<...> Согласно неоднократно высказывавшейся мною концепции в основе возникновения и самоподдержания этносов лежат сгустки коммуникационных, информационных связей. Они же, несомненно, лежат в основе создания других общественных группировок — религиозных, профессиональных, политических, спортивных, любительских и т.д. Однако все такие группировки основываются на сгустках тематически выборочных инфосвязей, и только этнос базируется на лишенной всякой выборочности их всеобщей совокупности.
Используя весьма несовершенную метафору, можно образно представить себе этнообразующее пространство как сеть воронок. На стенах этих воронок на разной высоте, в зависимости от степени избирательности инфосвязей, располагаются различные группы людей, неизменно построенные на различении "мы" — "они": мы — филателисты, мы — овцеводы, мы — евангелисты и т.д. Однако горлышко каждой воронки стягивает инфосвязи всех групп на общеэтнической основе — овцеводов, филателистов, евангелистов украинских, румынских, болгарских и т.д. Конечно/между евангелистами или филателистами разных стран есть свои горизонтальные связи, но, как правило, они структурируются как связи между соответствующими национальными ассоциациями. Правда, национальные ассоциации обычно, хотя и не всегда, строятся по принципу гражданства, а не этничности как таковой. И, тем не менее, эти ассоциации прочно связаны с этнической окраской, т.е. языком, традициями, символами доминирующей в данном государстве нации как категории этнической.
Если какая-либо группа наберет очень большой вес своих связей за счет нарастания доли тематически неспециализированной информации, она может как бы "пробить" стенку своей воронки, лечь на донный, этнический уровень и стать центром новой, собственной воронки. Так из первоначально конфессиональных делений сложились в полностью или почти полностью законченные этнические общности югославянские этничности хорватов, сербов, босняков-мусульман, сикхи в Индии, мусульмане-хуэй в Китае и ряд других. Так выделились цыгане из профессионально-кастовых группировок средневекового североиндийскогр общества. Еще не этносом, но, во всяком случае, сгустком субэтнических, этнографических групп стали русские казаки, эволюционировавшие как локально-профессиональная, а затем профессионально-сословная общность.
Уровень этничности в ходе истории меняется волнообразно, то поднимаясь, то падая. Резко дискретные небольшие племена общинной эпохи растворяются в огромных, но рыхлых этносах античных империй типа "популюс романус". Последним на смену приходит дробность народностей средневековья, позже нередко сливающихся в более крупные буржуазные нации. В том или ином облике этничность существует всегда, это такая же необходимая форма для существования человека, как вид для остальной живой материи. У людей этнос изоморфен виду у животных, в чем и состоит причина биологизации этноса, как у Широкогорова или Гумилева. Если этнос изоморфен виду, то субэтнические или конфессиональные, локально-профессиональные и другие подобщности изоморфны расам или фазам внутри видов. В этносах можно даже найти аналоги вавиловским гомологическим рядам, например, индусский и мусульманский сегменты в большинстве индийских наций, равнинные и горные группы у этнических общностей стран Юго-Восточной Азии, оседлые и кочевые группы у народов Передней и Средней Азии и т.д. <...>
Безусловно, каждый этнос стремится к экспансии. Расширенное самовоспроизводство — смысл существования любого вида. Кроме того, оно представляет собой смысл существования любой культуры как механизма групповой адаптации. Этнос стремится заполнить и расширить свою экологическую и социальную нишу если не путем расширения этнической территории, то путем создания диаспоры. Однако диаспора, естественно, тяготеет к ассимиляции, к слиянию с окружающим этносом и объективно способствует его росту. Этнос, осознавший предельность пространственного и количественного расширения своего воспроизводства, может целенаправленно перенести упор своих усилий на качественное улучшение самовоспроизводства — подъем образования, улучшение условий жизни. Вместе с тем любая тенденция к количественной депопуляции воспринимается любым этносом, как правило, крайне болезненно.
Конечно, порой можно встретить людей, которые гордо называют себя гражданами мира, людьми без национальности. Но пока это единицы, да и то в большинстве случаев окружающие однозначно причисляют их к какому-либо этносу, обычно главному этносу страны их гражданства, что в общем и соответствует их речевому, бытовому, этикетному поведению. Хорошо это или плохо, но внеэтнического языка, внеэтнических норм поведения (проксемики, кинетики, мимики, этикетики) человечество пока не выработало. <...>
Не знаю, кому как, а мне кажется, что красота европейского мира стала бы бесцветной и унылой, если бы из него исчезли лопари и баски. И она много выиграла бы, если бы в нынешней Тоскане продолжали жить хотя бы 200—300 тыс. этрусков. Пусть даже экстремисты из их среды и создали бы свою террористическую организацию наподобие баскской ЭТА. В целом не только вся Европа, но и конкретно Италия намного выиграла бы от наличия в ее культурной, художественной, литературной жизни, в ее экономике, политике, да и просто в туристической инфраструктуре живого этрусского компонента. Даже политически оформленный этрусский анклав не помешал бы ей, как не мешает ей Сан-Марино. И уж безусловно, как армянин я был бы безоговорочно рад, если бы по соседству с Арменией, помимо 80 млн турок и азербайджанцев, к которым я лично не питаю, кстати сказать, никакой антипатии, жили бы и имели свои национальные государства хотя бы по 2—3 млн хеттов, урартов и шумеров.
Увы, этим народам никогда уже не жить на Земле, точно так же, как не резвиться больше в водах северных морей стеллеровым морским коровам и беззащитным бескрылым гагаркам, безжалостно истребленным человеком в XVIII—XIX вв. Продолжают вымирать животные, продолжают вымирать и народы. Всего лишь несколько лет назад умерли последние убыхи, эяки, сиреникцы и камасинцы. Их уникальные языки больше не звучат. Кроме небольшого корпуса текстов, которые чудом успели записать несколько ученых-энтузиастов, сокровища их фольклора, традиций, мировоззрений для нас утеряны безвозвратно.
Все больше и больше животных заносится в Красную книгу. Все больше людей начинают понимать, что каждый вымерший вид — невосполнимая потеря для генофонда планеты. Ценой огромных усилий энтузиастов, ценой немалых денежных затрат спасена и начинает восстанавливаться популяция эндемического гавайского гуся нене. Судьба арктического журавля стерха висит на волоске, все еще неясно, удастся ли его спасти от вымирания. Но неужели судьба кетского или нивхского народа, их языков, каждый из которых представляет собой особую семью и таит ключ ко многим загадкам древней этнической истории Евразии, их абсолютно уникальных, бесценных для понимания архетипического мышления мифологий представляет для человечества меньшую ценность, чем нене и стерхи?
Как реалист я понимаю, что и животные, и растения, и народы вымирают и будут продолжать вымирать. Но я понимаю также, что это происходит вовсе не в результате некоего оккультно-мистического "исчерпания своего исторического ресурса", а в результате наступления наглой, безответственной, всесильной, хищнической предпринимательской политиканствующей стихии.
Я понимаю, что усилия немногих патриотов и энтузиастов не могут этой стихии эффективно противостоять, по крайней мере в ближайшие десятилетия, и особенно в России. Но понимать это больно. Еще больнее осознавать, что люди, работающие в нашей специальности, заслуженно носящие звание антрополога-профессионала, могут, прикрываясь псевдолиберальными фразами о "свободном самоопределении на индивидуальном уровне" (как будто может оно сегодня быть для манси, кета или удэгейца!), всерьез пытаться уверить нас, что не будет большой беды в "прекращении воспроизводства историко-культурной традиции", что "это будет, наверное, лучше для людей, чем во имя сохранения этноса превращать его в музейный экспонат, ограждать от внешних влияний, сооружать этническое государство". Грустно жить на этом свете, господа!
