X x x
В вопросах вкуса японцы очень просты и превыше всего ценятестественность, как и показывает их образ жизни. Японцы любят жить в доме,построенном из простого дерева, в то время как китайцы никогда не оставляюткуска дерева непокрашенным, любят обильную разнообразную пищу. Японцы тожелюбят китайскую кухню, но лишь для разнообразия. Вряд ли можно найти семью,которая благодаря своим высоким достаткам каждый день имела бы У себя то,что готовит китайский повар. В живописи китайцы любят все величественное,ясно очерченное, что кажется японцам вульгарным и безвкусным. Китайцы любятпионы, розы, орхидеи -- все сильно пахнущие и ясно очерченные цветы, что вомногом совпадает со вкусами западных народов. Японцы же больше всего любяттакие цветы, как сакура, которая не очень ценится в Китае, а также многиеполевые цветы и даже безымянные травы. Когда дело касается наслажденияискусством или природой, японцы становятся заядлыми консерваторами, ибоверны лишь старым критериям. Они любят замшелые камни, карликовые кривыедеревья, потому что во всем этом для них содержится особое очарование.Ивао Мацухара, Жизнь и природа Японии. Токио, 1964
Четыре мерила прекрасного
Мерилами красоты у японцев служат четыре понятия, три из которых (саби,ваби, сибуй) уходят корнями в древнюю религию синто, а четвертое (югэн)навеяно буддийской философией. Попробуем же разобраться в содержании каждогоиз этих терминов. Слово первое -- "саби". Красота и естественность для японцев -- понятиятождественные. Все, что неестественно, не может быть красивым. Но ощущениеестественности можно усилить добавлением особых качеств. Считается, что время способствует выявлению сущности вещей. Поэтомуяпонцы видят особое очарование в следах возраста. Их привлекает Потемневшийцвет старого дерева, замшелый камень в саду или даже обтрепанность -- следымногих рук, прикасавшихся к краю картины. Вот эти черты давности именуются словом "саби", что буквально означаетржавчина. Саби, стало быть, -- это неподдельная ржавость, архаическоенесовершенство, прелесть старины, печать времени. Если такой элемент красоты, как саби, воплощает связь между искусствоми природой, то за вторым словом -- "ваби" -- виден мост между искусством иповседневной жизнью. Понятие "ваби", подчеркивают японцы, очень труднообъяснить словами. Его надо почувствовать. Ваби -- это отсутствие чего-либо вычурного, броского, нарочитого, тоесть в представлении японцев вульгарного. Ваби -- это прелесть обыденного,мудрая воздержанность, красота простоты. Воспитывая в себе умение довольствоваться малым, японцы находят и ценятпрекрасное во всем, что окружает человека в его будничной жизни, в каждомпредмете повседневного быта. Не только картина или ваза, а любой предметдомашней утвари, будь то лопаточка для накладывания риса или бамбуковаяподставка для чайника, может быть произведением искусства и воплощениемкрасоты. Практичность, утилитарная красота предметов -- вот что связано спонятием ваби. "Ваби" и "саби" -- слова старые. Со временем они стали употреблятьсяслитно, как одно понятие -- "ваби-саби", которое затем обрело еще болееширокий смысл, превратившись в обиходное слово "сибуй". Если спросить японца, что такое сибуй, он ответит: то, что человек схорошим вкусом назовет красивым. Сибуй, таким образом, означаетокончательный приговор в оценке красоты. На протяжении столетий японцыразвили в себе способность распознавать и воссоздавать качества,определяемые словом "сибуй", почти инстинктивно. В буквальном смысле словасибуй означает терпкий, вяжущий. Произошло оно от названия повидла, котороеприготовляют из хурмы. Сибуй -- это красота простоты плюс красота естественности. Это некрасота вообще, а красота, присущая назначению данного предмета, а такжематериалу, из которого он сделан. Кинжал незачем украшать орнаментом. В немдолжна чувствоваться острота лезвия и добротность закалки. Чашка хороша,если из нее удобно и приятно пить чай и если она при этом сохраняетпервородную прелесть глины, побывавшей в руках гончара. При минимальнойобработке материала -- максимальная практичность изделия -- сочетание этихдвух качеств японцы считают идеалом. Слово "сибуй" имеет самое различное, подчас даже неожиданноеприменение. Однажды в метро я слышал, как две девушки пользовались им, споряо киноактерах: Ив Монтан, например, обладает этим качеством, ибо ему присуща грубая,мужественная красота, а вот Ален Делон -- нет. Из японских же киноактеровпонятию "сибуй" больше всего соответствует Тосиро Мифуне, в то время каккумир школьниц Юдзо Каяма, исполняющий под гитару песенки собственногосочинения, вовсе не сибуй, потому что слишком смазлив. Слово "сибуй"воплощено в терпком вкусе зеленого чая, в тонком, неопределенном ароматехороших духов. Сибуй -- это первородное несовершенство в сочетании с трезвойсдержанностью. Все искусственное, вычурное несовместимо с этим понятием. Когда знакомишься в музее с историей японского искусства, невольнорождается вопрос: где же здесь последовательное развитие стилей? Такаяпреемственность не сразу бросается в глаза, ибо сказывается она не в форме,а в содержании. Японское искусство подобно напитку, который народ издавна готовит сампо собственным и неизменным рецептам, порой перенимая из-за рубежа лишьформу посуды. Сколь ни совершенным было искусство, пришедшее когда-то изсоседнего Китая, японцы заимствовали его лишь как сосуд. Так и нынешниевеяния с Запада, вплоть до самых модернистских, служат для японцев лишьпосудой, в которую они по-прежнему наливают напиток того же терпкого,вяжущего вкуса. Понятия "ваби", "саби" или "сибуй" коренятся в умении смотреть на вещикак на существа одушевленные. Если мастер смотрит на материал не каквластелин на раба, а как мужчина на женщину, от которой он хотел бы иметьребенка, похожего на себя, -- в этом отзвук древней религии синто. Можно сказать, что понимание красоты заложено в японцах от природы --от природы в самом буквальном смысле этого слова. И здесь уже можно говоритьне только о влиянии синто, но и о том глубоком следе, который оставил вяпонском искусстве буддизм. Тайна искусства состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное,любоваться невидимым. В этой мысли коренится четвертый критерий японского представления окрасоте. Он именуется "югэн" и воплощает собой мастерство намека илиподтекста, прелесть недоговоренности. Заложенная в природе Японских островов постоянная угроза непредвиденныхстихийных бедствий сформировала у народа душу, очень чуткую к изменениямокружающей среды. Буддизм добавил сюда свою излюбленную тему о непостоянствемира. Обе эти предпосылки сообща привели японское искусство к воспеваниюизменчивости, бренности. Радоваться или грустить по поводу перемен, которые несет с собой время,присуще всем народам. Но увидеть в недолговечности источник красоты сумели,пожалуй, лишь японцы. Не случайно своим национальным цветком они избралиименно сакуру. Весна не приносит с собой на Японские острова того борения стихий,когда реки взламывают ледяные оковы и талые воды превращают равнины вбезбрежные моря. Долгожданная пора пробуждения природы начинается здесьвнезапной и буйной вспышкой цветения вишни. Ее розовые соцветия волнуют ивосхищают японцев не только своим множеством, но и своей недолговечностью.Лепестки сакуры не знают увядания. Весело кружась, они летят к земле отлегчайшего дуновения ветра. Они предпочитают опасть еще совсем свежими, чемхоть сколько-нибудь поступиться своей красотой. Поэтизация изменчивости, недолговечности связана со взглядом буддийскойсекты дзэн, оставившей глубокий след в японской культуре. Смысл ученияБудды, проповедует дзэн, настолько глубок, что его нельзя выразить словами.Его можно постигнуть не разумом, а интуицией; не через изучение священныхтекстов, а через некое внезапное озарение. Причем к таким моментам чащевсего ведет созерцание природы в ее бесконечном изменении, умение всегданаходить согласие с окружающей средой, видеть величие мелочей жизни. С вечной изменчивостью мира, учит секта дзэн, несовместима идеязавершенности, а потому избегать ее надлежит и в искусстве. В процессесовершенствования не может быть вершины, точки покоя. Нельзя достигнутьполного совершенства иначе, как на мгновение, которое тут же тонет в потокеперемен. Совершенствование прекраснее, чем совершенство; завершение полнееолицетворяет жизнь, чем завершенность. Поэтому больше всего способноповедать о красоте то произведение, в котором не все договорено до конца. Чаще намекать, чем декларировать, -- вот принцип, который делаетяпонское искусство искусством подтекста. Художник умышленно оставляет всвоем произведении некое свободное пространство, предоставляя каждомучеловеку по-своему заполнять его собственным воображением. У японских живописцев есть крылатое выражение: "Пустые места на свиткеисполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть". У актеровиздавна существует заповедь: "Если хочешь выразить свои чувства полностью,раскрой себя на восемь десятых". Японское искусство взяло на себя задачу быть красноречивым на языкенедомолвок. И подобно тому как японец воспринимает иероглиф не просто какнесколько штрихов кистью, а как некую идею, он умеет видеть на картиненеизмеримо больше того, что на ней изображено. Дождь в бамбуковой роще, ивау водопада -- любая тема, дополненная фантазией зрителя, становится для негоокном в бесконечное разнообразие и вечную изменчивость мира. Югэн, или прелесть недосказанности, -- это та красота, которая скромнолежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность. Ее может вовсе незаметить человек, лишенный вкуса или душевного покоя. Считая завершенность несовместимой с вечным движением жизни, японскоеискусство на том же основании отрицает и симметрию. Мы настолько привыклиделить пространство на равные части, что, ставя на полку вазу, совершенноинстинктивно помещаем ее посредине. Японец столь же машинально сдвинет ее всторону, ибо видит красоту в асимметричном расположении декоративныхэлементов, в нарушенном равновесии, которое олицетворяет для него мир живойи подвижный. Симметрия сознательно избегается также потому, что она воплощает собойповторение. Асимметричное использование пространства исключает парность. Акакое-либо дублирование декоративных элементов японская эстетика считаетгрехом. Посуда на японском столе не имеет ничего общего с тем, что мы называемсервизом. Приезжие изумляются: что за разнобой! А японцу кажется безвкусицейвидеть одну и ту же роспись и на тарелках, и на блюдах, и на супнице, и начашках, и на кофейнике. Итак, наслаждаться искусством значит для японцев вслушиваться внесказанное, любоваться невидимым. Таков жанр сумие -- словно проступающиесквозь туман картины, сделанные черной тушью на мокрой бумаге, живописьнамеков и недомолвок. Таковы хайку -- стихотворения из единственной фразы, из одногопоэтического образа. Эта предельно сжатая форма способна нести в себепоистине бездонный подтекст. Отождествляя себя с одним из четырех временгода, поэт стремится не только воспеть свежесть летнего утра в капле росы,но и вложить в эту каплю нечто от самого себя, давая фантазии читателятолчок, чтобы ощутить и пережить это настроение по-своему. Таков театр Ноо, где все пьесы играются на фоне одной и той жедекорации в виде одинокой сосны и где каждое движение актера строгопредписано и стилизовано. Во всем этом проявляется сознательная недосказанность, отражающая небедность ума или недостаток воображения, а творческий прием, который уводитчеловека гораздо дальше конкретного образа. Наивысшим проявлением понятия "югэн" можно считать поэму из камня ипеска, именуемую философским садом. Мастер чайной церемонии Соами создал егов монастыре Реанзи в Киото за четыре столетия до того, как современныехудожники открыли язык абстрактного искусства иными путями. Экскурсанты с американских военных баз прозвали этот сад теннисныйкортом. Люди, привыкшие воспринимать красоту не иначе как в цифровомвыражении, видят здесь лишь прямоугольную площадку, посыпанную белымгравием, среди которого в беспорядке разбросано полтора десятка камней. Но это действительно поэзия. Глядя на сад, понимаешь, почему многиеультрамодернистские искания Запада представляются японцам вчерашним днем. Неследует разжевывать, как в некоторых туристских путеводителях, версии о том,что камни, торчащие из песчаных волн, олицетворяют тигрицу, которая со своимвыводком переплывает реку; или что здесь изображены горные вершины над моремоблаков. Чтобы ощутить подлинный смысл такого творения, его асимметричнуюгармонию, которая выражает всеобщую сущность вещей, вечность мира в егобесконечной изменчивости, слова не нужны. При виде предметов блестящих мы, японцы, испытываем какое-тонеспокойное состояние. Европейцы употребляют столовую утварь из стекла,стали либо никеля, начищают ее до ослепительного блеска, мы же такого блескане выносим. Я не хочу этим сказать, что мы не любим вообще ничегоблестящего. Но мы действительно отдаем предпочтение тому, что имеетглубинную тень, а не поверхностную ясность. Это тоже блеск, но с налетоммути -- лоска времени, или, говоря точнее, "засаленности". Европейцы стремятся уничтожить всякий след засаленности, подвергаяпредметы жестокой чистке. Мы же, наоборот, стремимся бережно сохранить ее.возвести ее в некий эстетический принцип. Мы действительно любим вещи,носящие на себе следы человеческой плоти, масляной копоти, выветривания идождевых отеков. Мы любим расцветку, блеск и глянец, вызывающие в нашемпредставлении следы подобных внешних влияний. Мы отдыхаем душой, живя втакого рода зданиях и среди таких предметов.
