рабы, старики и усталые, -- и особенно всю дурную, суемудрую,
Перемудрившую глупость жрецов!
Лже-мудрецы, однако, -- это все жрецы, все уставшие от
Мира и те, чья душа похожа на душу женщины и раба, -- о, какую
Жестокую игру вели они всегда с себялюбием!
И это должно было быть добродетелью и называться
Добродетелью, чтобы преследовать себялюбие! Быть "без
Себялюбия" -- этого хотели бы с полным основанием сами себе все
Эти трусы и пауки-крестовики, уставшие от мира!
Но для всех для них приближается теперь день, перемена,
Меч судьи, великий полдень: тогда откроется
Многое!
И кто называет Я здоровым и священным, а себялюбие --
Блаженным, тот, поистине, говорит, что знает он, как
Прорицатель: " Вот, он приближается, он близок, великий
полдень! "
Так говорил Заратустра.
О духе тяжести
Уста мои -- уста народа: слишком грубо и сердечно говорю я
Для шелковистых зайцев. И еще более странным звучит мое слово
Для всех чернильных рыб и лисиц пера!
Моя рука -- рука дурня: горе всем столам и стенам и всему,
Что может дать место для старанья и для маранья дурня!
Моя нога -- чертово копыто; ею семеню я рысцой чрез камень
И пенек, в поле вдоль и поперек и, как дьявол, радуюсь всякому
Быстрому бегу.
Мой желудок -- должно быть, желудок орла? Ибо он любит
Больше всего мясо ягненка. Но, во всяком случае, он -- желудок
Птицы.
Вскормленный скудной, невинною пищей, готовый и страстно
Желающий летать и улетать -- таков я: разве я немножко не
Птица!
И особенно потому, что враждебен я духу тяжести, в этом
Также природа птицы; и поистине, я враг смертельный, враг
Заклятый, враг врожденный! О, куда только не летала и куда
Только не залетала моя вражда!
Об этом я мог бы спеть песню -- и хочу ее спеть:
Хотя я один в пустом доме и должен петь ее для своих
Собственных ушей.
Есть, конечно, другие певцы, у которых только полный дом
Делает гортань их мягкой, руку красноречивой, взор
выразительным, сердце бодрым, -- на них не похож я. --
Кто научит однажды людей летать, сдвинет с места все
Пограничные камни; все пограничные камни сами взлетят у него на
Воздух, землю вновь окрестит он -- именем "легкая".
Птица страус бежит быстрее, чем самая быстрая лошадь, но и
Она еще тяжело прячет голову в тяжелую землю; так и человек, не
Умеющий еще летать.
Тяжелой кажется ему земля и жизнь; так хочет дух
Тяжести! Но кто хочет быть легким и птицей, тот должен любить
Себя самого, -- так учу я.
Конечно, не любовью больных и лихорадочных: ибо у них и
Собственная любовь дурно пахнет!
Надо научиться любить себя самого -- так учу я -- любовью
Цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться
Всюду.
Такое скитание называется "любовью к ближнему": с помощью
Этого слова до сих пор лгали и лицемерили больше всего, и
Особенно те, кого весь мир сносил с трудом.
И поистине, это вовсе не заповедь на сегодня и на завтра
Научиться любить себя. Скорее, из всех искусств это
Самое тонкое, самое хитрое, последнее и самое терпеливое.
Ибо для собственника все собственное бывает всегда глубоко
Зарытым; и из всех сокровищ собственный клад выкапывается
Последним -- так устраивает это дух тяжести.
Почти с колыбели дают уже нам в наследство тяжелые слова и
Тяжелые ценности: "добро" и "зло" -- так называется это
Приданое. И ради них прощают нам то, что живем мы.
И кроме того, позволяют малым детям приходить к себе,
Чтобы вовремя запретить им любить самих себя, -- так устраивает
Это дух тяжести.
А мы -- мы доверчиво тащим, что дают нам в приданое, на
Грубых плечах по суровым горам! И если мы обливаемся потом, нам
говорят: "Да, жизнь тяжело нести!"
Но только человеку тяжело нести себя! Это потому, что
тащит он слишком много чужого на своих плечах. Как верблюд,
Опускается он на колени и дает как следует навьючить себя.
Особенно человек сильный и выносливый, способный к
