Лекции.Орг


Поиск:




Сын за отца не отвечает» ( или все же отвечает)? 4 страница




Теперь постараемся понять, какие условия способствовали внезап­ному появлению сталинской концепции «практики», и какие - сохра­нению ее притягательности для наследников Сталина по сей день. В 1929-1931 гг. сталинская когорта ощущала воистину отчаянную по­требность в магической поддержке со стороны науки, а также необхо­димость в мгновенной трансформации «буржуазной интеллигенции» в «красных спецов». Они считали, что обе эти цели могут быть дос­тигнуты при помощи одного-единственного приказа интеллигентам: дайте стране то, что ей нужно для социалистического строительства, и сделайте это сейчас же. Если вы - истинные красные «спецы», вы должны учиться на героических деяниях масс (в интерпретации Мар­кса, Энгельса и Ленина, и особенно, в интерпретации современных мастеров практических свершений, Центрального Комитета и лично товарища Сталина). Именно из этих священных источников должны были черпать настоящие красные специалисты уроки практики; на основе этих уроков они должны были создавать единую, практически полезную систему научных знаний - систему, которую обещали и не могли создать псевдомарксисты 20-х гг., ожидавшие, что она вырас­тет из академической теории.

Таким образом, ученым предписывалось руководствоваться стран­ной смесью схоластики и прагматизма, что должно было служить до­казательством их лояльности. Они должны были извлекать истину из священных текстов, но при этом истолковывать их в соответствии с совершенно несхоластическим критерием истины: практической по­лезностью. Конкретные формы этой практической пользы, в свою очередь, определяли те, кому в данный момент принадлежала власть, -политические властители, выстроенные в строгом, но неустойчивом из-за постоянных репрессий иерархическом порядке во главе со Ста­линым. Оказавшийся у власти в данной сфере царек или его сатрап Читали своим правом и обязанностью указывать ученым, являются ли идеи последних истинными или нет. Именно это и определяло зиг­загообразный, причудливый рисунок партийной линии во многих областях науки. Отсюда и столь разная степень партийного вмеша­тельства в разные научные сферы: интенсивная в одних случаях, слабая или даже близкая к нулю в других. Страх перед непоследователь­ностью - не царское дело.

Каждая область науки могла бы поведать свою собственную исто­рию конфликтов между политической властью и ведущими учеными. Тем не менее, здесь можно выделить несколько типичных моделей. В естественных науках советские политические власти проявляли готов­ность предоставить научным работникам автономию де-факто, даже если в принципе они такую автономию отвергали. Биология была ярким исключением, и на примере данного исключительного случая мы можем проследить, как социальные условия определяли сталинис-тские взгляды на связь между практикой и научной сферой [24]. Сель­скохозяйственный кризис, сопровождавший коллективизацию, озна­чал, что биологическая наука не оправдала надежд вождей на огром­ную практическую выгоду. Когда острый сельскохозяйственный кри­зис перешел в хроническую стадию, хронической стала и склонность руководства прислушиваться к мнению шарлатанов, которые высме­ивали подход «буржуазной» биологии и обещали добиться выдаю­щихся результатов на основе внедрения новаторской, уникально со­ветской «агробиологии». Устойчивость этого заблуждения - оно про­держалось с 30-х до середины 60-х годов - свидетельствует об огром­ном влиянии сталинистского своеволия на менталитет советских вож­дей. Финальный отказ же от этой иллюзии и отсутствие подобных иллюзий в области других естественных наук демонстрируют, в ко­нечном счете, что подспудно «практический критерий истины» пони­мали в более реалистичном ключе, чем это позволяла декларировав­шаяся формула, молчаливо признавая, что есть объективные крите­рии истины, и что они выше мнения вождя. Выражая ту же мысль ко­роче (и отдавая дань сталинистскому менталитету), можно сказать так: познание мира можно поставить под контроль политической власти, но такой способ познания будет чересчур экстравагантным и расто­чительным.

Теория, говорил Сталин, руководит практикой, но практика опре­деляет истинность теории. Одни теоретики могут увидеть в этом выс­казывании пример обратной связи, другие - порочный круг. С точки зрения сталинизма речь здесь идет о прагматическом здравом смысле, о «примате практики», что в рамках сталинистской практики означает признание необходимости использования научных знаний в сфере дис­циплин, связанных с изучением человека, но в то же время - и о необходи­мости подчинения этих знаний партийному контролю. Советские поли­тические вожди и находящиеся у них на службе функционеры-идеологи по-прежнему настаивают на этом парадоксе, хотя и без ссылок на Стали-ца. В отличие от естественных наук, сфера наук о человеке постоянно порождает конфликты, а отделение авторитета науки от политической власти не произошло здесь до сих пор, ибо и политические вожди, и профессиональные ученые претендуют на некое исключительное по­нимание одного и того же объекта: человека. Наша задача состоит в том, чтобы определить, каким образом советские вожди трактуют «практич­ность» в таких областях, как экономика или психология, лингвистика или медицина, как воспринимают позицию властей специалисты в обла­сти этих наук, и как обе стороны влияли здесь друг на друга.

Поначалу представляется невозможным обнаружить в действиях вождей какую-либо логическую последовательность. Когда начина­ешь думать о том, каких только позиций они не занимали в отноше­нии самых разных академических дисциплин в тот или иной период советской истории, то вначале кажется, что единственным устойчи­вым принципом здесь всегда было самодурство, следование автори­тарным капризам. В лингвистике, например, бюрократы-идеологи в 20-е годы поощряли активную дискуссию, а затем, в 30-е, положили ей конец, осудив «формализм» и благословив эксцентрический редукционизм пожилого грузинского филолога Н.Я.Марра (1864-1934) [25]. Языки были отнесены к «надстройке» общества; таким образом, раз­витие языка ставилось в прямую зависимость от эволюции обществен­ных систем. В 1950 году сам Сталин неожиданно объявил о резком изменении позиции в этом вопросе: ученики Марра лишились под­держки властей, и ее получили филологи-традиционалисты, утверж­давшие, что эволюция языка - это достаточно автономное явление. Сталин подвел под их позицию свое обоснование, вынеся язык и на­уку за рамки общественной «надстройки», зависящей от «базиса». С того момента в советской лингвистике доминировала традиционная филология. Деятельность советских лингвистов даже можно назвать робко-консервативной: смелые теоретические дебаты западных линг­вистов отзывались в СССР лишь слабым и запоздалым эхом [26].

Сталин утверждал, что сумел выявить практическую связь между соперничающими теориями лингвистики и соперничающими форма­ми политики в отношении языков в многонациональном государстве. Представление, что язык является функцией эволюционирующих об­щественных систем, Сталин связывал с программой подавления всех языков Советского Союза, за исключением русского. И наоборот: признание автономного характера лингвистического развития, по Сталину, предполагало терпимость к языкам национальных мень­шинств [27]. В глазах стороннего наблюдателя сталинские корреляции выглядят весьма неубедительно. На практике проводилась одна и та же политика - чуть прикрытая русификация, и проводилась она без какой-либо серьезной теоретической дискуссии, независимо от того, какая школа доминировала в области академического изучения языков.

Наиболее странной и даже неуместной чертой сталинского вмеша­тельства в научные дела было осуждение им политического вмеша­тельства в науку как такового. Сталин обвинил школу Марра в уста­новлении диктатуры, «аракчеевского режима» в лингвистике и кос­венно призвал ученых ко всеобщему восстанию против этой диктату­ры: «Общепризнанно, что никакая наука не может развиваться и пре­успевать без борьбы мнений, без свободы критики. Но это общеприз­нанное правило игнорировалось и попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых руководителей, которая, обезопасившись от всякой возможной критики, стала само­вольничать и бесчинствовать» [28]. Научная пресса послушно возли­ковала, услышав о таком благословении свободы мысли, но лишь не­сколько смельчаков действительно этим воспользовались, бросив вызов аракчеевым, властвовавшим в тех или иных научных дисцип­линах; и, конечно же, никто не попытался обратить поразительный либерализм Сталина против него самого - великого вождя всех мел­ких аракчеевых.

Напротив, в реальной действительности в психоневрологических науках пик вмешательства со стороны политических властей совпал со сталинским выступлением в защиту свободы мысли. Летом 1950 года, в то самое время, когда Сталин бросил весь свой неоспоримый авторитет на борьбу с социологическим редукционизмом «аракчеевс­кого режима» в лингвистике, его идеологическая бюрократия оказы­вала мощную поддержку физиологическому редукционизму «учения Павлова». На широко разрекламированных в печати «возрожденчес­ких» собраниях осуждению подвергались ученые, которые лишь на словах поддерживали «учение Павлова», а в действительности разра­батывали новые идеи, подозрительно напоминавшие идеи их запад­ных коллег. В число этих грешников входили почти все психологи и психиатры Советского Союза, а также большинство советских ней-рофизиологов. включая большинство видных учеников самого Пав­лова. Всем им было приказано публично покаяться и вернуться к ори­гинальному учению Павлова, очищенному от примесей последующих достижений нейрофизиологии, не говоря уже о конкурирующих «уче­ниях», трения между которыми и определяют историю психологии [29].

В начале 50-х годов казалось, что все школы психологии, а может быть, даже и сама эта наука, вот-вот будут запрещены и заменены псевдонаукой, известной как «изучение высшей нервной деятельнос-д1». Совершенно ясно, что это была псевдонаука, поскольку к концу 50-х годов, лишившись мощной политической поддержки, она посте­пенно угасла. Кроме того, она так и не получила независимой интел­лектуальной поддержки со стороны самих ученых, поскольку не соот­ветствовала ни одной из излюбленных ими исследовательских стра­тегий - ни психофизическому параллелизму, ни строгому неврологи­ческому редукционизму. Для комбинированного изучения психичес­ких и нервных процессов возникла и успешно развивалась новая дис­циплина, «нейропсихология», но не допускающее отклонений «уче­ние» Павлова запрещало любую концепцию психических процессов. В начале 50-х годов пионер русской нейропсихологии А.Р.Лурия (1902-1978) счел своим долгом отречься от собственной работы. Он пытался установить точную связь между конкретными формами психических расстройств и конкретными формами дефектов мозга, но, по его соб­ственному признанию, это было недопустимо, ибо предполагало на­личие «непространственных» психических процессов. Лурия факти­чески так и не отказался от своей работы в этой области и к концу 50-х годов почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы прекратить «са­мокритику» и снова начать активно публиковаться. Тем не менее, налет защитного лицемерия, выражавшегося в ненужных реверансах в сторону павловского «учения», до последнего момента прогляды­вал в работах ученого [30].

С другой стороны, «изучение высшей нервной деятельности» не могло быть и серьезным образцом неврологического редукционизма, поскольку павловские концепции нервных структур и функций уже тогда безнадежно устарели. Более того, откровенный редукционизм шел вразрез с марксистскими канонами. Возможно, наиболее абсурд­ной чертой кампании в защиту оригинального павловского учения было ритуальное осуждение редукционизма, рефреном проходившее через требования возродить редукционизм самого Павлова. Советс­кие марксисты настойчиво утверждали, что понять человека можно не путем изучения его нервной системы, а через изучение систем об­щественных. Поэтому фундаменталисты-павловцы создавали так мно­го шума вокруг невнятных упоминаний их учителя о некой «второй сигнальной системе», которую он изобрел специально для тех немногих случаев, когда ему приходилось признать невозможность сведе­ния языка и мышления к условным рефлексам. Никто так и не смог отыскать этой второй сигнальной системы у реальных животных, как, впрочем, и первой сигнальной системы, которая была неврологичес­кой гипотезой Павлова, призванной объяснить существование услов­ных рефлексов.

В действительности советские исследователи практически и не пытались обнаружить ни ту, ни другую «сигнальную систему» [31]. боясь развеять чары устаревших гипотез. Идеи Павлова перестали быть направляющей силой в научных исследованиях и в мышлении' они стали мифами, объектами для почитания и остаются таковыми до сих пор. Бессмысленно было (и по-прежнему бессмысленно) зада­вать вопрос, в какой степени они соответствуют основным идеям Маркса, поскольку последние также уже давно перестали быть про­сто идеями. «Павловские сессии» 1950-1951 гг. довели раздражающий сознание парадокс до воистину мучительного предела. Там были рез­ко осуждены любые попытки отделить священную доктрину от «зем­ных» исследований ученых, хотя современное мировоззрение требует такого отделения. Священная доктрина и повседневная исследователь­ская работа должны быть защищены друг от друга; именно этого до­бивался Галилей, и именно с этим согласились - с большим запозда­нием и с еще большей неохотой - традиционные церкви. Признание того, что глубоко почитаемое «учение» не может противостоять на­тиску критического мышления, всегда унизительно, особенно, когда это «учение» почитается в качестве науки (как это происходит в Со­ветском Союзе).

К середине 50-х годов советская идеологическая бюрократия вновь стала разрешать то молчаливое разделение вероисповедания и мыш­ления, которое возникало в психоневрологических науках в 20-е годы. Николай Бухарин, бывший тогда ответственным за официальную идеологию, невольно положил начало этому «бесшумному» разделе­нию. Ведя полемику, направленную против антисоветских и антимар­ксистских заявлений Павлова, Бухарин торжественно благословил его «учение» в целом [32]. Бухарину импонировал старомодный редукии-онизм Павлова. Он просто игнорировал те глубокие расхождения в сфере психоневрологических наук, которые вызвали критику в адрес Павлова со стороны его ученых коллег (включая то меньшинство, которое проявляло интерес к марксизму). Такие незаурядные психо­логи-марксисты. как Л.С.Выготский (1896-1934), пошли на смягчение своей критики из уважения к несложному бухаринскому догмату веры: «Учение Павлова является орудием из железного инвентаря материа­листической идеологии» [33]. Одним словом, еще в середине 20-х го­дов Выготский и другие представители его школы когнитивной пси­хологии выработали у себя привычку формально отдавать поверхностную дань уважения Павлову, в то же время игнорируя его «учение» в своей практической научной деятельности.

Бухарин пал, но даже после его падения идеологи-бюрократы про­должали настаивать на поклонении Павлову, в особенности после 1935 года, когда старый ученый изменил свое отношение к «великому экс­перименту» (так называли советский режим сочувствовавшие ему сци-ентисты), благословив его незадолго до своей смерти. С этого момен­та идеологическая бюрократия стала превозносить павловский мате­риализм без всяких оговорок: из материализма механистического он превратился в диалектический. Суровый выговор получили те пав-ловцы, которые пытались адаптировать исследовательскую страте­гию учителя к современным достижениям науки о мозге, поскольку такая адаптация влекла за собой пересмотр оригинального «учения» [34]. Упреки такого рода достигли апогея абсурдности во время «пав­ловских сессий» 1950-1951 годов, а затем постепенно стихли, что по­зволило физиологам-павловцам возобновить процесс приведения сво­их взглядов в соответствие с достижениями мировой науки. Но от­крытая, серьезная критика «учения» Павлова по-прежнему остается табуированной; соответственно создаются препятствия и на пути твор­ческого развития павловских идей. Наиболее амбициозная попытка показать, как взгляды Павлова можно трансформировать в современ­ную теорию «эволюционирующего мышления», была предпринята недавно нью-йоркским последователем русского ученого [35]. Тот, кто следит за научными дебатами о марксистской социальной теории, за­метит аналогичный парадокс. Дебаты эти ведутся на Западе. В них не вносят сколько-нибудь серьезного вклада коммунистические страны, то есть те страны, где облеченные властью истуканы-прагматики от­странили Маркса от научных дискуссий, водрузив его голову на то­темный столб среди истуканов своих предков.

Это одновременное унижение живущих ныне ученых и многоува­жаемых покойников вызывало и по-прежнему вызывает многочислен­ные гневные отповеди и ироничные насмешки, но не получает дос­тойного объяснения. Правдоподобное объяснение должно обязатель­но учесть и то постоянно наблюдающееся противоречие, с которым не под силу справиться ни проповеди, ни сатире. Коммунистические вожди непоследовательны в своем отношении к наукам о человеке: здесь они не являются ни последовательными сторонниками авторитарного вмешательства, ни последовательными фундаменталистами. Можно, конечно, составить список шокирующих примеров диктаторского вме­шательства в научные дела, но одновременно можно составить и другой - менее сенсационный, но более обширный - список, демонстрирующий факты постоянных компромиссовмежду коммунистическими правителями и учеными мужами в области наук о человеке.

В то же самое время, когда Ленин и его соратники изгнали из стра­ны 161 ученого, - в эту группу входили философы и теоретики в обла­сти общественных наук, например, знаменитый социолог П.А.Соро­кин (1889-1968), - они умоляли Павлова остаться в России, хотя этот ученый открыто выражал свою неприязнь к большевистскому режи­му и публично высмеивал марксистов: ученый-физиолог, вынашивав­ший стратегию создания науки о поведении человека, считал маркси­стов своими конкурентами, стоящими на псевдонаучных позициях [36]. И случай с Павловым не был единственным. В 1923-1924 годах, когда два эмиссара идеологической бюрократии ошеломили участников первых послереволюционных конгрессов психологов и неврологов своими призывами трансформировать данные дисциплины в соответ­ствии с принципами марксизма, практически все выступающие откло­нили это требование (одни - прямо, другие - более дипломатично), но лишь немногие из них пострадали за свои выступления и были в пока­зательном порядке смещены с академических постов [37]. По сей день в советской психологии господствует когнитивная школа Выготского, которая не может открыто признать свое происхождение от гештальт-психологии или свое близкое родство с теорией Пиаже и обязана вмес­то этого лицемерно поклоняться Павлову и изрекать марксистские ло­зунги, осознавая невозможность следовать им на практике [38].

Примеров аналогичных нелепостей можно привести так много и практически во всех сферах научных исследований, связанных с изу­чением человека, что аномалия становится нормой. В своих взаимо­отношениях с различными профессиональными сообществами, зани­мающимися проблемами человека, коммунистические чиновники по­стоянно демонстрировали как властность, так и гибкость; как подо­зрительность, так и доверчивость; как грубую нетерпимость, так и проницательную терпимость. Со своей стороны, специалисты-ученые демонстрировали образец сговорчивой принципиальности. Сгибаясь под изменчивыми порывами ветра, они умудрялись оставаться дис­циплинированными учеными мужами.

Убежденность вождей в прагматичности своего поведения - вот та нить, которая вела их сквозь этот лабиринт противоречий. Мы. сто­ронние наблюдатели, можем воспользоваться этой путеводной нитью. но только если будем постоянно помнить о коренной двусмысленнос­ти прагматизма, включая и его коммунистические варианты. Поня­тие «практика» не имеет единственного, очевидного значения; в дан­ном случае речь не может идти даже о какой-либо логически последовательной системе значений.Самые последовательные попытки упо­рядочить значение понятия «практика» сводятся на нет современным культом технологий. Приверженцы этого культа воображают, что знания в области технологий являются всеобъемлющим критерием практичности в сфере наук о человеке: понимание сводится к утверж­дениям экономистов, что они владеют технологией государственного планирования; к утверждениям психологов, что они овладели техно­логией воспитания детей или контроля над поведением взрослых; к утверждениям врачей, что в их руках - технология предотвращения или лечения болезней. Такой техницизм вдвойне обманчив. В сфере наук о человеке роль базисных ценностей всегда была гораздо важнее любых технологий, и зачастую невозможно отделить пропаганду та­ких ценностей от заявлений о наличии тех или иных технологий. Не­сомненно, что советские вожди крайне чувствительны - многие назва­ли бы это неистовой гиперчувствительностью - к старомодному, пе­регруженному абстрактными ценностями понятию практичности: тому пониманию, которое имели в виду, говоря о «практическом суж­дении», Кант и Уильям Джеме. Но советских вождей также привлека­ют и утверждения о некой чисто технологической практической цен­ности наук о человеке, и, подобно большинству современных людей, они умышленно закрывают глаза на те противоречия, которые воз­никают, когда оценочные суждения маскируют культом технологий.

Эту фундаментальную амбивалентность и эту умышленную сле­поту мы должны постоянно учитывать, если стремимся понять запу­танную, парадоксальную историю официального отношения к наукам о человеке. В различных контекстах противоположные друг другу представления о практичности не только восстанавливали политиков против ученых, но и заставляли их бросаться из одной крайности в Другую. Снова и снова они шли нетвердой походкой по зигзагообраз­ному маршруту - от наивной веры в технологию к гневному разоча­рованию в ее могуществе, а затем вновь возвращались к техницистской вере, но уже на более низком уровне, ведя эту веру под уздцы и надев на нее шоры. Наиболее абсурдным поворотом во всей этой ис­тории стала недавняя попытка возвысить технологические знания до Уровня идеологической надстройки, одновременно оставив их в со­ставе материального базиса - продемонстрировать, что технологии являются постоянно совершенствующейся производительной силой и, Одновременно, частью окаменевшей марксистско-ленинской доктрины, оправдывающей существующий порядок именем науки.

Достаточно очевидным примером является здесь история индуст­риальной психологии. Направление это получило официальную поддержку в 20-е годы (тогда оно обозначалось заимствованным из не­мецкого языка словом «психотехника»), но уже в 30-е годы оно было практически запрещено, поскольку в период принудительной индуст­риализации его стали воспринимать как скрытый вызов политичес­кой власти. Дерзость психотехников наиболее ярко проявилась в их попытках определить точные критерии усталости и таким образом дать руководящим работникам знать, где тот предел, за которым даль­нейшее увеличение затрат рабочей силы повлечет снижение произво­дительности труда. Начиная с 50-х годов к возрождению «инженер­ной психологии» стали относиться терпимее; теперь ключевую тер­минологию заимствуют из английского языка, поскольку она созда­вала дымовую завесу из неопределенностей и двусмысленностей и смяг­чала возможные противоречия между психологами, предлагавшими внедрять на практике соответствующую экспертизу, и все тем же на­стойчивым требованием «единоначалия» со стороны чиновников [39].

Начиная с 60-х годов инженерную психологию «повысили в зва­нии» - вместе со всеми другими видами технологических исследова­ний - посредством создания новой, более высокой по рангу дисципли­ны, своеобразного светского эквивалента теологии; для ее обозначе­ния было изобретено и пущено в обращение новое слово: «науковеде-ние». Новая дисциплина проповедует сакральную общность знаний, что роднит самого скромного специалиста с политическими вождя­ми, осуществляющими руководство в соответствии с неким невероят­но возвышенным «учением». Наука, понимаемая как совокупность прикладных исследований, объединяет оркестрантов с дирижером, руководящим исполнением музыки согласно великой партитуре, со­зданной гениальными покойниками. Я не изобрел эту метафору; я просто перефразирую первый параграф первого выпуска журнала «Научное управление обществом», который начал издаваться в 1967 году как главный печатный орган нового светского богословия [40]. Журнал этот помещает на своих страницах материалы, исходящие непосредственно из Академии общественных наук при ЦК КПСС. -ошеломляющий набор проповедей, выдаваемых за научный анализ. В его публикациях абсурдность соперничает с банальностью, и в обо­их случаях авторы из трусости или по своему невежеству избегают обсуждения опасных вопросов. Например, вступительная метафора. использующая образ оркестра, была заимствована из «Капитала» без всякого учета той горькой иронии, которая звучала в оригинальном высказывании Маркса, сравнивавшего дирижирование оркестром и регламентацию труда, отчуждаемого ради получения прибыли.

Извилистый путь, проделанный советской педагогической психо­логией, во многом похож на судьбу индустриальной психологии, но еще более показателен, поскольку здесь ситуацию значительно ослож­нял ценностный фактор, придавая ей болезненную остроту. Профес­сиональный жаргон, описывающий то, что приветствовалось в 20-е годы, подвергалось осуждению в 30-е и робко начало возрождаться с 50-х, лишь намекает на наиболее значимые вопросы. «Педология», то есть междисциплинарные исследования развития ребенка, получив­шие широкое распространение в 20-е годы, была связана с применением «гестов» (этот странный термин был заимствован из английского языка для обозначения измерения уровня природных способностей - в проти­воположность формальному измерению уровня академических достиже­ний посредством традиционных экзаменов). Преимущество тестов перед экзаменами, как полагали сторонники этой дисциплины, состоит в том, что они позволят детям представителей низших классов проявить врож­денную одаренность и таким образом подняться вверх по социальной лестнице. Но в 1936 году пресловутое постановление Центрального Ко­митета партии осудило педологию и тесты за прямо противоположное -за попытку удержать детей рабочих и крестьян на профессиональном уровне своих родителей, а детям интеллигентов предоставить возмож­ность подниматься вверх по образовательной лестнице, пока они не дос­тигнут профессионального уровня своих родителей [41].

Сторонний наблюдатель имеет возможность более глубоко осмыс­лить те реалии, наличие которых слишком мучительно признать за­интересованной стороне. Эгалитарные мечты советской революции были омрачены завистью и уродливым честолюбием. Мечтали не об устранении любых иерархий, а о том, чтобы подняться вверх по но­вой иерархической лестнице. Новая система образования предназна­чалась для того, чтобы перетасовать и поменять ролями начальников и подчиненных, а не для устранения самих принципов начальствова­ния и подчинения. Специально отобранных рабочих и крестьян нуж­но было «выдвигать» на более высокий профессиональный уровень и на руководящие посты. Такие «выдвиженцы» обеспечили ту «поддер­жку снизу», которая сделала возможной сталинскую «революцию сверху»; они и их дети остаются надежной опорой той культуры, ос­нованной на зависти, которую породила эта сталинская революция. Лишь одинокие интеллектуалы-утописты мечтали иногда о том, что­бы раз и навсегда положить конец унижающей человеческое достоин­ство стратификации, а не просто польстить достоинству низших клас­сов, вознеся одних их членов над другими. В сфере образования такие мечтатели зачастую возлагали свои надежды на «политехническую» подготовку, которая должна была воплотить мечту Маркса о том, что­бы каждый человек мог выполнять любую работу (например, рыть ка­навы днем и писать критические статьи вечером - «по желанию» [421). Советское чиновничество никогда не принимало всерьез эту мечту оставаясь безоговорочно приверженным своему пониманию социаль­ной революции как возвышения авангарда, как выдвижения немно­гих за счет всех остальных.

В процессе «выдвижения» советские чиновники обнаружили, что «некультурные» дети, или, пользуясь сегодняшним жаргоном запад­ных педагогов, «дети, обделенные культурой», не могут выйти на уро­вень, превышающий профессиональный уровень их родителей, ни при помощи тестов, якобы проверяющих их природные способности, ни посредством традиционных экзаменов, проверяющих их достижения в академической сфере. После запрета на педологию советские шко­лы, как прежде, волей-неволей принялись готовить детей занять на социальной лестнице места своих родителей. С 50-х годов специалис­там по психологии образования было разрешено вернуться к экспе­риментам с некоторыми видами тестов, чтобы отыскать объективные критерии оценки врожденных «способностей», присущих индивидам независимо от их классового происхождения. Со своей стороны, вла­сти вернулись к практике банального политического вмешательства в процесс приема абитуриентов в высшие учебные заведения: по рас­поряжению свыше двадцать процентов всех мест отныне были заре­зервированы за специально набранными молодыми рабочими, крес­тьянами и лицами, отслужившими в Вооруженных силах, которые проходили предварительную подготовку на «рабфаке» и освобожда­лись от конкурсных экзаменов, обязательных для всех прочих абиту­риентов (в эту привилегированную группу негласно включали и де­тей партийных работников) [43]. На протяжении всего этого зигзаго­образного исторического отрезка миссия ученых сводилась к тому, чтобы переводить интуитивные решения политических вождей на ме­няющийся научный жаргон. Американский опыт в этой сфере доста­точно схож с советским - особого внимания здесь заслуживает взлет и падение популярности «тестирования интеллекта» и возникновение феномена «позитивных мероприятий», - и поэтому можно сказать, что советские политические вожди были слишком жестоки по отношению к представителям педагогической науки. В условиях академической свободы ученые-эксперты были бы, вероятно, так же уступчивы и даже более «декоративны».





Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2016-11-18; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 316 | Нарушение авторских прав


Поиск на сайте:

Лучшие изречения:

Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни. © Федор Достоевский
==> читать все изречения...

634 - | 503 -


© 2015-2024 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.011 с.