4. Есть нечто очень важное в том, что духоборы считали своими учителями юношей, которых по библейской легенде халдеи посадили в раскаленную печь за их веру. Так же как и раскольники, духоборы говорили про два крещения – водой и огнем. Вся Русь почему‑то знала про некое огненное крещение, хотя церковь такового не практиковала, если не считать сожженных волхвов. Огненное крещение не давало покоя русскому человеку, силящемуся все века христианизации снять с себя какой‑то грех. Он видел спасение в этом последнем и самом сильном средстве. Что это за грех – нам сегодня совершенно ясно, ибо сегодня мы просвещены знанием. Но многие века русские души блуждали в потемках.
Если обратиться к статье Н. Гусевой в сборнике "Древность: Арьи. Славяне.", 1996 г., с вызывающем сомнение названием: "Слияние христианства с язычеством", то в ней мы найдем, что еще в некоторых церквах девятнадцатого века были сооружены деревянные печи, имитирующие ту самую печь в которой жгли учителей духоборов. Более того, было и церковное действо, в котором два халдея в шапках вводили в эту печь отроков в белых одеждах. В печи отроки пели песни, потом их освобождал деревянный ангел, который спускался с церковного неба.
Гусева указывает, что аналогичная легенда есть в Индии, где верившего в бога Вишну юношу хочет погубить демоница и вносит его в костер. Но бог выносит его из костра невредимого и просвещенного божественным светом.
Итак, с чего бы и духоборы и раскольники тяготели к огненному крещению, к самосожжению? Это естественно объяснить тем, что язычество видело в огне божественное очищающее начало, и сожжение в огне было не только очищением от скверны, но и вознесением к божеству. Но одного интуитивного понимания кажется мало. Почему эта идея так цепко сидела в сознании нашего народа? Случайно ли печи как месту испытания придавала такое значение церковь? А демоница, противостоящая Вишну? А наша Яга все время норовящая запихнуть героя в печь для съедения? Плюс сама священность печи. Плюс обряды по перепеканию младенцев, когда их буквально привязанных к лопате вносили в печь с целью биологического и психического изменения. Средство было последнее, но не исключено, что тепловой шок мог привести и к позитивным изменениям. Иначе, почему это лечебный прием использовался?
Здесь мы касаемся не только глубокого бессознательного пласта языческой веры, бытовавшего как сильное интуитивное убеждение, что в огне сгорает все неправильное, но и какого‑то сознательного узла языческой религии, который сперва был отражен в языческой мифологии Руси, а потом перенесен на библейский миф про трех отроков.
5. Что‑то важное мы потеряли. Если попытаться реконструировать, то получается следующая легенда. Начнем реконструкцию с фрагмента заговора Майкова № 51: "Бабушка Соломоньюшка Христа парила да и нам парку оставила, у Бога милости просила: не будь седун, будь ходун; банюшки‑парушки слушай, ручки толстейте, ножки ходите, свое тело носите; язык говори – свою голову корми."
Итак, бабушка божества, что в дальнейшем будет заботиться о нашем народе, парила его маленького в небесной бане и завещала нам баню такую же! (Мы знаем миф, что в той бане парился сам верховный Бог и уронил на Землю лыко – об этом будем говорить в четвертой главе).
Восстановление мифологемы позволяет сказать, что это Мокошь парила Даждьбога. Что есть наша баня – каждому известно. Там секут человека веником, окунутым в кипящую воду, но ожогов человек не получает, хотя и оказывается к огню очень близок. Итак, младенец Даждьбог был закален в небесной бане, которая естественно была пожарче нашей земной. Далее будем следовать канве наших волшебных сказок.
Когда увидел Род, что на земле берут верх змеи и злые колдуньи, и лучи его вечного света не достигают людских душ, то послал он на землю сына своего Даждьбога, как до этого посылал других сыновей. И пошел Даждьбог искать своих братьев. Пришел в дом к Яге и молвил: где братья мои? Братья же были обманом брошены в глубокое подземелье и в абсолютной тьме не могли найти выход.
Яга увидела, что перед ней Даждьбог, открыла затвор печи и сказала: здесь твои братья, ступай к ним. Думала она, что уйдет он через печь на небо и не вернется. Посмотрел на нее молодой бог и свободно ступил в печь. В пламени пришло к нему знание – где искать братьев. Ударил он ногой о затвор и вышел из печи огненный и невредимый. Швырнул Ягу в печь, и от нее осталась только зола.
От огненного лучезарного бога бежали змеи и Ягишны. Даждьбог вошел в царство тьмы и указал путь братьям. После осветил он и людские души…
Такова схема забытого мифа.
Если огненный и светоносный Даждьбог – дед русского народа, дважды прошел через огненную баню, то должно с баней и огнем дружить его потомкам.
Даждьбог и был тем прошедшим через огонь учителем, который просвещал наших языческих предков. Христианство исказило это знание, подобрав под него одну из своих легенд.
6. Духоборов было лишь несколько десятков тысяч. И их особая религия существенно отличалась от той стихийной веры народной массы, которая всегда была христианской на словах, но языческой по сути.
Библия для мирян, с разрешения церкви, была напечатана только в середине девятнадцатого века. До этого, в течение девяти веков, церковь боялась давать читать Библию народу. Ибо, прочтя, народ отверг бы ее как источник обмана. Его сознание так и не было подготовлено церковью для должного раздвоения, когда возможны любые компромиссы с истиной и совестью. Так, в середине шестнадцатого века Библию прочел Федор Косой с товарищами, и восстал против церкви.
Интуитивно чувствуя в церкви источник опасности, но не будучи способным осмыслить его, русские мужики всегда охотно наделяли служителей церкви простыми пороками в самой развитой форме. Так в сказках попы всегда предельно жадны и скупы, их жены развратны, дети глупы и трусливы. Попам исповедовались, но они же служили и посмешищем. По устойчивому народному поверью, случайная встреча с попом обещает большую неприятность. Христианизированный по Библии народ не простил бы Пушкину сказку "О попе и его работнике Балде". Для этого нужна индоевропейская терпимость.
7. В крестьянском сознании Христос и апостолы уместились в образе странников, которыми была в прошлые века полна Русь. Считалось, что Бог и добрые люди города стороной обходят. Мы можем говорить об институте калик перехожих – странничества на Руси, воспетого русской сказкой и былиной.
Калики собирались артелями, выбирали себе атамана, ходили по Руси и кормились исполнением песен сакрального характера.
В текстах последнего калики Кирши Данилова, мы находим, что сами калики были отнюдь не калеками, а удалыми и дородными молодцами, (что наверняка было некоторым преувеличением). Атаман их артели обладал серьезной властью: "Кто украдет или кто солжет, али кто пустится на женский блуд, не скажет атаману большему, атаман про то дело проведает, – едина оставит в чистом поле и окопать по шею в сыру землю."
Придя на место, калики втыкали посохи в землю, вешали на них сумки, а сами становились в круг для пения или решения любых вопросов. Само слово: калики, происходит не от калеки, а от слова кликать. Калики напрямую являют нам образ древних волхвов, уподоблявшимся богам в своих странствованиях.
Наш личный опыт говорит, что не всякий посох втыкается в землю так, чтобы на него можно было еще повесить и сумку. Это означает, что посох был заострен. Но заостренный посох быстро стирается при ходьбе. Стало быть посохи калик имели металлическое окончание и значит служили оружием.
Заметим еще, что и пастухи имели обыкновение втыкать посохи посреди поля, где пасется стадо. На их посохах сидели пастушеские «бесы». Иначе говоря посох – есть идол. Сами же пстухи были каликами – людьми по душевным или физическим качествам к другой работе не пригодными. И ходили они меж деревень, и нанимались стада пасти. Селяне не приравнивали пастухов к обычным людям с их мирскими потребностями. Молчаливо полагалось, что пастуху не надо многое такое, что очень надо всем иным людям.
Странники были не только профессиональными каликами, бродящими по потребностям души, но и людьми, пущенными жизнью по свету или переходящими с места на место по характеру своей работы. И, хотя, среди них встречался кто угодно, практически все они имели общее свойство – потребность осмыслить свое назначение с позиций мироздания и веры. К этому располагает дорога.
В преданиях всех индоевропейских народов, мы встречаемся со странствующими богами. После того, как на Руси христианство повергло местночтимых идолов – малым богам нашего народа было естественно уйти странствовать по родной земле. И поэтому русский человек если давал страннику приют, пропитание или денежный дар, то совершал это как деяние религиозного характера. Это ни что иное, как выражение тайного сочувствия к несправедливо забытому богу.
В Стоглаве, документе, составленном на Московском Соборе 1551 года, говорится: "… По селам и волостям ходят лживые пророки, мужики и женки, и девки и старые бабы, наги и босы, и волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются, а сказывают, что им являются св. Пятница и св. Анастасия, и заповедуют в среду и пятницу ручного дела не делати и женам не прясти, и платья не мыти, и каменья не разжигати."
Здесь, как видим, внимание акцентировано на женках и девках, бессознательно несущих заповеди богини Мокоши. Другие странники – мужики и 'лживые пророки' упомянуты вскользь. Это не случайно, поскольку внимание к таким гулящим мужикам проявилось в иных документах и на многих других соборах. Внимание в первую очередь уделялось странникам – бунтарям, носителями волшебного языческого знания, перемешанного с христианскими ересями.
Таковыми из‑за гонений вынуждены были стать в середине шестнадцатого века Федор Косой с товарищами. В послании монаха Зиновия Отенского "Об умствованиях Косого", говорится, что они бежали в Литву и, чувствуя себя наравне с апостолами, прошли Псков, Торопец и Великие Луки, везде сея злую ересь. За границей Косой и товарищи возглавили движение "русских братьев", которое существовало много десятилетий.
По сути, они отказались от христианства. Например, они отрицали необходимость церковного служения, утверждали, что всякая вера хороша в своей земле и что плотские отношения, сами по себе, являются чистыми, а соблюдение постов бессмысленно, ибо бог всегда пребывает с нами. Косой с товарищами говорили: "Не надо творить молитв, единственная молитва – отступить от неправды, ибо бог требует только чистых сердец, а не молитвы… Как же молятся о победе над врагами, когда Христос повелевал любить врагов и молиться за них? Как узнает бог, что мы от него требуем? Зачем нам бога учить? Не подобает просить у бога, поэтому да не будем учить бога."
Получается, что богу угоден тот, кто честен и выполняет все, что Природа требует. Просить же что‑то у бога – значит оскорблять его.
Косой активно противостоял церкви, и потому числился мятежником. Народное сознание запечатлело странников, как людей последовательных, уравновешенных, мудрых и свободных. Такие странники подняли Илью Муромца, вдохнули в него силу и дали жизненное назначение. От странников ждали слов не для бунта, а для спокойной праведной жизни. В славянском подсознании еще хранится память о том, что странники близки к богам, и в образе странников ходят по земле порой сами боги.
Возможно, что именно странники и сочиняли легенды на религиозные темы, которые потом рассказывали хозяевам приютивших их домов в качестве платы. Удачные сюжеты со временем отшлифовались.
По одной из таких легенд, пришел в одно село старик. Сам сивый, глаза выцвели, в руках суковатый посох, за плечами нищенская торба. Стал он стучаться в двери: "Пустите переночевать, люди добрые!" Только отовсюду его гнали, а кто был побогаче, тот и собак спускал. Дошел старик до самой последней разваленной избы. Не стал стучаться. Сел на скамейку возле избы, что‑то говорил, кому‑то грозил посохом.
Заскрипели двери, на пороге показалась худенькая девочка: "На, дедушка, ешь", протянула она ему кусок хлеба. Дед взял хлеб и говорит: "Спасибо, ты добрая, только надо тебе идти отсюда как можно скорее, и ни в коем случае не оборачиваться."
Испугалась девочка, побежала. Слышит сзади крики, земля дрожит. Не удержалась, оглянулась, и увидела как хаты морщатся и превращаются в камни. Сама же она превратилась в кукушку, и с того времени летает и плачет над валунами.
Такова легенда. Таковы бывают случайные странники, и как знать кого из них боги наставили на путь‑дорогу? Боги часто обращают своих обидчиков в камень. Даже присловье у странников есть: чтоб ты камнем сел.
Подспудно такие истории настраивали народ выгодным образом. Но страх никогда не был движущей силой в отношениях со странниками.
Автор этой книги во время странствий хорошо ознакомился с простой человеческой потребностью – любопытством. Многолетний опыт показал, что и сегодня приют странникам дают именно те хозяева, которые желают услыхать что‑то новое, чего в газетах никогда не напишут. Они приглашают в гости сами и платы за постой не берут. И в этом есть некая тайна, ибо одни люди не могут не пригласить в дом странников, а другие не пустят их никогда и ни за какие дары.
8. Понимание народом Христа и святых отражено в "Народных русских легендах", собранных А.Н. Афанасьевым. По этим легендам, Христос с апостолами или со святыми, (один или два, но не оравой в двенадцать человек), ходят по Руси как странники и помогают праведникам. Помогают нравоучительно, через материальное вознаграждение, чего библейский Христос и русская церковь никогда не делали.
По народным легендам бог вознаграждает за праведность бытия. Для бога праведники это те, кто честно работает. У праведников крепкие семьи, они вежливы, не богаты, но всегда гостеприимны и помогают нуждающимся.
Так, по одной из легенд, Христос с Николой заходят к бедной вдове переночевать. Та ставит им суп, и Христос велит Николе считать глазки в тарелке – капельки жира. Никола насчитал шестьдесят глазков, и утром Христос расплатился с вдовой шестьюдесятью монетами. Прослышав про это, богатая вдова пригласила к себе странников, и сварила суп очень жирный. Никола насчитал один глазок – на всю тарелку, и Христос расплатился только одной монетой.
Заметим, что библейский Христос денег за постой никогда не платил. Он считал, что его просто обязаны принимать за проповеди. Тот же, кто слушать их не хотел – тому должно было стать хуже, чем жителям Содома и Гоморры. В русских легендах бог казнит людей за отказ от норм традиции, а не за отказ от религиозной догмы. Этим и отличается народная вера от официальной религии. Христос в русских легендах не упоминает Саваофа, не морализирует, не проповедует ничего библейского, но создает ситуации, в которых выигрывает праведник. Таково по народным понятиям назначение высшего бога. Это народное толкование воли и деяний божества мы сегодня понимаем как Нравственный Закон Рода.
В душе народ понимал, что благовещень – землю сушит, чистый четверг – сошку правит, коня гладит. Святая пасха – яйца красит. Святой Юрий – божий ключник, возьми ключи золотые, пусти росу на всю весну. Радуница боронует, а Микола – старый сеятель, ячмень сеет, засевает. Святой Иван – божий коваль, косы ладит, серпы зубрит. Святой Илья – старый жнец, вышел в поле чистое, с молодым сыном, с белым сыром… Все точно как на одной из ранних картин Рериха. Благодать да раздолье. Народ вовсе не хотел жить веками в религиозном конфликте, и не разобрав его до конца, сгладил все противоречия с официозом.
9. Анализируя легенды и народное понимание святости, мы находим, что русское народное сознание использовало библейские персонажи, чтобы выйти из‑под давления церкви, не входя в явный конфликт с ней. При этом, ключевые идеи христианства, о страхе божьем, о бренности земного мира, о греховности и рабстве человека, о порочности народной культуры и веры, так и не были приняты нашим народом. Все это не соответствует славянской духовности.
Все лучшее и жизнеспособное, что несет народное православие, по сути есть замаскированный пласт дохристианской языческой культуры. Этнографы считают доказанным, что в народном сознании, христианские боги и святые выполняют ту же роль, которую ранее выполняли славянские языческие боги. Так пророк Илья встал на место Перуна‑громовика, Никола на место Велеса, Прасковья‑Пятница на место Мокоши. Ладу подменила Мария, Даждьбога – Солнце подменил Христос.
Тема поиска выхода из сетей христианства бесконечна. Русское сознание не пожелало принять христианство до конца и до сих пор пребывает в состоянии двоеверия. Мы предлагаем читателю ознакомиться с книгами Г.А. Носовой "Язычество в православии", 1975 г., и Б.А. Рыбакова "Язычество древней Руси" 1987 г.
Даже православие духоборов, по своей сути, было языческой религией праведной жизни в миру. Создание семьи, возделывание земли понималось ими как служение богу, а уход от мира и монастырская жизнь не рассматривались как духовный подвиг. Ибо грешно отказываться от даров бога, которые он дал человеку.
10. Все это было в истории нашего народа. Но что происходит в наше время? Если описанные нами тенденции верны, то даже в условиях безудержного роста богатства и власти церкви, теперешнее народное православие будет сдвигаться в сторону язычества, а институт церкви будет необратимо вырождаться.
Насколько для этого дееспособно народное сознание? Судя по теперешним кризисным процессам, в советское время ясность и целостность сознания народа были подорваны – людей приучили надеяться не на себя, а на государство. Нынешнее государство наоборот – обворовало народ и спешно реанимировало церковь. В этом смысле все перевернулось. Такие катаклизмы переживаются народом тяжело, но и восстанавливают его сознание, ибо становится ясно, что позаботиться о себе народ может только сам. Сегодня церковь богатеет быстрее, чем при ордынском нашествии, а перед народом стоит угроза вырождения. Мы у последней черты, и здесь должны быть напряжены все силы. Мы живем лишь надеждой на рассвет.
Конец двадцатого века – время возрождения сознания народов России, время возрождения языческой веры. И хотя государство вкладывает в церковь миллиарды, а язычников вызывают для допросов в ФСБ. Хотя их ничтожно мало и многим из них нечего есть, перелом в пространстве духа уже произошел.
Русские боги проснулись от тысячелетнего сна, наступает утро богов. Мы тоже, наконец, просыпаемся. Вставшему ото сна надлежит трудиться, потому будем работать вместе с нашими богами.
11. Сегодня помимо девальвации института христианства, наблюдается и другая тенденция.
Замечено, что с течением времени, всевозможные биоэнергетики, эзотерики и сектанты, руководствующиеся Агни‑Иогой, различными восточными и «космическими» идеями, (по которым добро на грешную Землю течет из абстрактного Космоса), приходят к христианству. Со временем, они начинают ходить в церковь, а после и отрекаются от своих «бесовских» представлений. Есть таковые и среди язычников. Начинается этот путь измены с невинного желания: внести Христа в пантеон своих богов или «обогатить» себя еще и библейской мудростью, присовокупить ее к накопленному багажу. Кончается это тем, что весь не христианский багаж отбрасывается. Ибо христианство очень хорошо поднаторело в обработке колеблющихся личностей.
Таких случаев много, и это говорит за то, что нельзя успешно совмещает в себе две веры. Либо в жизни человека наступит момент, когда придется оставить только одну веру, либо он передаст необходимость этого решения своим детям. Так будет потому, что христианство изощренно нетерпимо к иным верованиям. «Обогащение» себя христианством равносильно тому, что вы беретесь носить гранату с выдернутой чекой.
Когда происходит обращение к христианству? Это случается во время кризиса, отчаяния, состояния поиска поддержки. Если ее не находят у друзей, в язычестве или в энергетико‑космических рассуждениях, то ее находят в поповском храме.
Кризис наступает всегда, ибо человек стареет, болеет и умирает, даже если не терпит крушения жизненных замыслов. И тут христианство говорит: "смирись, от язычества отрекись". Язычество же говорит: «борись». Но, если нет более сил, то остается смирение – принимать все, как есть.
Означает ли это, что победа христианства неизбежна, так, что в здоровом теле душа – язычница, а больном и стареющем неизбежно становится христианкой?
Для большинства, следующих «космическим» идеям, ситуация упадка сил или обострения болезни, оказывается чем‑то вроде предательского удара. Они одинаково приходят к страшной для себя истине, суть которой понимается ими примерно так: " Я энергию накапливал, очищался, возвышался, думал о безграничной мощи своей, а тут, вот спину прострелило, и ни встать, ни сесть! Куда вся энергия годами копленная подевалась, если который день до туалета доползти тяжело? Нет, значит, ничего! Или все как‑то ушло, и надо очищаться? Или все было заблуждением? В любом случае, остается одна надежда на молитву. Молись!" И после этого «космонавт» молится Христу, видя в нем единственное спасение.
Для такого «космонавта» крах неизбежен, ибо его «космическая» вера ориентирует его только в одну сторону – на возвышение. Действительно, такая вера придает некоторые силы. Но, катастрофа в этой вере не предполагается.
Очевидно, катастрофу потерпят и все языческие системы, которые так же ориентированы только на индивидуальное восхождение и не могут быть применимы к состоянию упадка здоровья и духовных сил человека. Все такие системы верований на стадии упадка сил становятся опасны. Благодаря ним человек попадает в ловушку христианства.
Выход из этой ситуации есть, ибо есть учение, позволяющее язычнику успешно переживать состояния и взлета, и упадка. Это учение жизни в гармонии с Природой – учение дарна. Мы рассмотрим его в следующей главе. Здесь же вспомним слова из песни, которые как раз обладают нужной нам мудростью: "Свой закат в любое время года надо благодарно принимать". В состоянии упадка сил, мудрый прекращает свое восхождение и переходит в равновесие с Природой, спокойное созерцание которой дает замедление ритма жизни, новые возможности и другое видение мира.
С учетом этого, язычество говорит не просто: «борись», а говорит: "борись, пребывая в дарна".
12. И наконец, есть еще одна позиция, на которой фактически стоит Н. Гусева, когда составляет названия своих трудов, вроде "Слияние христианства с язычеством", где указывается, что все хорошее, что в нашем язычестве было, впитало в себя наше доброе православие. Потому оно и сплотило народ.
Эту удобную позицию занимают многие просвещенные люди, которые занимают высокие должности и которые вынуждены предъявлять в этом вопросе свое официальное лицо. В частности, на такой позиции стоял известный академик Д.С. Лихачев, который искренне считал, что нам нет необходимости удлинять свою историю, и нам вполне естественно начинать отсчет своей культуры с 988 года, а все что было до этого – лишь предполагаемые ценности.
Разгромная критика этой позиции дана в статье Л.Н. Рыжкова, помещенной в кн. "Мифы древних славян", Саратов, 1993 год.
Такая позиция, конечно, отметает всякий поиск славянской религии. На такой позиции стоит и немало представителей церкви, которые таким образом оправдывают религиозные преступления своих предшественников и оправдают свои, если им понадобится, например, сжечь капище.
Близкую позицию отражает белорусский писатель И. Крук, в своей книге "Следом за солнцем". Крук в равной степени признает народным наследием и язычество и христианство, указывая, что народная культура разделила сферы их влияния. Крук действительно самым честным образом следует этой своей идее, не поддерживая какую‑то из религий и оставаясь в сфере культуры.
Допустима ли такая позиция? По крайней мере в Белоруссии, такое разделение сфер влияния имело место в течении многих веков, и Крук полагает, что это сохранится и далее. В действительности же современность не позволяет сохраниться этому хрупкому равновесию. Проникание цивилизации в лесные чащи Белой Руси с неизбежностью влечет за собой отмирание языческой традиции, и народной культуры вообще.
Надо отметить, что в Белоруссии традиция удачнее, чем в России адаптируется к цивилизации. Например, автор этих строк обнаружил под Лепелем на дубу борть. Дуб этот стоял в лесу, на большой поляне с гречихой. По краям – луговые травы. Все по пчеловодческой науке. Придумать лучшее место для борти невозможно. Борть же была сделана из досок, накрыта полиэтиленом и прикреплена к дубу стальной проволокой, т. е. для нее были использованы вполне современные материалы.
Таково лицо современной белорусской глубинки. Там до сих пор зерно просеивают на ветру и свистят, что бы ветер подул. И все же традиция отступает, а наступает город и церковь. Равновесие христианской и языческой культуры явно нарушается. Народное православие, которое уравновесило в себе языческое и христианское начала, бессознательно, и живет лишь благодаря слабости религиозного института. Поэтому забывать, что помимо культуры и народного христианства, есть еще и официальная религия – нельзя. Доля языческого и христианского в народном православии не являются постоянной величиной и меняются в зависимости от исторической ситуации. Если до сих пор языческое начало в народной культуре находило возможность отстоять себя, то это не означает, что так будет и далее. И это не позволяет нам расслабляться и мешкать, ибо мы в ответе за дух своего народа.
Двоеверие
1. Феномен народного православия обязан тому, что русские люди в течении столетий пребывали в состоянии двоеверия. Двоеверие – это научный термин, указывающий на то, что человек исполняет как христианские, так и языческие обряды. Но введя этот термин, этнографы как‑то упустили из виду психологию двоеверца. Для нас же важен именно вопрос психологии. Чувствовал ли двоеверец свое пребывание меж двух религий как меж двух стульев? Или ничего подобного не замечал?
Описав народное христианство, мы пришли к единственно правильному выводу. Суть его в том, что народ часто осознавал, что его вера и вера официальной церкви расходятся.
Но то, что глас народа – глас божий, – не библейская мудрость. Она означает, что для каждого отдельного человека вера его народа оказывается истиной большей, чем та, которую утверждает церковь. И это означает, что народ не сомневался в истинности веры, которую по своей воле исповедовал. Вопросом о том, сколько в его вере от язычества, а сколько привнесено христианством, народ не задавался, полагаясь на свою интуицию, поучения родителей и личный опыт.
Такая картина вполне приемлема через несколько веков после принятия христианства, когда сознательные носители языческой веры уже не могли оказывать влияния на народ по причине своей малочисленности. Но согласно данным науки, о двоеверии можно говорить и фактически сразу после крещения Руси. Поэтому мы оказываемся перед дилеммой: или считать двоеверие беспринципностью, или видеть в нем нечто такое, чего многие современные язычники не понимают?
Дело в том, что языческая доктрина некоторых сегодняшних волхвов базируется на том, что волхвы древности обладали непомерным величием и властью. Они сознательно почитали Природу как нечто целостное и абсолютное, как атрибут бога Рода. Это звучит прямо в слове: ПриРода. Эта мудрость жрецов была осознана всем русским народом как высшая религиозная ценность. С ней были в единстве традиция и образ жизни. Основы языческой веры были в высшей степени обоснованны, и ответы на все проблемы бытия найдены. Такую идеальную картину фактически воспроизвел Доброслав в своих просветительских работах.
Нельзя исключать, что во времена расцветов языческой духовности все это имело место. Не отрицая возможности такой картины, мы должны признать, что к десятому веку в русском язычестве мы имели нечто иное. Ибо эту картину мы должны продолжить следующими словами.
Но вот пришли христиане и заявили, что в Природе полно бесов и ее надо жечь, травить, корчевать, крушить, ее нужно бояться, а истинен только Христос, который должен залезть каждому в душу. Еще Христос есть в храме и на Небе, но нет его в Природе, где только один соблазн и мерзость. Мерзость есть так же почитание предков, родной земли и народной традиции, ибо она сплошь бесовские игрища и предки поганые в аду горят…
Такое идеальное представление язычества и христианства как бы предполагает единовременное присутствие двух цельных, но противоположных друг другу религиозных систем, в столкновении которых почему‑то без особого труда победил порок.
Если представленные выше идеальные картины язычества и христианства имели место в сознании людей сразу после введения христианства, то на Руси должна была появиться масса двоеверцев – двоедушцев, которые стремились совместить несовместимое. Отрицать и одновременно почитать Природу. Ненавидеть и одновременно любить своих предков, традицию, землю.
Так ли оно в действительности было?
Если оно было так, то нам остается думать, что наши предки – это сплошь порочные люди, которые только и делали, что лгали.
