное лицо счастливых олухов".

Творческие поиски поэтов-футуристов чудесным образом совпали с исканиями художников-авангардистов, отвергавших сюжетную и тематическую заданность и стремившихся узреть формы, выходящие за пределы естественных форм. Нельзя отрицать, что "семиотические игры" футуристов и авангардистов создали новые перспективы для словесного, художественного, музы­кального творчества, которые постепенно получают при­знание.

4. Коннотация. Термин "коннотация" (соозначение) был предложен знаменитым английским логиком Д.С. Миллем (1806—1873) в дополнение к принятому в логике термину "денотация" (означение). Денотат обычно мыслится как объект, а коннотат — как свойство, в принципе независимое от денотата. К примеру, в языке встречаются слова, не имеющие денотата, но имеющие коннотацию — совокупность известных свойств, например, "русалка", "единорог". Коннотация отражает свойства, выявленные в денотатах мыслящим субъектом, ассоцииро­ванные с данным денотатом и выражающие эмоциональное отношение субъекта к денотату. Так, в слове "лачуга" содержится денотативный концепт "дом", "жилище" и коннотативное значение "скверный, маленький". Денотативные концепты входят в общее языковое сознание социума, а коннотативные концепты (коннотаты) относятся к групповому или индивидуальному сознанию[112]. Поскольку коннотация играет важную роль в знаковой деятельности людей, желательно включить ее в семантический треуголь­ник Огдена-Ричардса, который приобретает форму четырех­угольника (см. рис. 4.4).

 

        Рис. 4.4. Семантический четырехугольник

 

Рис.4.4. показывает, что под действием субъективных коннотатов общеязыковой денотативный концепт видо­изменяется, что приводит к изменению имени. Поскольку у разных субъектов могут быть разные коннотации относи­тельно одного и того же денотата, изменения имен далеко не совпадают (один и тот же дом может называться то "лачуга", то "дворец").

Понятие коннотации имеет важное значение для ана­лиза коммуникации в современном обществе, состоящем из различных социальных групп (слоев, классов). Социальные группы имеют субъективно окрашенное групповое сознание и могут создавать свою своеобразную субкультуру. Груп­повые ценности, симпатии и антипатии, установки, идеалы и прочие духовные образования группового сознания будем именовать коннотатами. Коннотаты, воздействуя на кон­цепты национального языка, приводят к образованию социолектов. Есть социолекты, обладающие собственным лексическим запасом, например, терминология науки или язык преступного мира. Чаще всего социолект строится. путем переосмысления общеязыковых имен и выражений. В результате происходит расслоение национального языка на множество социолектов, выражающих мировосприятие того или иного класса, социальной группы, литературного направления, партии, общественного движения и т. д. Допустим, такие слова, как "демократия", "гласность", "равенство", "патриотизм", "права человека", "рынок" имеют разное ценностно-ориентационное содержание в лекси­коне — социолекте разных российских политиков, органов печати, телевизионных программ. Социолект выступает в качестве своеобразной идеологической призмы, побуждая индивида видеть, понимать и оценивать реальную действи­тельность в определенном свете и под определенным углом зрения.

Коннотативные значения приобретаются не только политическими выражениями, но и научными терминами, языками искусства (в зависимости от школы, течения, направления), даже словами обыденной речи и предметами обихода (одежда, мебель, утварь и пр.). "Модность", "престижность", "архаичность" и т. п. — это выражение не денотативных, а коннотативных значений. В отличие от денотации, коннотация быстро изменяется, непредсказуемо возникает и исчезает; она не фиксируется в толковых словарях, но играет важную роль в социальной комму­никации. Вполне очевидно, что все типы коммуника­ционных знаков (см. рис. 4.1) способны воспринимать коннотативные значения.

Обращение семиотики к коннотативным значениям позволяет включить в ее сферу, помимо знаков, непосред­ственно осознаваемых и сознательно используемых людь­ми, также знаки укорененные в сфере социального бессоз­нательного, к которой никогда не обращались классическая лингвистика или логика.