Межличностное общение, его виды и функции

1.1. Понятие общения

Общение — важнейшее из понятий, характеризующих мир людей. Мир, в который попадает ребенок с момента своего рождения и в котором протекает вся его жизнь. В нем нет природных, естественных объектов в том виде, в каком они присутствуют в жизни, скажем, высших приматов и других животных. Вернее, физически они в этом мире существуют, но воспринимаются совершенно особым образом. Пользуясь выражением А. Н. Леонтьева, можно сказать, что любые предметы воспринимаются человеком в «квазиизмерении, в котором открывается человеку объективный мир. Это — смысловое поле, система значений» (56, с. 253).

Человеческий мир — это поле смыслов и значений. Если предмет известен человеку — он имеет название, если явление может быть охарактеризовано — у него есть имя. Даже у непонятного есть имена: мистика, НЛО... Но кем создаются и где существуют все эти смыслы и значения? Они порождаются и поддерживаются разнообразными формами человеческих отношений, социальных взаимодействий, они закреплены в языке — самом надежном якоре, который привязывает человека к символической квазиреальности. Особенно четко это обозначил В. Ф. Гумбольдт: «Каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит (а точнее было бы сказать, который ему принадлежит. — М. Б.), круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг» (75, с. 16).

С рождения до смерти человек погружен в символическое пространство отношений и разнообразных взаимодействий с другими людьми. Эти взаимодействия чрезвычайно многолики по своим целям, формам и условиям протекания. Так, люди могут взаимодействовать в парах или малых группах непосредственно или опосредованно — через средства связи, массовой коммуникации, различные виды искусства. Вступать в социальный контакт могут отдельные люди и целые народы, связь между партнерами может носить эмоционально-личностный, деловой, социально-формальный характер и т. д.

Важно то, что отношение человека к его миру опосредовано его отношением к другим людям и сама его предметная деятельность включена в более широкий процесс, название которому — общение. «Общение в своей исходной внешней форме, в форме совместной деятельности или в форме речевого общения или даже только мысленного составляет необходимое и специфическое условие развития человека в обществе (55, с. 413). К этому добавим — и самого общества, так как оно является, по выражению Г. М. Андреевой, и способом развития индивидов, и способом их цементирования (9).

Подчеркнем еще раз: общение — чрезвычайно важная характеристика мира людей. Оно — механизм развития их отношений, форма существования этих отношений и способ существования важнейших аспектов психического мира отдельного человека. Родство общения и психических процессов неоднократно подчеркивалось и отечественными, и зарубежными авторами: Л. С. Выготским, В. Н. Мясищевым, В. Штерном, К. Бюлером и другими.

Возможно, многообразие функций общения в человеческом бытии и установило особый статус этого понятия в психологии. Далеко не каждый автор, анализирующий это понятие, дает ему конкретное определение, выявляет сущность этого явления. Мы исходим из определения общения, предложенного Г. А. Ковалевым и Л. А. Радзиховским (43).

Общение — это универсальная реальность бытия человека, порождаемая и поддерживаемая разнообразными формами человеческих отношений. В этой реальности формируются и развиваются как различные виды социальных отношений, так и психологические особенности отдельного человека.

Понятие «общение» по своему происхождению и содержанию — продукт отечественной философии и психологии. Как научное понятие, оно значительно богаче и глубже, чем понятие «коммуникация», распространенное в англоязычной психологической литературе. По своему духу «общение» — понятие гуманитарное; оно насыщено ценностями и субъективными смыслами; оно не технологично и рассыпается в лабораторных условиях на отдельные элементы, каждый из которых общением уже не является. С помощью понятия «общение» отечественная социальная психология пытается взаимодействовать с реальным миром человеческих отношений во всей его сложности и малопредсказуемости.

Значительный вклад в развитие «общения» как понятия гуманитарной социальной психологии внесли отечественные мыслители XX в. М. М. Бахтин и А. А. Ухтомский. Для них общение в своей особой форме, которую Бахтин называл «диалогом», а Ухтомский — «доминантой на собеседнике», являлось формой развития и существования неповторимой индивидуальности каждого человека. Для них было естественным, что индивидуальность человека, равно как общение — форма ее существования, — не могут быть изучены при помощи естественнонаучной методологии: «Чем глубже личность, тем неприложимее генерализующие методы, генерализация и формализация стирают грань между гением и бездарностью» (17, с. 370). Для изучения индивидуальности необходимы новые подходы, иные по своей сути методы, по поводу которых Ухтомский писал еще в начале XX в.: «...с переходом в новую, несравненную, еще более

конкретную область опыта, где учитывается сам человек и его лицо, — придется заранее ожидать совсем новых законов и зависимостей... Наше время живет муками рождения этого нового метода. Он оплодотворит нашу жизнь и нашу мысль стократ более, чем его прототип — метод Коперника» (112, с. 385—386).

Однако мир и сегодня пребывает в состоянии создания такого метода, все в тех же муках. В самой социальной психологии можно найти лишь разрозненные отзвуки гуманитарного подхода к общению. В этой области причудливо переплелись идеи Бахтина и его последователей, академические взгляды на общение отечественных социально-психологических школ, мощный экспериментальный багаж западной науки, основанной преимущественно на естественнонаучных принципах. Мы надеемся, что нам удастся пройти вместе с читателем сквозь это разнотравье, не потеряв некоторых изначальных гуманитарных ориентиров в оценке человеческого бытия.

1.2. Функции общения

Будучи органически связанным и с жизнью общества в целом, и с непосредственными контактами людей, и с внутренней духовной жизнью человека, общение многообразно по своим функциям. Рассмотрим основные из них.

Функция первая. Общение является формой существования и проявления человеческой сущности. Истинно человеческое проявляется в нас именно в процессе общения и благодаря ему. «Только в общении, во взаимодействии человека с человеком раскрывается «человек в человеке», как для других, так и для себя» (16, с. 336). Именно в процессе общения возникли в далеком прошлом человечества — а каждый ребенок проходит этот путь в своем онтогенезе — феномены, которые делают индивида социальным не в примитивно-стадном, а в истинном смысле этого слова. Это сознание и речь. Само мышление человека

представляет собой внутреннюю форму общения. Как отмечал Л. С. Выготский, человек и наедине с самим собой сохраняет функцию общения.

Функцию общения, а также положение А. Н. Леонтьева о том, что отношение человека к миру опосредовано его отношением к другим людям, хорошо иллюстрирует экспериментальный эффект надситуативной активности. Для того чтобы лучше понять его суть, совершим небольшой экскурс в зоопсихологию.

Мысленно проведем несколько опытов. Начнем с инфузории. Она обладает важным свойством, которое на научном языке называется «положительный фототропизм». Иными словами, инфузория стремится быть ближе к источнику света. И еще одна особенность: всю свою недолгую жизнь она проводит в движении. Если она живет в пробирке круглого сечения, то будет двигаться вдоль стенок, наматывая, как трековый велосипедист, круг за кругом. Возьмем и перенесем нашу инфузорию в пробирку треугольного сечения. Что произойдет? Она будет пытаться двигаться по старой траектории и натыкаться на стенки. Ей понадобится около 500 цикличных движений, чтобы приспособиться к новой форме своего жилища. Поместите ее обратно в круглую пробирку, и через 500 циклов ее орбита снова станет круговой.

Проведем похожие опыты с аквариумным карпиком. Вот его аквариум: в одном углу излюбленное место отдыха, напротив — кормушка. Почуяв пищу, карпик устремляется к кормушке прямым, кратчайшим, путем. Установим прозрачную перегородку на его пути, сделав в ней небольшое отверстие в стороне от привычного маршрута. В первый раз карпик найдет новый проход случайно, в отчаянных попытках пробиться к пище. Через 120 кормлений его движения станут уверенными, он начнет добираться к пище и возвращаться обратно с минимальной затратой сил. Уберите перегородку — и «всего» через 120 проб сложная кривая постепенно вновь превратится в прямую линию.

Если поставить собаку в ситуацию поиска обходного пути, нам не придется считать количество проб. Собаки, как и волки, устремляются на поиски обхода после первой же неудачной попытки пройти напрямую. Найдя новый путь, они больше не ошибаются.

Обратимся к приматам. Из всех подопытных существ они демонстрируют самые развитые способности. Судите сами. Голодную обезьянку (только голодную — ни одна здравомыслящая сытая обезьяна не будет заниматься подобными делами!) помещают в клетку, в которой множество прутиков и веточек. Недалеко от клетки лежит небольшая палка. Вдалеке, недоступная обезьяньей руке, покоится длинная палка. Входит экспериментатор с бананом и кладет его, видимо из вредности, далеко. Первая реакция обезьяны — достать банан рукой. Вторая, следующая сразу за первой, — дотянуться до него имеющимися под рукой прутиками. Усилия тщетны. Обезьяна на какое-то время теряет интерес к недоступному лакомству, а затем происходит удивительное: она вскакивает и, более не суетясь, короткой палкой пододвигает к себе длинную палку, а уж ею достает банан. Обезьянка доказала, что способна на интеллектуальное действие. Она может совершать шаг, не имеющий непосредственного биологического смысла (доставание длинной палки), но приводящий к шагу, таким смыслом обладающему (доставание длинной палкой банана). Человек отличается от нее тем, что может совершать много таких промежуточных шагов. Но есть и кардинальные отличия. Обратимся к экспериментам с детьми.

Представим комнату, за ситуацией в которой можно наблюдать через одностороннее зеркало. В комнате — лесенки, палочки, стулья, большие кубы и прочее. А под потолком — банан или конфета. Трехлетнего ребенка приводят в комнату и говорят: «Побудь здесь. Делай что хочешь». Оставшись в одиночестве, ребенок ведет себя так же, как и обезьянка: сначала пытается до «вкусности» допрыгнуть, сбить палочкой, затем задумывается, сооружает из наличных

материалов неустойчивую конструкцию и достигает заветной цели. Дети 7 лет, оказывающиеся в такой же ситуации, ведут себя как очень умные обезьянки: они почти сразу сооружают устойчивую конструкцию и обеспечивают себе сладкое удовольствие.

Но вот в комнату одновременно приводят двух детей: 3-летнего ребенка, который здесь уже был и все знает, и 7-летнего новичка. Экспериментатор обращается к старшему: «За малышом еще не пришли, пусть он тихо посидит, он обещал молчать, а ты делай что хочешь», — и уходит. И начинают происходить странные вещи. Старший ребенок ведет себя неадекватно. Он не спешит доставать банан, что-то бормочет себе под нос, прикидывает... Как долго может в этой ситуации выдержать младший, такой опытный и все знающий, тем более что сотоварищ попался явно несообразительный? Конечно же, недолго. Он начинает давать советы, делиться опытом, и слышит в ответ... Как вы думаете, что же говорит ему 7-летний человек? А говорит он приблизительно следующее: «Так каждый может».

Вот и весь ответ. Пока человек остается наедине с самим собой, ему часто вполне хватает биологически целесообразной активности (подумал — съел банан). Но в присутствии других человек становится способен на действия биологически сверхактивные. Это и есть феномен надситуативной активности. Термин громоздкий, но по сути очень верный. Когда человеческое «я» соприкасается с другим «я», ему становятся тесны узкие рамки биологической целесообразности, в нем просыпаются творческие, безграничные силы и желания — индивидуальность, неповторимость, уникальность.

Эксперименты с детьми особенно показательны. Со взрослыми все сложнее, они могут носить собеседника в самом себе, творить для своего идеального «я». Но именно общение — реальное или мысленное — способствует пробуждению в человеке истинно человеческого.

Функция вторая. Общение выполняет в коллективной деятельности людей коммуникативно-связующую роль. Генетические корни общения, прежде всего знаковых, речевых форм, — в совместной практической деятельности. Общение — важнейшее условие успеха такой деятельности. Видимо, генетически это первая функция общения, несомненно, высоко ценимая людьми. В Ветхом Завете есть миф, повествующий о том, что было, когда общение не смогло достойно выполнить коммуникативную функцию. Это миф о Вавилонской башне.

«По всей земле был один язык и одно наречие». Это великая сила, она подтолкнула людей к серьезному общему делу — строительству города Вавилона и башни в городе Вавилон. Двигала ими гордыня: «...построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя (курсив мой. — М. Б.), прежде нежели рассеемся по лицу всей земли». И вот — наказание. Не потребовалось потопа, мора и тьмы египетской: сошел Бог и смешал языки человеческие. И поутру проснулись строители, и жены строителей, и дети строителей, и поняли, что не понимают друг друга. Нет возможности договориться — нет общей деятельности. Зато есть кое-что другое — страх. Мы часто опасаемся того, чего не понимаем. Вот и жители Вавилона стали бояться друг друга, даже самые близкие, и сбиваться в стайки уже не по родству и не по душевной близости, а по близости языка. «И рассеял их Господь оттуда по всей земле»... А люди сами стремились рассеяться, потому что те, кого я понимаю, — это «мы», а те, кого я не понимаю, — «они». И хорошо, если между нами и ними будут горы, моря, непроходимые чащи. Кто знает, что у них на уме! «...И они перестали строить башню».

Функция третья. Общение представляет важнейшую жизненную потребность человека, условие его благополучного индивидуального существования. Общение, как уже отмечалось

выше, выступает как важнейшее условие формирования и изменения психического облика человека. По мнению многих исследователей, поведение, деятельность и отношение ребенка к миру и самому себе в значительной степени определяется его общением со взрослым. Как отмечал Д. Б. Эльконин, ребенок — это всегда два человека — он и взрослый. Постепенно внешние формы взаимодействия ребенка и взрослого трансформируются во внутренние психические функции и процессы, а также в самостоятельную произвольную внешнюю деятельность ребенка.

На ранних этапах онтогенеза общение имеет особое значение в жизни детей. Еще в Средние века об этом говорил один испанский епископ, описывая состояние домов призрения. Он рассказывал, что в приюте дети начинают скучать и даже умирают от скуки. Менее экстремальный пример: ребенок, идущий в детский сад. Почему он начинает болеть? Дело не в открываемых нерадивым персоналом форточках, а в снижении иммунитета, который возникает из-за ощущения, что «мама меня больше не любит».

Жизненно важное значение общения ярко проявляется и в следующем примере. В 30-х гг. XX в. в США был проведен эксперимент в двух клиниках, в которых дети лечились от серьезных, трудноизлечимых заболеваний. Условия в обеих клиниках были почти одинаковые: квалифицированный персонал, внимательный уход, — но в одной больнице родственников к малышам не пускали — опасались инфекции, а в другой пошли на нарушение предписаний и в определенные часы пускали в специально отведенную комнату членов семьи. В этой комнате они могли немного пообщаться или поиграть с ребенком. Через несколько месяцев сравнили показатели эффективности лечения. В первой клинике коэффициент смертности приблизился к одной трети, несмотря на все усилия врачей. Во второй же клинике, где малышей лечили теми же средствами и методами,

за это время не умер ни один ребенок! Им в прямом смысле слова помогло выжить общение с близкими и дорогими людьми.

Общение может, как мы видим, служить и лекарством, и профилактическим средством, поддерживающим иммунитет, сохраняющим жизненные силы.

Говоря о роли общения в формировании личности ребенка, превращении его из представителя вида «человек» в человека, не следует обходить классические примеры, касающиеся детей-«маугли».

Однако посмотрим на них с иной точки зрения. Да, примеры с детьми, выращенными животными, показывают, что вне общества, вне символической квазиреальности ребенок не становится человеком в полном смысле этого слова. Есть интересная научная гипотеза, имеющая определенные подтверждения, что все «маугли» — дети умственно неполноценные. Сниженные интеллектуальные способности способствуют пробуждению инстинктов и архаических адаптивных механизмов, что и позволяет таким детям выжить в природной среде. Психически полноценный ребенок в подобной ситуации обречен. Его инстинкты навечно уснули для того, чтобы дать жизнь новым адаптивным силам. Силам, позволяющим ребенку впитать в себя богатства символического мира людей.

Четвертая функция. Общение играет психотерапевтическую, подтверждающую роль в жизни человека любого возраста. «Подтверждение «я» со стороны другого и постоянная потребность в нем — это и есть те факторы, которые делают человеческое общение чем-то существенно большим, нежели простой информационный обмен, минимально необходимый для самозащиты и выживания» — это мнение П. Вацлавика и его коллег (75. с. 40).

Из личного опыта

Лет десять назад я впервые проводила практику студентов-психологов в одной московской школе. Поскольку дальнозоркостью я, увы, не отличаюсь, меня крайне удивило то, что своих студентов я очень хорошо видела издалека, как только они появлялись в дальнем конце бесконечного школьного коридора. Я почему-то безошибочно отличала их от педагогов, хотя и возраст, и стиль одежды часто были похожими и у тех, и у других. В чем дело? Не сразу, но я поняла. Студенты, лавируя между потоками учеников, уклоняясь от, казалось бы, неминуемых столкновений, попутно «раздирая» дерущихся, были в контакте с детьми: смотрели на них, думали о них. Они вели себя как люди, находящиеся среди других людей. А педагоги напоминали ледоколы, прокладывающие себе путь среди торосов и льдов. Они тоже разнимали детей, тоже прикасались к ним, но их взгляд был устремлен поверх детских голов. Они умудрялись взаимодействовать со школьниками, не вступая с ними в контакт. Потрясающее впечатление. И пусть педагоги не обижаются. В другой ситуации мне легко представить на их месте и родителей, и самих психологов. Данное социально-психологическое явление называется «психологическое неподтверждение».

Еще в начале XX в. английский философ, психолог и педагог У. Джеймс говорил, что для человека нет более страшного наказания, чем находиться в обществе и быть не замечаемым другими людьми. Насмешка, осуждение, неприятие — все эти формы социального наказания болезненны, невыносимы. Наказание психологическим неподтверждением не просто тяжело переносится — оно разрушительно для личности. Другой человек играет в нашей жизни огромную роль, партию первой скрипки: через подтверждение или неподтверждение им нашего психологического существования он управляет нашей самооценкой, эмоциональным самочувствием

и даже психическим здоровьем, о чем речь пойдет ниже. В качестве примера достаточно вспомнить самое жестокое наказание, придуманное подростковой группой для тех, кто смеет быть не как все. Это не оскорбления и даже не «темная». Это — бойкот. Думаю, что те, кто прошел через эту процедуру хотя бы раз, не могут со мной не согласиться. Бойкот будит в подростке-жертве самые дремучие силы страха и унижения, подвергает его психику, его самолюбие огромному, часто просто невыносимому испытанию.

Неподтверждение — это трагедия, не знающая возрастных границ. И серьезнее всего от него страдают дети. Именно в хроническом, «последовательном» неподтверждении матерью своего ребенка знаменитый английский психиатр, Р. Д. Лэйнг, увидел причину подростковой шизофрении: «Дело в итоге кончается тем,...что, независимо от того, как человек себя чувствует или как он действует, независимо от того значения, которое он придает своей ситуации, его действия оторваны от их мотивов, намерений и последствий, ситуация лишена для него смысла, и он полностью мистифицирован и отвергнут» (75, с. 39). Кому-то отстраненность и холодность взрослых обходится «дешевле»: несформированной самооценкой, психологической зависимостью, слабостью «эго». Дети ненавидят те формы наказания, которые связаны с психологической изоляцией, интуитивно и совершенно справедливо предпочитая наказания физические, материальные и другие. Как емко выразился один юный «психолог», которого родители в качестве наказания в течение некоторого времени воспринимали как предмет домашнего обихода, ценный, но неодушевленный: «Лучше бы отлупили». Конечно, лучше! Когда родители «лупят», лишают развлечений или просто кричат, они всеми этими весьма неоригинальными способами пытаются донести до ребенка идею «Ты есть, но ты плохой». Если же они переставляют ребенка с места на место, как табуретку или даже дорогую вазу, они транслируют ему значительно более страшную идею: «Тебя нет».

Потребность человека быть подтвержденным другими, существовать для них, иметь в их глазах самостоятельную ценность и значимость

не является открытием просвещенного XX в. Культура преобладающего большинства современных народов предполагает существование обязательного для выполнения минимума подтверждения. Этот минимум заложен в языке, закреплен писаными и неписаными правилами хорошего тона и морального поведения. «How do you do?», «Bon jour», «Здравствуйте!» — все эти речевые формулы-приветствия различных народов несут в себе психологический, если хотите — психотерапевтический смысл. Его можно сформулировать так: «Ты существуешь для меня, ты мне не безразличен, я интересуюсь тобой и желаю тебе добра». Тот же важный смысл вкладывается в элементарные нормы взаимоотношений, которые в нашей культуре именуются воспитанностью: каждый раз, увидев знакомого человека, надо оказать ему некоторый знак внимания: кивнуть, улыбнуться, прикоснуться. Даже если вы по пятнадцать раз кряду сталкиваетесь с ним в служебных коридорах, надо сделать нечто, указывающее: ты для меня существуешь. Согласитесь, когда человек перестает это делать, как бы вы рационально ни объясняли целесообразность его «психологического молчания», легкий укол, досада, еле уловимый дискомфорт сообщат об истинной реакции вашего «я».

Объем минимального психологического подтверждения варьирует от одной культуры к другой и, что очень важно, зависит от общего социально-психологического состояния общества и конкретного человека. Чем общество и данный человек стабильнее, тем меньше им требуется знаков для того, чтобы чувствовать себя уверенными, защищенными. И, естественно, наоборот. В тревожные дни личной и общенародной судьбы потребность в подтверждении возрастает. Можно честно, без каких-либо натяжек утверждать, что сегодня вся наша страна, все мы нуждаемся в значительном объеме подтверждения. Минимум уже не срабатывает или дает парадоксальные результаты. Все чаще в обыденной жизни можно столкнуться с «бородатой» анекдотической ситуацией: автор стандартного «культурного» вопроса «Как дела, дружище?» в ответ получает незапланированный часовой разговор с подробным изложением этих самых дел.

В современной практической психологии широко распространено понятие «подтверждающая психотерапия». Как правило, это первый шаг на пути установления контакта психолога с нуждающимся в помощи человеком. А иногда и достойный финал психотерапии, так как проблема может быть именно в отсутствии подтверждения. Тогда психотерапевт становится первым, кто заметил, обратил внимание, уделил время, кому клиент стал интересен. Не только психотерапия, но и вся на человека ориентированная психология (та, для которой человек — не объект изучения и воздействия, а создатель и творец собственной судьбы) по сути своей — подтверждающая. По крайней мере, может стать таковой. Конечно, диагностика, коррекция, консультирование, психологическое обучение — инструменты, этакие психологические дудки. В них еще надо вдохнуть жизнь, то есть личностный подтверждающий потенциал самого психолога, или педагога, или родителя. Людей надо уметь подтверждать (это о средствах, инструментах) и хотеть подтверждать (а вот это уже о позициях). Подтверждающая позиция — это позиция самораскрытия, обеспечивающая партнеру по общению подлинное чувство сопереживания, понимания, а следовательно, и подтверждения. Таковы основные функции общения, которые оно выполняет в жизни отдельного человека и всего человеческого сообщества. Многообразие функций неизбежно влечет за собой разнообразие видов. Классифицировать общение, учитывая его сложность и многогранность, можно до бесконечности. Остановимся на двух классификациях, представляющих как научный, так и мировоззренческий интерес.

1.3. Виды общения: межличностное и ролевое

Отношения людей всегда социальны в том смысле, что они в той или иной степени заданы всей системой общественно-исторических, социально-экономических и культурных особенностей той среды, в которой они развиваются, заданы культурным, в широком смысле этого слова, контекстом. Это утверждение ни в коей мере не

умаляет значения психологических, внутренних регуляторов человеческого общения, тем более что эти регуляторы во многом сами — результат интериоризации культуры определенного общества. Мы сказали: «в той или иной степени заданы». Определимся точнее. Действительно, степень социальной заданности общения весьма различна и может колебаться от достаточно низкой до очень высокой, до почти полного подчинения форм и содержания общения неким социальным канонам.

Отношения, на которые социальные нормы и правила оказывают невыраженное, косвенное влияние можно охарактеризовать как непосредственные, контактные, а тип общения, их создающегося межличностным типом общения. Отношения, строго опосредованные социальными требованиями и ожиданиями, — дистантные, опосредованные. Они реализуются в ролевом общении.

Термин «межличностное общение» в данном контексте используется в весьма специфическом, узком значении. По большому счету, все отношения между людьми, какой бы характер они ни носили, — межличностные, так как создавать их способны только личности, то есть конкретные люди. Употребляя этот термин, мы подчеркиваем эмоциональный характер межличностного общения. Отношения людей строятся на основе эмоциональной привлекательности, ценностного сходства партнеров и мало зависят от их социальных рангов и ролей.

Вступая в межличностное общение, люди ориентированы на свои внутренние цели и ценности. Их отношение к партнеру формируется «здесь и сейчас», в ходе контакта, на основе демонстрируемого им поведения и взглядов. Само содержание общения, его формы могут гибко меняться и приспосабливаться к тому образу партнера, который формируется в процессе контакта. Конечно, на такое общение тоже влияют ожидания, имеющиеся в отношении другого у каждого партнера, но их достаточно легко изменить, пристроить к реальному

поведению. Общение будет стремиться к продолжению, если формирует у партнеров взаимную симпатию. И достаточно мало причин его продолжать будет у тех партнеров, которые начали испытывать эмоциональную неприязнь друг к другу. Таким образом, межличностное общение предоставляет своим участникам значительную свободу в выборе «режима» общения, в принятии решения о его продолжении или прекращении. Это несомненный плюс, который, естественно, таит в себе и внутреннюю опасность. Она прежде всего в том, что межличностное общение — ценное и хрупкое произведение социального искусства. Различные случайности — перепады настроения партнеров, их коммуникативная неумелость, отсутствие навыков решения противоречий — могут привести к разрушению эмоциональной связи.

Эмоциональные отношения пронизывают всю систему человеческих взаимодействий, часто накладывают отпечаток на деловые, ролевые отношения. Ролевое общение помогает людям создавать и поддерживать отношения, построенные на деловых, формально-социальных контактах, которыми так изобилует современное общество. Оно обеспечивает коммуникацию в таких социальных тандемах, как «руководитель — подчиненный», «покупатель — продавец», «милиционер — нарушитель порядка» и других. В таких отношениях именно роль, ролевые ожидания участников общения определяют, как будет воспринят партнер (какие качества и характеристики в нем будут замечены и приняты), как будет читаться его поведение и строиться собственное. Роль определяет также оценку человеком самого себя в данной ситуации (то есть оценку себя как носителя, исполнителя роли).

В ролевом общении человек не свободен в выборе стратегии своего поведения, восприятии партнера и самовосприятии. Он лишается определенной спонтанности своих реакций, а в ряде случаев даже внутреннего реагирования (веками воспитываемая социальная послушность может приводить к тому, что даже в своем духовном мире человек продолжает исполнять ту или иную социальную роль). Образы, действия, представления и даже чувства задаются ему его

социальной позицией: «Я сейчас начальник», «Я — мать, и следовательно...», «Я как представитель своего народа...». Можно представить себе и весьма непосредственное ролевое поведение, если, скажем, оно реализуется официальным шутом при королевском дворе.

Найдется не много ролей, которые полностью задавали бы своим носителям весь рисунок исполнения. Многое зависит от понимания человеком своей роли и ролей других участников общения, от его отношения к исполняемым ролям, от имеющегося личного опыта и, наконец, творческих возможностей. Каждый человек вносит в свои социальные роли уникальность и неповторимость. Нет и не может быть одинаковых судей, президентов, контролеров или капитанов дальнего плавания.

В ролевом общении человек реализует себя как член общества, определенной группы, участник различных систем социального контроля, выразитель интересов определенных социальных слоев. Наконец, как творец различных социальных отношений. Участвуя в таком общении, он тем самым поддерживает и развивает систему социальных, общественных связей некоторого сообщества. Лишаясь спонтанности, он в ролевом общении приобретает ряд не менее важных ценностей: чувство принадлежности, социальной защищенности, включенности в группу и отношения. За этими чувствами стоят очень важные социальные потребности конкретного индивидуума, удовлетворение которых частично, но зато гарантированно осуществляется в ролевом общении.

В социальной психологии существует определенная путаница с понятием «роль». Так, с одной стороны, противопоставляются межличностное и ролевое общения, с другой — достаточно активно используется понятие «межличностные роли». Во многом эта невнятность связана с широким включением в современные концепции и подходы элементов мировоззрения интеракционизма, с точки зрения которого любое общение — ролевое. Как мы уже отмечали, интеракционизм рассматривает человека в его социальном бытии как носителя и реализатора различных ролей. Эти роли могут быть социальными, то есть заданными обществом и имеющими значение

в определенной социальной ситуации (человек в качестве обучающегося пришел на лекцию, значит, сейчас он — студент). Они могут быть и межличностными: человек надевает определенную маску и играет соответствующую роль в непосредственных межличностных отношениях с другими людьми: в малой группе, семье, брачных отношениях и т. д. Если принимать в расчет интеракционистские представления, то все вышесказанное о ролевом общении преимущественно относилось к социальным ролям. К межличностным ролям мы обратимся, рассматривая структуры отношений в малой социальной группе.

И ролевое, и межличностное общения занимают определенные «социально-экологические» ниши в жизни современного человека. Их соотношение зависит от образа жизни человека, его жизненных целей и, что очень важно, от культурных особенностей общества. Можно говорить о том, что есть культуры, более тяготеющие к ролевому общению, и культуры, более склонные к созданию между людьми межличностных, эмоциональных отношений. В культурах первого типа легче выстраиваются деловые, официальные отношения, однако достаточно велик риск переноса дистантного общения в интимно-личностные сферы. В культурах второго типа больше человеческой теплоты, эмоциональной жизни, но возникают сложности с построением субординационных, неравноправных в социальном плане отношений «начальник — подчиненный», «лидер — исполнитель», «законодательная власть — исполнительная власть» и т. д. Наша отечественная культура, несомненно, относится ко второму типу. И этого нельзя не учитывать при создании социально-экономических систем управления, а также при попытках использовать инокультурный социальный опыт в наших психологических условиях.

1.4. Виды общения: ритуальное, монологическое, диалогическое

В социальной психологии существует еще одна классификация видов общения, которая позволяет учесть сразу несколько существенных параметров и увидеть под определенным углом зрения всю

картину межличностных отношений. Рассмотрим теперь такие виды общения, как ритуальное, монологическое и диалогическое.

Ритуальное общение — это чаще всего пролог к построению отношений, однако оно может выполнять в жизни современного человека и самостоятельные важные функции: укрепление психологической связи с группой, повышение самооценки, демонстрация и упрочение своих установок и ценностей. То есть в ритуальном общении человек подтверждает свое существование в качестве члена общества, той или иной важной для него группы.

По своей сути оно ролевое. Чаще всего человек подтверждает в нем свои социальные роли: гражданина, профессионала, вежливого человека, отца, любящей дочери и т. д. Важная особенность ритуальных отношений состоит в их безличности. Не только самого себя человек рассматривает как носителя роли, но партнера воспринимает формально, как необходимый элемент ритуала. Его личностные качества не важны до тех пор, пока они не мешают выполнению ритуала. По сути дела, главная характеристика партнера — компетентность в следовании законам ритуала.

Наличие и достойное выполнение членами общества различных ритуалов, разнообразных по сложности и назначению, — показатель стабильности, социальной грамотности общества. Это ритуалы приветствия и извинения, ритуалы, связанные с религиозными и государственными праздниками, ритуалы «разговоров о погоде» на больших застольях и многие другие. В межличностных отношениях ритуалам уделяется немного места, хотя они есть. Их количество нарастает в ситуациях эмоциональной напряженности, психологического бегства партнеров друг от друга: нарочитое приглашение к столу, подчеркнутая вежливость, банальные комплименты...

Значение ритуалов часто становится очевидным, когда они не выполняются. Человек, с которым перестали раскланиваться коллеги

по работе, обязательно заметит это. Ритуал — это такая «ресурсосберегающая» технология социального подтверждения. Одной ею не обойдешься, но лишиться ее очень неприятно.

По своей сути ритуальное общение является «объект-объектным» в силу того, что ценность личности, индивидуальности в нем нивелирована, у него нет конкретного автора, нет направленности на конкретного человека. Участники равны в своей безличности и в своем праве удовлетворить те важные социальные потребности, ради которых они вступили в ритуал.

Монологическое общение — это распространенная форма общения, предполагающая позиционное неравноправие партнеров. Один — автор воздействия, лицо, обладающее активностью, осознанными целями и правом их реализовать. Реализация его целей связана с другим человеком, партнером по общению, который автором рассматривается как лицо пассивное, если и имеющее цели, то менее важные, чем его собственные. Этот партнер воспринимается как объект целенаправленного воздействия, и мы в данном случае имеем дело с «субъект-объектным» общением.

Можно выделить две разновидности монологического общения: императив и манипуляция. Их общую природу мы уже зафиксировали, теперь рассмотрим их различия.

Императивное общение — это авторитарная, директивная форма воздействия на партнера по общению с целью достижения контроля над его поведением и внутренними установками, принуждения к определенным действиям или решениям. Чаще всего императивные формы общения используются для установления контроля над внешним поведением человека. Особенность императива в том, что конечная цель общения — принуждение партнера — не завуалирована: «Будешь делать как я скажу». В качестве

средств оказания влияния используются приказы, указания, предписания и требования, наказания, поощрения.

Можно назвать целую группу социальных деятельностей и ситуаций, в которых использование императивного вида общения вполне оправдано и с позиции целей, и с этической позиции. К ним, несомненно, относятся военные уставные отношения, отношения «начальник — подчиненный», особенно в сложных экстремальных условиях. Можно и точно определить те сферы межличностных отношений, где применение императива неуместно и неэтично. Прежде всего речь идет об интимно-личностных, супружеских и детско-родительских отношениях. Их тонкая, деликатная ткань легко рвется под воздействием таких грубых форм взаимовлияния.

Крайне ограничены возможности применения императивного общения в практике воспитания. Известно, что с помощью команд, приказаний и безусловных запретов можно добиться внешнего послушания и выполнения каких-либо требований со стороны наставника. Однако нормы и ценности, правила и общественные предписания, передаваемые ребенку или подростку в такой форме, не становятся частью его внутренних личностных убеждений, остаются внешним, наносным и поэтому легко исчезающим содержанием его сознания. Принято считать, что есть три нормы поведения, которые могут быть привиты малышу при помощи жесткого императива:

√ не делай того, что является угрозой для твоей жизни;

√ не делай того, что является угрозой для жизни другого человека;

√ не наноси вред имуществу, ценностям своей семьи.

Все остальные многообразные нормы поведения и социальные ценности должны быть привиты иным путем, в процессе сотрудничества, позволяющего ребенку личностно перерабатывать и внутренне усваивать информацию и требования взрослого. Это обеспечит

устойчивость убеждений и, что не менее важно, позволит сформировать такие черты личности, как критичность, самостоятельность в поступках и оценке своего и чужого поведения. Авторитарный стиль общения формированию таких важных личностных особенностей активно препятствует.

Манипуляция — вторая разновидность монологического общения, наиболее распространенный вид человеческого общения. Она предполагает воздействие на партнера по общению с целью достижения своих скрытых намерений. Оксфордский словарь определяет манипуляцию как акт влияния на людей, управления ими с ловкостью, с особенно пренебрежительным подтекстом, как скрытое управление и обработку. Манипулятивное общение предполагает объектное восприятие партнера, который используется манипулятором для достижения своих целей. Так же как при императивном, при манипулятивном общении ставится цель добиться контроля над поведением и мыслями другого человека. Коренное отличие состоит в том, что партнер не информируется об истинных целях общения, они либо просто скрываются от него, либо подменяются другими.

Итак, манипуляция — это скрытое управление личностью, такое психологическое воздействие на человека, которое призвано обеспечить негласное получение манипулятором односторонних преимуществ, но так, чтобы у партнера сохранялась иллюзия самостоятельности принятых решений. Сила манипуляции — в ее скрытом характере; скрыт как сам факт воздействия, так и его цель. Манипулятор использует психологически уязвимые места человека — черты характера, привычки, желания, а также его достоинства, то есть все, что может срабатывать автоматически, без сознательного анализа. Такое воздействие часто подкрепляется специальными приемами воздействия, повышающими общую «податливость» партнера.

Особое, скрыто-объектное отношение манипулятора к партнеру приводит к ряду последствий. В нравственном аспекте формируется отношение к людям как к орудию достижения личных целей; в мотивационном — оформляется в желание, привычку распоряжаться партнером, стремление получать одностороннее преимущество; в когнитивном — возникает эгоцентризм, фрагментарное, одностороннее видение партнера и самого себя. Последнее подчеркнем: в манипулятивном общении партнер воспринимается не как целостная уникальная личность, а как носитель определенных, нужных манипулятору свойств и качеств. Так, неважно, насколько добр этот человек, важно, что его доброту можно использовать, и т. д. Однако человек, выбравший в качестве основного именно этот тип отношения к другим, в результате сам часто становится жертвой собственных манипуляций. Самого себя он тоже начинает воспринимать фрагментарно, переходит на стереотипные формы поведения, руководствуется ложными мотивами и целями, теряя нить собственной жизни. Как отмечает Э. Шостром, манипулятора характеризуют лживость и примитивность чувств, апатия к жизни, контроль за собой и своей жизнью, цинизм и недоверие к себе и другим (136).

В приведенных выше суждениях прослеживается оценочное отношение автора к манипуляции. Да, оно скорее негативное. Вместе с тем есть манипуляции и манипуляции. Флирт — разновидность именно такого типа общения, ораторские приемы регулирования интереса аудитории к информации, технологии эффективного обучения — тоже. Э. Шостром вообще говорит о наличии ситуаций, в которых манипулирование оказывается благом, так как поднимает общение от доминирования и насилия к манипуляции — в известном смысле, более гуманному типу отношения.

Есть целые области социальных отношений, где манипуляция вполне «законна» (хотя по-прежнему личностно несимпатична). Сферами «разрешенной» манипуляции, несомненно, являются бизнес и деловые отношения вообще, политика, идеология. Символом такого типа отношений давно стала концепция общения Д. Карнеги

и его многочисленных последователей. Широко распространен манипулятивный стиль воздействия на партнеров по общению и в области пропаганды.

Вместе с тем известно, что успешное овладение и широкое использование средств манипулятивного воздействия на других людей в деловой сфере, как правило, заканчивается широким переносом таких навыков в остальные области своих взаимоотношений. Сильнее всего страдают от манипуляции отношения, построенные на любви, дружбе и взаимной привязанности. Разрушение таких связей и подмена их другими при использовании манипулятивных средств общения неизбежны. Манипулятивное отношение к другому приводит к разрушению близких, доверительных связей между людьми, будь то возлюбленные, родители и их дети, педагоги и их воспитанники. Профессию педагога можно отнести к наиболее подверженным манипулятивной деформации. В любом обучении всегда присутствует элемент манипуляции (сделать урок интересней, замотивировать детей, привлечь их внимание и т. д.). Это часто приводит к формированию у профессиональных педагогов устойчивой личностной установки объяснить, научить, внушить («заставить любить предмет»). Уместная в области предметного обучения, эта установка может пагубно сказаться на межличностных отношениях учителя с другими людьми.

Манипулятор живет в каждом человеке — на разной глубине, под разными личинами. Э. Шостром выделил 8 типов манипуляторов, которые легко объединяются в 4 пары: диктатор — тряпка; вычислитель — прилипала; хулиган — славный парень; судья — защитник.

□ Диктатор. Преувеличивает свою силу. Доминирует, приказывает, цитирует авторитеты и делает все, чтобы жестко управлять своей жертвой.

□ Тряпка — жертва диктатора. Развивает большое мастерство во взаимоотношениях с диктатором: не слышит, молчит, ловит на лету и с полуслова. В нужный момент легко меняется с диктатором

местами. Так, муж — большой начальник на работе — дома после выхода на пенсию часто оказывается «под каблуком» у жены-тихони.

□ Вычислитель. Преувеличивает возможности своего контроля над окружающими. Обманывает, увиливает с тем чтобы перехитрить и вывести на чистую воду. Стремится всех и вся контролировать.

□ Прилипала. Полярная противоположность вычислителя. Преувеличивает свою зависимость. Личность, стремящаяся быть ведомой, дурачимой, предметом забот. Позволяет делать другим работу за себя.

□ Хулиган. Преувеличивает свою агрессивность, жестокость, недоброжелательность, угрожает. Тем самым получает выгоды для себя.

□ Славный парень. Преувеличивает свою заботу, любовь, привязывает к себе своей нарочитой добротой. В споре с хулиганом чаще всего выигрывает. Доброта — серьезная добродетель в нашей культуре, ее трудно обесценить, даже если чувствуешь, что ею манипулируют.

□ Судья. Преувеличивает свою критичность. Никому не верит, преисполнен негодования, обвинения, с трудом прощает. Этакий мститель.

□ Защитник. Противоположность судье. Чрезмерно снисходителен к ошибкам других. Портит людей, сочувствуя сверх меры, не давая им стать самостоятельными и самокритичными в своих оценках.

Человек, будучи манипулятором определенного типа, чувствителен к партнерам, принадлежащим к противоположному типу. Так, жена-тряпка выбирает мужа-диктатора и образует с ним достаточно устойчивый союз, где один управляет другим с помощью удобных ему способов. Но беда, если один из супругов решил выпрыгнуть из манипулятивного жернова, перемалывающего его жизнь, чувства, отношения.

Таковы типы манипулятивного поведения.

Почему императив и манипуляция объединены под общей рубрикой «монологическое общение»? Обратимся в поисках ответа к отечественной традиции изучения общения.

Человек, рассматривая другого как объект своего воздействия, по сути дела общается сам с собой, со своими целями и задачами, не видя истинного собеседника, игнорируя его. Пользуясь выражением А. А. Ухтомского, человек видит вокруг не людей, а своих двойников. Он проецирует на них свои взгляды, предубеждения, установки, то есть видит самое себя. Искажение восприятия партнера происходит потому, что таковы цели человека, или, по выражению Ухтомского, его доминанты: «Человек видит реальность такою, каковы его доминанты, то есть главенствующие направления его деятельности» (112). «Доминанта на себя» рождает двойников, монологический (по Бахтину) тип общения с другим. Человек ведет монолог с самим собой, глядя в окружающих людей как в отражения своих недостатков, желаний, потребностей, чувств.

Отношению к другому человеку как к средству может быть противопоставлено отношение к нему как ценности. Изменение отношения, «доминанты», позволяет выйти на совершенно новый, невозможный для манипулятора, уровень общения, который в отечественной психологии получил название «диалог» (М. М. Бахтин), а в западной традиции — гуманистический тип общения (К. Роджерс). В диалогическом отношении происходит открытие человеком иной реальности, отличной от самого себя и своих проекций. Прежде всего — открытие реальности другого человека, его мыслей, чувств, представлений о мире и как следствие — открытие иных горизонтов окружающего мира. Мира, каким он выглядит в восприятии собеседника. Открывается возможность избавиться от двойника, которого Ухтомский определял как «бесконечное и навязчивое повторение в окружающем мире меня самого, моей собственной проекции, моего собственного надоевшего и абстрактного «я» (112, с. 383).

«Быть — значит общаться диалогически... Один голос ничего не кончает и ничего не разрешает. Два голоса — минимум жизни,

минимум бытия», — писал М. М. Бахтин (16, с. 338—339). Очень важно правильно интерпретировать это утверждение. Быть — не значит физически существовать. Социальное существование вполне возможно (и в ряде случаев с меркантильных позиций даже выгоднее) поддерживать с помощью монологического общения — императива, манипуляции. Диалог — это естественное бытие человека как индивидуальности, творца своей жизни и отношений. «Диалог — не средство, а самоцель... Здесь человек не только проявляет себя вовне, а впервые становится тем, что он есть... и не только для других, но и для себя» (16, с. 338).

Диалог — это равноправное субъект-субъектное общение, имеющее целью взаимное познание, самопознание и саморазвитие партнеров по общению. По определению А. У. Хараша, диалог — это состояние контакта «я» с конкретным другим (112). И этот другой непредсказуем и принципиально до конца непознаваем, благодаря чему общение с ним превращается в непрерывный творческий процесс взаимораскрытия, понимания, принятия иного взгляда на мир: «Пока человек жив, он живет тем, что еще не завершен и еще не сказал своего последнего слова» (16, с. 78).

Диалог строится на принципиально других, чем монологическое общение, началах. Прежде всего — цель диалога. С одной стороны, она направлена на самого человека: самопознание, саморазвитие, удовлетворение потребности в понимании. С другой стороны, цель диалога — другой человек, так как только отношение к другому как к ценности позволяет достичь целей, касающихся самого себя. Еще один важный момент — средства реализации диалогического мышления. На сегодняшнем формальном языке мы сказали бы — диалогические технологии. А. У. Хараш определяет их в общем виде, но очень емко: «слушание — слышание; смотрение — видение». Более детально этот вопрос представлен в зарубежной гуманистической психологии, в частности у К. Роджерса.

В качестве основополагающих принципов гуманистического

общения — понятия, по многим характеристикам близкого к понятию «диалог», — К. Роджерс выделяет следующие:

1. Конгруэнтность партнеров по общению, то есть соответствие опыта, его осознания и средств общения, одного партнера опыту, его осознанию и средствам общения другого. Конгруэнтность актуального состояния позволяет человеку вести себя адекватно своим истинным переживаниям, так как они осознаются им как имеющие право на существование. Принимая ценность для другого своего личного опыта, человек не считает нужным лицемерить, лукавить с самим собой и партнером и реализует себя в общении в истинном человеческом качестве. Такая позиция открывает человека самому себе и делает его свободным в восприятии партнера, его чувств и переживаний. Таким образом, первое «технологическое» условие диалога — настрой на актуальное психологическое состояние самого себя и партнера, разговор «здесь и сейчас».

2. Безоценочное восприятие личности партнера, априорное доверие к его намерениям. Как отмечают Ю. С. Крижанская и В. П. Третьяков, «в гуманистическом общении партнер (в идеале) воспринимается цельно, целостно, без разделения на нужные и ненужные функции, на важные и неважные в данный момент качества...» (48, с. 194—195). По сути дела, в данном случае речь идет о принятии другого в качестве некоторой безусловной ценности. М. М. Бахтин определял принятие как «любовное устранение себя из поля жизни» другого (17, с. 16). Принятие другого нерасторжимо связано с доверием, готовность самому раскрыться навстречу другому, стать для него некоторым «объектом переживания», «моментом личного опыта».

3. Восприятие партнера как равного, имеющего право на собственное мнение и собственное решение. На первый взгляд это положение делает невозможным применение диалогического метода в воспитании: ведь учитель и ученик, воспитатель и воспитанник (а если последний еще и нарушитель закона?) не могут быть равны, они занимают различные социальные позиции, облечены разной ответственностью.

Но не стоит понимать равенство партнеров примитивно, как их фактическое равенство. Человек самой возвышенной души и человек нравственно падший равны друг другу в своей истинной человеческой сути, в одном раскрытой, развившейся, в другом еще дремлющей, но живой. Неравенство в актуальном состоянии и идеальное равенство. Если учитель пытается сквозь наносное проникнуть в душу своего воспитанника, он стоит с ним на равной позиции. Т. А. Флоренская приводит в пример Сократа: «Реально он не равноправен со своими собеседниками и находится, по собственному определению, в роли «повивальной бабки», помогающей рождению истины в своих оппонентах. При всей простоте и мудрости Сократа для всех очевидно превосходство его мудрости. Но, помогая рождению истины в человеке, Сократ верит, что каждый его собеседник... способен прийти к ней; в этой возможности он равноправен со всеми, даже с глупцами» (115, с. 34).

4. Проблемный, дискуссионный характер общения, разговор на уровне точек зрения и позиций, а не на уровне аксиом и вечных истин. Диалог разрушается там, где партнер переходит на язык догм, где нет места спору, уточнению точки зрения, возможности не согласиться. Ссылки на непререкаемые авторитеты, народную мудрость и вековые наблюдения подтачивают диалог изнутри, ведь за всеми ними собеседник часто прячет свою неготовность предъявить и отстоять (пусть даже и бездоказательно с точки зрения собеседника) личный взгляд на проблему. Кстати о народной мудрости. Ее достаточно трудно привлечь в качестве авторитетной защиты своей пошатнувшейся позиции в споре. Она диалогична по своей сути, по любому вопросу вы найдете прямо противоположные утверждения, что справедливо: взглядов на мир много, все они имеют право закрепиться в виде некоторых обобщений. И придуманы они не для того, чтобы безапелляционно цементировать чью-то точку зрения, а для того, чтобы служить психологическим подтверждением: хорошо, что не я один так думаю, и раньше кто-то именно так смотрел на эту ситуацию...

5. Персонифицированный характер общения, разговор от имени собственного «я»: «Я считаю», «Я думаю» и т. д. Сравните: «Всем известно», «Давно установлено», «Не вызывает сомнений». Вызывает, да еще как! И именно потому, что неизвестно, кем установлено и кому известно. Появление в речи подобных безличных, обобщенных оборотов понятно. Они выполняют все ту же защитную функцию. Когда говоришь от имени «прогрессивного человечества», кажешься весомее и в собственных глазах и в восприятии партнера, но диалог это разрушает.

Гуманистическое общение, как понимал его К. Роджерс, позволяет достичь большой глубины взаимопонимания, самораскрытия партнеров. Несомненно, реализация такого типа общения требует и соответствующей жизненной ситуации, и внутренней готовности партнеров. Невозможно представить себе общение такого типа в деловой, социально заданной ситуации. Вместе с тем способность к такому общению — величайшее благо для человека, так как оно обладает психотерапевтическими свойствами, возвращет человеку психическое здоровье, уравновешенность и целостность. Диалог — важный инструмент профессиональной психологической работы, его технологии во многих случаях составляют основу консультативного психологического процесса. И здесь мы снова обращаемся к отечественным традициям понимания диалога. К. Роджерс в основном подчеркивал ту сторону гуманистического диалога, которая может быть охарактеризована как центрация психолога на клиенте, включение в его переживания и страдания. В терминологии Ухтомского это звучало как доминанта на собеседнике. Но это лишь одна сторона диалога как психотерапевтической или педагогической технологии. Она обеспечивает понимание, но не саму готовность помочь, вывести клиента или воспитанника на уровень, когда ему уже не будет требоваться помощь. Другой стороной гуманистического общения является вненаходимость как определенная жизненная позиция участника диалога. Вненаходимость в трактовке М. М. Бахтина — это позиция бескорыстия, отсутствия прагматической заинтересованности

в собеседнике, а также лично-эмоционального привязывания к человеку (115). В профессиональной деятельности психолога, психотерапевта такая позиция позволяет ему сохранить внутреннюю целостность, психическое здоровье, глубоко сопереживая при этом проблеме своего клиента.

Практические советы

Монологический и диалогический вопросы. Проблемы монологического и диалогического общения приобретают особое практическое значение и звучание в приложении к педагогической, воспитательной деятельности. Некоторые из них мы уже затрагивали. Поговорим теперь о вопросе как средстве развития диалогического педагогического общения.

«И на ответы нет вопросов» — так Стругацкие охарактеризовали одно из самых страшных, непереносимых состояний человеческого общества. Тяжко, когда дети задают очень много вопросов, особенно таких, на которые при желании они и сами могли бы найти ответ. Еще хуже, когда вопросов у них не возникает вовсе. Чаще всего взрослые объясняют отсутствие вопросов интеллектуальной вялостью, низкой познавательной мотивацией детей. Конечно, это удобно — вроде как «не по нашей вине». Но вот вопросы, которые автор адресует самой себе и читателям: а нет ли здесь и наших просчетов? Все ли мы делаем для того, чтобы вопросы у наших детей возникали? Конечно же, нет. Вот и подумаем, что мы еще можем сделать.

Риторические вопросы. Не так давно вышла новая книга Григория Остера — «Папамамалогия». Папамамалогия — это наука о взрослых, которые, как сообщает нам автор, живут везде и встречаются буквально на каждом шагу. В книге приводятся те критерии, по которым можно отличить ребенка от взрослого. Скажем, если спрашивающего интересует, откуда на небе звезды, почему нос один, а уха два, куда уходит ветер и т. д., — перед вами

несомненно ребенок. А существо, задающее вопросы типа: «Что ты вытворяешь? Ты что-нибудь соображаешь или нет? Как вам не стыдно?» — однозначно взрослый.

У ребенка формируется отношение к подобного рода вопросам как к бессмысленно-унизительному воспитательному трюку взрослых. Такое отношение уж точно не способствует развитию познавательной мотивации ребенка, приучает не задумываться над вопросами, к нему обращенными, — зачем, если они по большей части бессмысленны?

Совершенно особая тема — вопросы риторические. Заканчиваясь вопросительным знаком, они задаются вовсе не ради ответа. Они — фигура речи, изысканный способ донести до собеседника свои чувства, отношение к чему-либо, оценку поступка партнера и прочее. Понимание смысла риторических вопросов приходит к детям не сразу. Их надо учить и понимать, и использовать такие вопросы. Работа, направленная на их понимание, способствует развитию логики и социального интеллекта (умения видеть подтекст, читать «между строк»). Она повышает социальную наблюдательность, учит соотносить слова собеседника с его поведением. Через риторические вопросы мы часто выражаем свои чувства другому. Не самый прямой, конечно, способ, но нужно уметь «читать» и его. Важно не переоценить способность детей и подростков правильно, не впрямую, интерпретировать смысл такого вопроса.

А сила его воздействия на аудиторию может быть велика. Замечательный пример приводят в своей книге «Грамматика общения» Ю. Крижанская и В. Третьяков. В прошлом столетии известный адвокат Ф. Н. Плевако защищал в суде присяжных нищую старуху-дворянку, обвинявшуюся в краже французской булки. Выступавший перед ним прокурор построил свое обвинение на факте кражи со стороны представителя дворянства, который подрывает самые основы Российского государства. Речь продолжалась больше часа и была хороша.

Речь же адвоката была столь кратка, что возможно привести ее полностью. Сказал он буквально следующее: «Уважаемые господа присяжные. Не мне напоминать вам о том, сколько испытаний выпало на долю нашего государства и в скольких из них Россия вышла победительницей. Устоев Российской империи не смогли подорвать ни татаро-монгольское нашествие, ни нашествие шведов, турок, французов. Как вы думаете, вынесет ли Российская империя одну французскую булку?» Старушку отпустили (45).

Вопросы уточняющие, развивающие и закрывающие. Уточняющий вопрос — одно из важнейших профессиональных орудий деятельности психолога и педагога. В своей классической форме он начинается сакраментальным «Если я вас правильно понял...». С парафразом его роднит цель — лучше понять собеседника, создать ему комфортные условия для изложения своей проблемы. Отличает, причем в худшую сторону, опасность того, что в ответ человек ограничится лаконичными «да» или «нет». Это не всегда плохо, но, как правило, недостаточно. Вопрос развивающий («И что ты ответил?»; «А он?»; «А что в то время делал...?») демонстрирует заинтересованность слушателя в теме, но дает в руки задающему его доминирующую позицию в общении. Через развивающий вопрос легко управлять развитием беседы. Столь же легко вызвать раздражение собеседника по поводу того, что его подталкивают к определенному развитию разговора.

Закрывающие вопросы — грамотные манипулятивные формулировки с вопросительной интонацией, которые, условно говоря, закрывают собеседнику рот: «А тебе-то что? Давай не надо, а? Тебе все понравилось? Было интересно?» Они довольно разнообразны — грубые и создающие только видимость интереса, но суть их едина — полное отсутствие интереса к мнению и чувствам собеседника.

Что делать с вопросами?

Э. Шостром в своей замечательной книге «Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор» предлагает несколько советов учителям,

желающим уйти от монологической формы общения с детьми. Один из советов рекомендует очень уважительно и бережно относиться ко всем вопросам и содержательным высказываниям ученика, так как именно в них проявляется интерес ребенка и только через этот интерес можно привлечь его к активному сотрудничеству на уроке. Как же реагировать на вопросы учеников?

Сначала надо терпеливо до конца выслушать вопрос. Очень часто людей подводит иллюзорное ощущение того, что он и так ясен после первых же ключевых слов и можно смело останавливать собеседника и немедленно начинать отвечать. Если есть сомнение в правильности понимания вопроса, желательно переспросить («Извини, я, видимо, не совсем понял...»). После того как вопрос выслушан до конца и правильно понят, надо ответить на него, не откладывая на другой раз («Это будет на следующем уроке»).

Ответ может быть шире вопроса, это позволит посмотреть на проблему с еще одной стороны. Ответ не должен быть поспешным, это обижает и задевает того, для кого он является важным.

Надо учитывать, что ученики не всегда задают вопрос затем, чтобы получить на него точный ответ. Ребенок может задать вопрос, на который вчера он уже получил ответ от отца, и теперь хочет похвастаться своими знаниями. Вопрос может быть задан и в надежде на какой-то длительный разговор. Например, ученик, находящийся в конфликте с матерью из-за ее непомерных требований, может спросить учителя: «Вы считаете, что ребенок всегда должен слушать мать?» Если учитель ответит «Да», он рискует навсегда лишить себя доверия ученика, если ответит «Нет» — оправдает его действия. Поэтому лучше всего спросить самому: «Ты хочешь, наверное, узнать, как и когда нужно повиноваться взрослым?» Это позволит создать доверительную обстановку, даст ребенку шанс на откровенный разговор с учителем, от которого он с самого начала ждал помощи.

Из чего рождаются вопросы?

Из интересной, но не полной информации. Из проблемно изложенной темы, когда есть возможность сформулировать свое отношение, но нужно получить дополнительные сведения. Из практической заинтересованности: как это сделать? Наконец, из речей взрослых, излагающих не многовековую народную мудрость, а свою личную точку зрения, с которой можно поспорить, которую интересно познавать. Порождение вопросов — отдельная педагогическая и воспитательная задача. Искусство. И, несомненно, большая человеческая смелость: ведь на все эти вопросы придется отвечать, причем так, чтобы, удовлетворяя любопытство, производить новые темы для вопросов.

Мы познакомились с понятием общения, его функциями и видам