- Что это? - сказал аббат Пирар, отталкивая его, - что говорит в вас,
светское тщеславие?.. Так вот, что касается Сореля и его сыновей, - я
Предложу им от своего имени пенсию в пятьсот франков, которая будет им
Выплачиваться ежегодно, покуда я буду доволен их поведением.
Жюльен уже снова был холоден и высокомерен. Он поблагодарил, но в
выражениях крайне неопределенных и ни к чему не обязывающих. "А ведь вполне
Возможно, что я побочный сын какого-нибудь видного сановника, сосланного
грозным Наполеоном в наши горы!" С каждой минутой эта мысль казалась ему все
менее и менее невероятной. "Моя ненависть к отцу явилась бы в таком случае
прямым доказательством... Значит, я, вовсе не такой уж изверг!"
Спустя несколько дней после этого монолога Пятнадцатый гусарский полк,
Один из самых блестящих полков французской армии, стоял в боевом порядке на
Плацу города Страсбурга. Шевалье де Ла-Верне гарцевал на превосходном
Эльзасском жеребце, который обошелся ему в шесть тысяч франков. Он был
Зачислен в полк в чине поручика, никогда не числившись подпоручиком, разве
Что в именных списках какого-нибудь полка, о котором он никогда не слыхал.
Его бесстрастный вид, суровый и чуть ли не злой взгляд, бледность и
Неизменное хладнокровие - все это заставило заговорить о нем с первого же
Дня. Очень скоро его безукоризненная и весьма сдержанная учтивость, ловкость
В стрельбе и в фехтовании, обнаруженные им безо всякого бахвальства, отняли
Охоту у остряков громко подшучивать над ним. Поколебавшись пять-шесть дней,
общественное мнение полка высказалось в его пользу. "В этом молодом
Человеке, - говорили старые полковые зубоскалы, - все есть, не хватает
только одного - молодости".
Из Страсбурга Жюльен написал г-ну Шелану, бывшему верьерскому кюре,
который теперь был уже в весьма преклонных летах:
"Не сомневаюсь, что Вы с радостью узнали о важных событиях, которые
Побудили моих родных обогатить меня. Прилагаю пятьсот франков и прошу Вас
Раздать их негласно, не называя моего имени, несчастным, которые обретаются
Ныне в такой же бедности, в какой когда-то пребывал я, и которым Вы,
конечно, помогаете, как когда-то помогали мне..."
Жюльена обуревало честолюбие, но отнюдь не тщеславие; однако это не
Мешало ему уделять очень много внимания своей внешности. Его лошади, его
Мундир, ливреи его слуг - все было в безукоризненном порядке, который
Поддерживался с пунктуальностью, способной сделать честь английскому
Милорду. Став чуть ли не вчера поручиком по протекции, он уже рассчитывал,
Что для того, чтобы в тридцать лет, никак не позже, стать командиром полка
По примеру всех великих генералов, надо уже в двадцать три года быть чином
Выше поручика Он только и думал, что о славе и о своем сыне.
И вот в разгаре этих честолюбивых мечтаний, которым он предавался с
Неудержимым пылом, его неожиданно вернул к действительности молодой лакей из
Особняка де Ла-Моль, прискакавший к нему нарочным.
"Все пропало, - писала ему Матильда, - приезжайте как можно скорее,
Бросайте все. Дезертируйте, если нельзя иначе. Как только приедете, ожидайте
Меня в наемной карете у маленькой калитки в сад возле дома N... по улице...
Я выйду поговорить с Вами; быть может, удастся провести Вас в сад. Все
Погибло, и боюсь, безвозвратно; не сомневайтесь во мне, я буду тверда и
предана Вам во всех невзгодах. Я люблю Вас".
Через несколько минут, получив от полковника отпуск, Жюльен сломя
Голову мчался из Страсбурга; но ужасное беспокойство, глодавшее его, лишало
Его сил, и, доскакав до Меца, он оказался не в состоянии продолжать верхом
Свое путешествие. Он вскочил в почтовую карету и с почти невероятной
Быстротой примчался в указанное место, к садовой калитке особняка де ЛаМоль.
Калитка открылась, и в тот же миг Матильда, пренебрегая всеми людскими
