Тогда я был совсем другой. Совсем. То, что случилось со мной… я имею в виду поедание кроватью… произвело на меня сильное впечатление. Но, как оказалось, ненадолго. Я чуть не погиб, а прошло несколько часов, и настроение мое уже почти исправилось. У меня легкий характер. Ну не мог я до конца поверить, что бывают вещи, которые могут убивать. Мол, все шутки. Да я, по большому счету, не знал даже, что такое страх. Когда первый раз прыгал в бассейн с вышки, мне было немного страшно, но тогда все было игрой…
А то, что случилось сегодня, не было игрой. И не было шуткой. Но все равно, главное – скучно не было.
– Никуда одному не отходить, – напомнил Барков. – И надо отдохнуть, это очень важно.
– Я что, себе враг? – буркнул я.
Петр успокоился и стал устраиваться между камнями. Вообще спать на камнях не очень удобно, даже наоборот. Но, кроме камней, тут ничего не имелось, даже самого завалященького мха, про траву я уж и не говорю. Но я очень полюбил камни. В последнее время. В последнее время я считал, что камни – лучшая постель для человека. Камень ничего дурного не выкинет, надежная субстанция.
– Тут очень опасно, – пробормотал Барков, уже засыпая. – Очень. Особенно в одиночку…
– Да, конечно, – подтвердил я. – Я никуда не пойду. Буду спать.
Но я, конечно, пошел. Спать после той постельки мне не хотелось…
Едва Барков уснул, я предпринял следующее. Потихонечку взял бластер и потихонечку, стараясь не сдвинуть с места ни единого камешка, ушел. Мы остановились между скал – на краю широкой и длинной равнины, покрытой одинаковыми круглыми валунами. Равнина мне очень понравилась, и я решил именно по ней совершить ночную прогулку.
Честно говоря, после того пряничного домика мне очень хотелось пострелять, а спать, наоборот, не хотелось. Я сегодня понес не только моральный ущерб, не только обеспечил себя беспокойством на всю грядущую жизнь, но понес еще ущерб и физический.
Я посмотрелся в лезвие ножа и увидел не очень оптимистическое отражение. Голова моя стала похожа на какую‑то луковицу, но только облезлую.
Плюнуть хочется.
И еще глаза. Глаза мои изменили цвет. Раньше они были нормальными глазами голубовато‑зеленого оттенка, теперь, благодаря стараниям хищного домика, стали черными. Нет, я понимал, что чернота натекла из раздавленных сосудов, но мне почему‑то казалось, что она уже не уйдет. А мне не хотелось иметь страшные черные глаза. И я от этого злился. Нет, согласитесь, для настоящего лодыря и бездельника иметь черные глаза и лысую башку – просто недопустимо. Утрачивается лодырская аутентичность. И поэтому мне хотелось отомстить.
Но тут возникали сложности: никаких строений в обозримом пространстве не обнаруживалось. Расстреливать камни и скалы я смысла не видел – камни все равно ничего не чувствуют. Нужен был объект для приложения мести. Мы удалились от голодного домика на приличное расстояние, найти его в окрестных каменных завалах и поджарить из бластера не представлялось возможным. А больше мстить было некому.
Но я надеялся отыскать какой‑нибудь замок с привидениями или еще что‑нибудь опасно‑экзотическое, я не силен в таких штуках. Представлял себе, как наткнусь на старый, покрытый мхом и плющом замок, как начну расстреливать его, как будут рушиться башни и визжать в страхе призраки… И мне делалось легче.
К тому же с бластером наперевес я чувствовал себя в безопасности. Да что там! Если уж говорить начистоту, я чувствовал себя превосходно. Чувствовал себя настоящим черным егерем, пробирающимся сквозь джунгли Нового Эквадора, идущим по следу псевдоварана, напавшего накануне на лагерь энтомологов и утащившего в свое логово самую симпатичную энтомологичку.
Только тут джунглей совсем не было. Кремень, базальт, гранит, туф – сплошная каменная индустрия.
Я удалился от костра, наверное, уже на километр, как вдруг выглянула луна. Синяя мертвецкая луна вылезла из‑за туч. И пятно еще на ней такое невеселое темнело – сильно напоминало череп. Кстати, неплохое для луны название – Череп.
Свет залил продолжение равнины, и я отметил, что дальше камни странной овальной формы и почти одинакового размера, похожие на яйца. Долина динозаврьих яиц. Красиво. Отличное место для прогулок.
Я проверил индикатор на рукоятке – батареи были залиты до предела, – затем положил бластер на плечо и начал сходить в долину. Яйца оказались вполне подходящей «мостовой» для прогулки, я шагал широко и злобно, с каким‑то диким чувством в душе. Мне хотелось кого‑нибудь пристрелить, вот что.
Постепенно камни становились выше и больше, будто динозавры, которые их отложили, тоже увеличивались в размерах. Передвигаться по ним стало затруднительно, и мне пришлось передвигаться между. Некоторые из яиц были вообще гигантскими, в мой рост, если даже не больше. На всякий случай я заметил, в какой стороне висит синий Череп, чтобы потом можно было вернуться, после чего углубился в эту яичную ячейку.
Тут было уже интересней. Я чувствовал, что тут, вполне может быть, что‑то и найдется. В смысле подходящее для стрельбы.
Я снял с плеча оружие и выставил его перед собой. Камни были одинаково синими и одинаково круглыми, я путешествовал между ними, как в лабиринте. И думал – ну вот, как только что‑нибудь такое увижу, так сразу и выстрелю не раздумывая.
Однако ничего интересного пока не попадалось.
Тень!
Луна светила мне в спину, на ближайшем камне чернела моя тень. А чуть правее другая тень. Не моя. Тень была какая‑то…
Мне надоело слово «странная». За последнее время я использовал его десятки раз. Тень была дурацкая. Состоящая из каких‑то косых углов, палочек и неожиданных закруглений.
Значит, он… или оно… у меня за спиной. Сидит на камне. Ждет удобного момента для нападения. Чудище.
Мой палец нашел себе место на спусковом крючке. Тень исчезла.
Отлично! Значит, тут идет охота. Я охочусь на чудище, чудище охотится на меня.
Я прижался спиной к камню. Теперь надо глядеть в оба. Прыгнет сверху, выстрелить не успею…
Но тень больше не появилась. Ни разу. Я даже подумал, что она мне привиделась.
Я бродил между круглыми камнями долго, но совершенно безрезультатно. Замерз. Холодно тут было, аж мурашки пробежали. И чувство возникло какое‑то странное… Будто за мной следят. Правда, следят?
Так я бродил довольно долго, и уже начало мне даже казаться, что, несмотря на постоянные наблюдения за луной, я заблудился. Но вдруг между камнями обнаружилась прогалина, такая же синяя, как все остальное вокруг. Очень аккуратная, будто вырезанная широким ножиком. И я увидел: на противоположной стороне прогалины стоит оно. Чудище.
Настоящее чудище. Не какой‑нибудь там мелкий противный дом‑полип, пожиратель гостей, а настоящий монстр. Похожий на тираннозавра. На не очень большого, мини‑тираннозавра. Мне даже дикая идея пришла в голову: может, чудище вылупилось из одного из гигантских яиц‑камней? Было чудище круглым, страшным, с растопыренными когтистыми лапками и большой уродливой головой. Оно приближалось, пыхтя, переваливаясь с ноги на ногу, оскальзываясь на крупных камнях и сокрушая мелкие, нюхая воздух, отыскивая новую жертву.
Вот и хорошо. Я укрылся за валуном средних размеров, пристроил на него бластер и стал целиться. Я никогда не стрелял из бластера. Я вообще никогда ни из чего не стрелял. Ну, из лука стрелял один раз, да и то всю кожу на пальцах сорвал. Так что опыта в охотничьих делах у меня не было никакого. Сверху у бластера имелось какое‑то прицельное приспособление, кажется, прицельной рамкой называется штучка с винтами и насечками, однако, как правильно ею пользоваться, я не знал.
Поэтому просто навел ствол по возможности прямо на монстра и стал ждать. Пусть подойдет поближе, и я засажу ему разряд прямо в пузо. Будет знать! А еще лучше в пасть…
Чудище ковыляло в мою сторону. Зверь поднял верхние лапы и зарычал что‑то яростное и угрожающее. Увидев, как блестят его глаза, я навел бластер прямо в его толстое упругое брюхо. Вспомнил про людоедскую кровать…
Скрипнул воздух. Я не попал – заряд пролетел над левым плечом монстра, угодил в камень. Камень растекся оранжевым сиропом.
– Ай! – завопило чудовище и упало, растворилось в камнях.
Мимикрия, подумал я. Притворяется. Заманивает. Поганая, страшная тварь. Я еще раз выстрелил. Чудовище заверещало. Видимо, я попал.
На всякий случай еще прошелся бластером по камням, так что там даже образовалась лужа из расплавленного камня, в которой наверняка уже поджаривалась гадина. Будет теперь тварь под базальтовым соусом…
Я не кровожаден, просто не люблю, когда меня переваривают.
Выждав минут пять, я направился к луже. На всякий случай. А вдруг зверюга огнеупорная? Вдруг она не досгорела? Надо было проверить, надо было убедиться.
Я шагал медленно, был настороже, готовый открыть огонь в любую секунду и разнести тут все.
Тень я не заметил. А может, ее и не было вовсе. Неожиданно передо мной точно из‑под земли выросло существо тошнотворного сине‑зеленого цвета. Больше всего оно походило на дикобраза. Нет, на кролика. И на кенгуру, толстого, пузатого, обожравшегося, с когтистыми маленькими передними лапками и мощными скакательными задними. Только раз в пять покрупнее. А морда как у… как у кролика, точно. И уши, как ботва, и глаза пучеглазые. А по всей спине длинные, блестящие, наверное, чуть ли не в палец толщиной шипы. Кролико‑дикобразо‑болван. Именно болван. Слово как‑то сразу пришло мне в голову.
Передо мной стоял болван. Несуразный, будто взяли части от разных зверей и собрали в кучу, болван.
Болван заверещал, иглы его щелкнули и разом расправились, выставившись в разные стороны, глаза выпучились, пасть раскрылась, однако вместо устрашающих клыков в ней обнаружились круглые белые зубки, пригодные разве что для щекотания. Видимо, он чем‑то мягким питается. И еще я заметил – его большие глаза то и дело беспощадно сходились к переносице и немедленно расходились обратно.
Монстр был чудовищно, просто зверски косоглазым.
Инопланетно косоглазым.
Честно говоря, я растерялся. Чудовище, на которое я охотился, было смешным, забавным. И, как мне показалось, оно очень меня испугалось.
Наверное, поэтому я и не выстрелил. Я рассмеялся. И опустил бластер.
От моего смеха чудной зверь пришел в еще большую ярость и прыгнул на меня, сбил с ног своей грузной тушей. Но не стал ни кусать, ни царапать, ни как‑то по‑другому меня разрывать – он попытался меня забодать. Да‑да, набычил голову и попробовал треснуть меня лбом. Но я смог уклониться, и вместо меня болван боднул камень.
Череп его громко хрустнул, что кролика ничуть не смутило. Видимо, голова его выдерживала и не такое. Он распрямился. Глаза его провалились вообще куда‑то в глубину черепа, фиолетовый язык вывалился, болван захлопнул пасть и тут же прикусил язык.
Завизжал, спрыгнул с меня, отбежал в сторону, жалобно заскулил и попытался гладить себя по морде. Однако лапки у него были чересчур короткими и до морды не доставали, так что получалось, что он шевелил ими в воздухе. И вообще все его действия были совершенно раскоординированны – одна половина туловища двигалась в одну сторону, а другая совершенно в противоположную.
Более нелепого, смешного и одновременно жалкого зрелища я не видел. Зверь размером с корову, с интеллектом свихнувшейся белки, разбитой легким параличом, косоглазый, с ушами и с дикобразьими иглами.
И мне начинало казаться, что его злобное верещание очень напоминает хихиканье.
Я не удержался и хихикнул сам. Безумная белка взбесилась снова, наскочила и принялась прыгать на мне, как огромный куль. С горохом. И с хохотом. Однако если раньше она собиралась меня забодать, то теперь явно пыталась меня заскакать. Я попробовал дотянуться до бластера, но гадина прыгала на мне, как мальчишка на пружинном диване в том доме‑убийце. И с каждым скачком из меня, как из того самого дивана, вылетал сухожильный скрип.
Какая, однако, гостеприимная планета.
Прыгал кролик хорошо, крепко. И в конце концов он меня таки заскакал. Мне стало уже не до смеха. Дотянуться до бластера я не мог, толком пошевелиться тоже. Наконец дурацкий кенгуру осознал, что я беспомощен, и прыгать перестал. Отвалился, подцепил меня за ногу длинными передними резцами и поволок по камням.
Игольчатый кролик волок меня в сторону, а я тем временем думал: зря я ослушался Баркова, не надо было уходить от костра. Теперь меня съест дикобраз. Или кролик. А может, у него там дружки где‑то в камнях… Или детки. Такие маленькие, уродливые кролико‑ехидны. Восемнадцать штук. Вылупились и по лавкам сидят…
Далеко меня не уволокли. К счастью, кролик скоро остановился, замер и прижался к камням. И как‑то неприятно мелко задрожал то ли от страха, то ли от радости.
Доберман‑пинчер моего двоюродного брата начинал так дрожать при виде дяди. От восторга. От собачьей радости. Еще я вспомнил, что доберман при виде дяди не только трясся, но иногда даже пускал счастливую лужицу.
А кролик все не выпускал из своих круглых зубов мою ногу, что было крайне мне неприятно.
– Какие люди тут, однако! – произнес ехидный и злобный голос.
Я открыл глаза пошире.
Это была она. Аполлинария Грушневицкая. В простонародье Груша. Девушка‑мечта, девушка‑экскаватор.
Груша дымилась. Комбинезон ее был прожжен в нескольких местах, и сквозь дыры просвечивала красная ошпаренная кожа. Видимо, не по болвану я стрелял. Видимо, я стрелял по Груше.
Ошибся. Такое бывает.
Лицо у Груши было перемазано сажей, да и вообще было как‑то злобно перекошено, в одной руке она сжимала изрядный, похожий на гантель, булыжник, в другой бластер. И даже несмотря на бластер, походила она больше всего на какого‑то дикаря, а не на цивилизованного руководителя гляциологической экспедиции.
Один предмет из ее гардероба меня и вовсе поразил. У Груши имелся веревочный пояс, на котором висели… часы с кукушкой. Настоящие часы, деревянные, даже гирька болталась. Они придавали Груше какой‑то игривый оттенок и отлично гармонировали с безумным шипастым инопланетным кроликом.
– Отпусти его, Колючка, – приказала Груша. – А то еще заразу какую‑нибудь подхватишь…
Зверь, которого Груша называла Колючкой, отпустил мою ногу, нагло вытер о мою одежду свои мягкие лапы и отпрыгнул в сторону.
Я сел.
Груша возвышалась, направляя на меня бластер. Очень неприятное ощущение, признаюсь.
– Здравствуй, Лина, – сказал я.
– Здравствуй, Тимоня. Что ж ты так? Убить меня, чай, собирался? Я же тебе махала руками. Чего же ты в стрельбу‑то пустился?
– Я думал… Мне показалось…
Я решил во избежание неприятностей не сообщать ей, что мне показалось.
– Ему показалось! – Груша почесала бластером подбородок, совсем как Барков. – Тебе показалось, а из меня чуть гуляш не получился! А где Петька? Ты уже прикончил его? Я так и знала. Что с вас возьмешь, примитивные личности… Сразу было ясно, что чем‑то таким все и кончится. И стало так: развернулась борьба за огонь, в ходе которой один убил другого и завладел оружием. Примитивы!
– Да вовсе не прикончил я его, – перебил я Грушу. – Он спит.
– Вечным сном?
– Почему вечным? Обычным.
– А ты почему не спишь? Чего тут шастаешь? Лунатик, что ли?
– Я того… бессонница у меня, здоровье расстроилось…
– Оно и видно, – усмехнулась Груша. – Облезлый какой‑то, помятый… Надо бы тебе витамины попринимать. Есть такие витамины, их даже глотать не надо…
Груша хихикнула. Судя по всему, она пребывала в хорошем настроении и не собиралась прямо сейчас меня испепелять.
– А что за зверь? – кивнул я на кролика. – Здешний заяц?
– Колючка, – ответила Груша, – дикобразный крол. Новая форма жизни, открыта мной. Я его хотела Тимоней сначала назвать, но потом передумала. И он теперь Колючка. Где же все‑таки Петр? Может, пройдем к нему?
– Пройдем. Тут не очень далеко, вон за теми камнями… Пистолет мне не вернешь?
– Не верну, – кокетливо повела плечами Груша. – Ты плохо стреляешь.
«Спасибо» бы мне сказала, что я плохо стреляю. А то вот попал бы и…
– А ты хорошо стреляешь? – поинтересовался я.
– Я вообще не стреляю. Но пистолет тебе не дам, ты неадекватен. И вообще, по кому ты тут собираешься стрелять? Планета абсолютно дружелюбна!
Хотел было я ей поведать про дом‑людоед, однако подумал, что мой рассказ будет слегка не к месту. Потом как‑нибудь. А то еще заявит, что мне не только витамины надо принимать, но еще и уколы делать.
– Вставай, Тимоня. Пойдем.
Я поднялся на ноги, чувствуя себя боксерской грушей.
– Ай‑ай‑ай, Колючка! – укоризненно покачала головой другая Груша, не боксерская. – Зачем так помял нашего Тимоню? Плохой, Колючка, плохой.
Колючка подобострастно завилял всем телом. Отличное домашнее животное, подумал я. Особенно для Груши. Неудивительно, что они успели так сдружиться.
– Куда идти‑то? – спросила Груша.
– В сторону луны, – сказал я и указал пальцем.
Мы пошагали в сторону луны.
– Нам очень повезло, – разглагольствовала Груша, пока мы возвращались к Баркову. – Планета просто отличная. Земного типа. Причем по раннему варианту – растений нет, а из животных – только Колючка.
Колючка издал дружеский визг и щелкнул ушами.
– Я думаю, Колючка – уникальный вид. Единственный на планете. Он развился из простейших форм, обитавших в здешнем океане. Они вышли из моря и эволюционировали меж камней…
– А зачем ему шипы? – спросил я.
Насколько я знал, подобные шипы просто так не отрастают, они для защиты от хищников служат…
– Может быть, с помощью шипов он привлекает самок, – ответила мне Груша. – Да, Колючка?
Колючка щелкнул шипами.
– Шанс наткнуться на столь удобную для землян планету ничтожно мал. Нам страшно повезло! Полина – просто находка, идеальный плацдарм для терраформинга.
– Какая еще Полина? – не понял я.
– Так я назвала планету – Полина.
– С чего это ты решила, что имеешь право давать имя планете?
– Как с чего? С того, что я первый человек, на нее ступивший.
– Почему вдруг ты‑то первый?
– Я первая выпала из люка, значит, и приземлилась первая. А значит, по всем обычаям, имею право ее называть. И я назвала ее Полиной.
Я не нашелся что сказать. Груша была права.
Она продолжала болтать про свою планету, расхваливала ее, расписывала великое будущее: города‑исследователи, институты мерзлотоведения и генетики… короче, биогенный гляциологический рай. Я уже собирался испортить ей настроение и рассказать про дом‑людоед, но тут обратил внимание на часы.
– А часы? – спросил я.
– Что часы?
– Откуда тогда часы? Ты же говоришь, что планета необитаема!
– Ну, ты, Тимоня, и обскурант! – Груша хлопнула в ладоши. – Ну, ты и дремучий! Я открыла новую планету, я открыла новый экзовид, возможно, разумный, а ты… И вообще, какое‑то у тебя похоронное настроение.
Я оглянулся на Колючку, увидел его веселые бесшабашные глаза кролика‑имбецила и подумал, что вряд ли в нем мы найдем брата по разуму. Может быть, брата по недоразумению – это да.
– Я у тебя про часы спрашиваю. Откуда ты их взяла?
– Нашла, – игриво ответила Груша. – Они в том ящике были, из трюма. Он о камни хлопнулся и раскололся. А я заглянула. Думала, что там что‑то полезное, а обнаружила только часы. Вот и взяла. На память.
– Точно в ящике?
– Точно. А что?
– Местные вещи могут быть опасны…
– С чего вдруг? – прищурилась Груша.
Ну, тут уж я не утерпел и рассказал про свое приключение. Про дом.
И очень раскаялся. Потому что Груша издевалась надо мной всю дорогу до костра. Упражнялась в остроумии на все лады. Так что под конец мне даже стало стыдно.
Костер был виден издали. Маленький уютный огонек между серыми глыбами. Я неожиданно почувствовал, что замерз и хочу к огню.
– А что там горит? – спросила Груша. – Деревьев здесь нет…
– Камни горят.
– Что значит «камни»? Ты хочешь сказать – уголь? Или торф? Но уголь может быть только на планете, где были леса, а тут нет органики. Что горит?
– Камни горят, я тебе говорю. У Баркова есть егерская зажигалка, которая даже камни зажигает.
– Чушь, – возразила Груша. – Камни не могут гореть в обычных условиях. Что за егерская зажигалка?
– Ну, зажигалка как зажигалка. Поджигает.
– Камни?
– Камни.
– А дом пытался тебя сожрать?
– Ну да. Я же тебе объяснял: это совсем не дом был, а полип…
– Угу, полип, – кивнула Груша. – Ах он какой… Может, и не полип вовсе, а медуза? Или креветка? Креветка‑мутант, прикинувшаяся домом! Ты хоть сам понимаешь, что ты городишь?
– Я не горожу. Спроси у Баркова, он тоже там был.
– Вы же психи, чего у вас спрашивать… Вас лечить надо. Ты, может, считаешь, что и мои часы тоже живые?
– Я не знаю.
Груша сняла с пояса часы, потрясла. Внутри звякнули пружинки, колесики какие‑то.
– Слышишь?
– Дай посмотреть.
– На. – Груша простосердечно протянула мне кукушку.
Я взял часы осторожно, ожидая, что сейчас вместо кукушки из механизма вылетит кривой турецкий кинжал. Но кинжал не выскочил.
Часы как часы. Зачем их туда, в тот ящик, положили, интересно?
Колючка щелкнул колючками на спине и громко понюхал воздух. Глаза его забегали по морде, уши завязались в спираль, сам Колючка издал странный звук, который я опознал как «иго‑го»… Ну, или что‑то вроде того.
Изобразив свое «иго‑го», Колючка перелетел через большой камень и попрыгал к костру.
– Колючка, ты куда? – крикнула вслед Груша. – Назад! Иди назад!
Но Колючка ее не послушал. Вернее, не услышал даже. Игогокая, он скакал между камнями, стремясь к огню, как мотылек.
– Странно… – нахмурилась Груша. – Чего он так к Петру побежал?
Только тут я понял, что бежал Колючка не к огню, а к Баркову. И в самом деле, зачем ему нужен огонь? Животные боятся огня.
– Зачем он к нему побежал? – повторила вопрос Груша.
– Может, приличного человека почувствовал? – предположил я.
– Тогда понятно, почему он тебя чуть не затоптал, – огрызнулась Груша.
– А вдруг он его сожрет? – предположил я.
– Колючка травоядный.
– И какой же травой он тут питается? Тут травы никакой нет…
– То, что ты ее не видел, еще не значит, что ее нет. К тому же он вполне может питаться водорослями.
Я представил, как Колючка питается водорослями. Нет, вряд ли он мог питаться водорослями. Да и моря никакого я не видел. Такой дурацкий зверь непонятно чем вообще может питаться…
На всякий случай я ускорил шаг. Груша за мной поспешать не стала.
Колючка носился вокруг Баркова. Костер погас, Барков сидел возле дымящихся камней, а Колючка скакал вокруг, как настоящий вихрь. Он приплясывал, подвизгивал, подпрыгивал и при каждом своем движении старался дотронуться до Баркова. Если учесть, что весил зайчонок килограммов сто пятьдесят, не меньше, то Баркову приходилось туго. Мне даже показалось, что в порыве необъяснимой страсти Колючка отщипывает от него по кусочку.
Барков отмахивался, пытался Колючку отлягнуть, ругался, но Колючка не унимался и безумствовал все сильнее и сильнее. Он даже пустился перепрыгивать через Баркова, каждый раз ударяя того по голове своим плоским хвостом. В конце концов Баркову все его выкрутасы надоели, и Петр рявкнул что‑то. Правда, я не смог разобрать, что именно.
И к моему удивлению, окрик подействовал. Колючка вдруг сложился, свернулся в клубок, как большой еж, и улегся между камнями.
Барков стряхнул с себя слюни и сопли, поглядел на Грушу, затем с укоризной на меня. Я развел руками.
– Что ты такое ему сказал? На каком языке? – подозрительно спросила Груша. Поздороваться она позабыла.
– На тутси, – ответил Барков. – Есть такой африканский язык.
– Ты знаешь тутси? – продолжила допрос Груша.
– Пару слов. У нас в семье был обычай: каждый год мы учили какой‑то экзотический язык. Но так никогда и не выучивали. Очень смешно было.
– И что?
– Как видишь – получилось.
– А что ты ему сказал? – допытывалась Груша.
– Убей крысу, – перевел Барков.
Груша задумалась.
– Здравствуй, Лина, – сказал Барков. – Мы ведь даже не поздоровались…
– Привет, – угрюмо буркнула Груша. – Что, помаленьку с ума сходим?
– В каком смысле?
– В прямом. Тимоня мне историю рассказал, пока мы сюда топали. Из цикла «воспаленные мозги». Про то, как его тут будто бы какой‑то дом чуть не сожрал. Неужто правда?
– Ты не могла бы мне отдать оружие? – осторожно сказал Барков.
– А вы не могли бы меня проводить к тому дому? – не ответила на вопрос Груша.
– Он далеко отсюда, – сказал я. – Очень далеко.
– Я так и думала. Далеко. За морями, за лесами. Дорогу вы, конечно, забыли?
– Забыли.
– Оружие отдай, пожалуйста, – попросил Барков.
– Это? – Груша тряхнула бедром, бластер подпрыгнул.
– Это.
– Как‑нибудь потом. – Груша похлопала ладонью по стволу.
Я думал, что сейчас Барков что‑нибудь сделает. Или скажет, по крайней мере. Но он ничего не сказал и ничего не сделал.
– Оружие – детям не игрушка! – назидательно сказала Груша. – Вот Тимоня взял в руки бластер и…
– Бластер, – поправил Барков.
– Разницы не вижу. Тимоня, долгоносик несчастный, из твоего огнемета чуть меня не поджарил! Такое оружие нельзя доверять психически неадекватным личностям, потому что…
– Хорошо, пусть бластер побудет у тебя, – остановил ее Барков. – Расскажи лучше о себе, про то, как ты сюда попала. И что за зверь с тобой прискакал?
– Зверь называется Колючка, – ответила Груша. – Вероятно, какой‑то местный вид, больше пока ничего не могу сказать. Он дружелюбен и не опасен, насколько я могу судить. Но это неважно. Важно другое – разработать программу наших дальнейших действий. А про то, как я сюда попала… Что ж, расскажу. Два дурака решили немножко поиграть в космопроходцев, залезли на грузовой автоматический корабль…
– У нее часы, – доложил я.
– Не перебивай! – злобно зыркнула на меня Груша.
Барков тут же поглядел на часы.
– Можно посмотреть? – попросил он. – Интересные часы…
– Нельзя! – Груша заподозрила неладное. – И вообще, при чем здесь часы? Благодаря вашей глупости я оказалась на чужой планете, а вас волнует непонятно что! Один рассказывает про какие‑то дома, другой часами интересуется… Мы должны решить более насущные вопросы! Для начала надо построить сигнальную пирамиду.
– Что? – не понял я.
– Надо строить сигнальную пирамиду. Из камней. Чтобы заметили с орбиты…
– Аполлинария, – заговорил я наставительно, – чтобы пирамиду заметили с орбиты, она должна быть размером с Сицилию! Тебе пяти жизней не хватит даже для постройки фундамента.
Груша пробуравила меня злобным взглядом.
– Пирамиды – совсем не то, чем нам стоит заниматься, – поддержал меня Барков. – Нам надо…
– Хочу напомнить вам, сороконожки, что руководителем экспедиции являюсь я, – капризно заявила Груша. – И я определяю, что мы будем делать…
Я поглядел на Баркова. Барков чуть заметно покивал.
– Так вот, я как руководитель экспедиции, – продолжала Груша, – принимаю решение: мы должны найти ровное место и на нем выстроить сигнальную пирамиду.
– Да‑да, – каким‑то чересчур ровным голосом произнес Барков, – сигнальная пирамида – очень важное дело. А еще строительство сигнальных пирамид – отличный отдых. Многие строили сигнальные пирамиды, прекрасное хобби…
Барков нес какую‑то чушь, какой‑то бред. При чем здесь сигнальные пирамиды? Какие еще сигнальные пирамиды?
– Сигнальные пирамиды – очень полезные вещи. Пирамида сама по себе, как известно, служит усыпальницей, что означает: в ней очень хорошо спать, очень уютно спать…
И тут Груша зевнула. Она зевнула так сладко и так мощно, что я не удержался и тоже зевнул. Зевание, как и лень, заразная штука. Ночь продолжалась. И мне тоже хотелось спать. Я ведь так и не выспался.
Я зевнул еще раз, усталость навалилась мешком, как‑то подмяла, опутала, потянула вниз. Может, из‑за тепла, которым еще тянуло от костра, а может, просто переутомление сказывалось.
– Ну, мы должны… – Видимо, Груша ощущала то же самое. – Должны определиться…
– Вы должны отдохнуть. – Барков подкинул в костер камней и стал устраиваться. – Мы все должны отдохнуть. Пару часов. Пара часов отдыха нам не помешает. Спать хочется, очень хочется спать…
Барков сказал еще несколько раз про дурацкие сигнальные пирамиды, затем стал какую‑то считалку рассказывать – что‑то про то, как из тумана вышел месяц, который кого‑то хотел зарезать, но зарезаемый убежал в рожь…
Дальше я не запомнил. Наверное, считалка была гипнотическая. Из арсенала черных егерей.
Первой захрапела Груша. Затем я.
Глава 9. Вершина разума
Проснулся я от крика. Кричала Груша. Дико, страшно кричала.
Я вскочил. Недалеко от меня сидел Барков. Барков тер глаза левой рукой, в правой сжимал бластер и водил им по сторонам.
Груша была рядом. Она сидела и орала. Хорошо орала. Громко. Будто видела что‑то ужасное, чего мы не видели.
Барков очнулся, положил бластер, подскочил к Груше и хлестко ударил ее по щеке. Голова у нее дернулась, Груша замолчала.
Я тоже подошел. На всякий случай. А вдруг с Грушей припадок какой приключится? Придется держать.
– Что с ней? – с опаской спросил я. – Болезнь какая?
– Кошмар, – ответил Барков. – Просто кошмар приснился.
– Что? – не понял я.
– Ну как что? Кошмар.
– Что такое кошмар?
Теперь уже Барков уставился на меня с непониманием. Смотрел‑смотрел, потом будто спохватился.
– Ах да, – сказал он, – понятно, конечно… Слово «кошмар» обозначает страшный сон.
– Страшный сон? Я не понимаю…
– Как не понимаешь? Ну, когда человеку снится что‑нибудь плохое…
– Что значит «снится»? – спросил я.
Мы тупо смотрели друг на друга. Что еще такое? «Спать» – понятно. А что значит «сниться»? Нет, на Баркова, конечно, «Блэйк» здорово повлиял, все мозги у него набекрень. Хотя в целом парень хороший. Его вполне можно было бы принять в братство лодырей, жаль, мы раньше не познакомились…
Хм, сниться… Кошмар снится… Что еще такое?
Груша опять завопила, и Барков опять ее шлепнул. Опять по щеке. Голова Груши снова дернулась, и наша руководительница очнулась. Озиралась, как зверь, нас с Барковым не видела.
– Что с тобой? – Я попытался взять ее за плечо, однако Груша меня оттолкнула.
– Все нормально! – громко сказал Барков. – Все в порядке! Это мы! Мы здесь, все вместе, все хорошо.
Из‑за плеча Баркова высунулся перепуганный Колючка. Выглядел Колючка смешно, как всегда. Даже язык свешивался. Очень смешно так свешивался.
Груша улыбнулась и успокоилась.
– Что с тобой случилось? – спросил я. – Чего орала?
– Руку прищемила, – ответила Груша. – Не твое дело вообще, суслик чарджуйский!
– Послушай, Петр, а с чего вдруг ты как будто…
– Вот все и проснулись, – перебил меня Барков довольным голосом. – Теперь будем искать рюкзак.
– Зачем нам искать твой рюкзак? – осведомилась Груша.
– Там передатчик, – просто ответил Барков.
– О! – Груша с ироническим восхищением закатила глаза. – Передатчик! Как предусмотрительно! Зачем тебе на Заре нужен был передатчик?
– А он мне не нужен был. Просто передатчик входит в стандартную комплектацию рюкзака. С помощью него мы вызовем помощь…
– И как ты предлагаешь рюкзак найти? Может, Колючка вынюхает? Колючка, нюхать!
Груша пофыркала носом. Колючка тоже пофыркал, втянул воздух. Перестарался. Искалеченный рукав барковского комбинезона оторвался и полностью втянулся в могучую ноздрю псевдокролика. Колючка скосил свои и без того косые глаза к переносице. Попытался добыть рукав кривыми недоразвитыми верхними лапками. Ничего не получилось. Тогда, стараясь вытряхнуть рукав наружу, Колючка принялся дико трясти мордой. Однако вместо рукава наружу вылетали только сопли.
Потом рукав перекрыл кислород. Колючка схватился лапками за шею и, выставив до предела глаза, свалился на камни.
Нет, Колючка был удивительным существом. Воплощение нелепости, курьезности, как будто все смешное, что существовало во Вселенной, объединили в раздрызганной фигуре квазидикобраза.
Колючка был способен рассмешить даже мертвого, а мы были пока еще живые.
Я рассмеялся почти сразу.
А когда Колючка принялся вертеться на грунте, засмеялся даже Барков.
Посмеялись хорошо.
Но тут Колючка перестал биться и захрипел. Барков склонился над ним, размахнулся кулаком посильнее и треснул его по переносице. Колючка замер, а потом чихнул. Сильно.
Рукав пробкой вылетел из ноздри Колючки, развернулся в полете в полный рост и, развернувшись, с характерным сопливым звуком обернул лицо Груши.
Я рассмеялся громче.
Груша сдернула с себя сопливую тряпку, замахнулась на Колючку, тот шарахнулся в сторону.
– Идиоты! – орала она, стряхивая с себя Колючкины сопли. – Почему вокруг меня одни идиоты?
А мне приятно было. Так Груше и надо!
Барков снова приманил Колючку. И сунул ему под нос другой рукав. Осторожно уже, придерживая. И Колючка понюхал осторожно.
– Впрочем, мы найдем рюкзак и так, – сказал Барков. – У меня есть пеленгатор.
И Барков достал из своего искалеченного комбинезона очередную палочку. Она почти не отличалась от зажигательной, по форме и по размерам то же самое, я даже подумал, что она и есть зажигалка, Барков перепутал.
Но Барков не перепутал, он постучал палочкой по ноге, и на ее конце загорелся красный огонек.
– Ого! – ернически восхитилась Груша. – Красный огонек!
Барков медленно обвел палочкой горизонт. Красный огонек. Барков повернулся в другую сторону. И почти сразу вспыхнул зеленый.
– И что это значит? – почесалась Груша.
– Рюкзак там, – Барков указал направление.
– А расстояние? – кивнул я на палочку.
– Точно сказать не могу… Недалеко. Радиус пеленгатора – тридцать километров. Но огонек горит ярко, значит, объект недалеко.
– Вывод утешает, – хмыкнула Груша и плюнула на камни. – Всего тридцать километров!
– Давайте лучше уже пойдем, – предложил я. – Я почему‑то хочу назад, в цивилизацию. Надоело мне тут.
– Ну‑ну… – Груша плюнула еще раз.
И мы пошли вслед за указующей палочкой.
Шагали в молчании. Наверное, часа три ни слова не произнесли. Барков шел, закинув руки за спину, я подтачивал нож найденным песчаником, а Груша мастерила некое приспособление: обматывала веревкой камень необычной гантелеобразной формы, видимо приготавливая из него какое‑то ударное орудие.
Она шагала последней, отчего я чувствовал себя неуютно. Мне все казалось, что Груша решит испытать свой инструмент на мне – настроение у нашей начальницы было какое‑то воинственное.
И я решил пошутить. Ну так, чтобы разрядить обстановку.
– Для чего булыжник‑то припасла? От инопланетян отбиваться?
– Я его вовсе не против инопланетян приготовила. – Груша подышала на свое орудие.
– А против кого?
– Против вас, – ответила Груша. – Вы мне совсем не внушаете доверия. Вы оба – психически нестабильные личности, от вас можно чего угодно ожидать. А в инопланетян я не верю.
Я хмыкнул.
– Чего хмыкаешь?
– Ничего. Просто.
– Только не говори, Тимоня, что ты веришь в инопланетян! В инопланетян верят одни бактерии.
Барков промолчал. А я упрямо сказал:
– Современная наука не отрицает возможность их существования. А ты отрицаешь?
– А я отрицаю. Мы – вершина разума во Вселенной!
Ясно. Груше захотелось поспорить. Поругаться. Наполнить жизнь энергией.
– Мы – вершина эволюции! – продолжала она. – Такова железная истина!
Теперь хмыкнул Барков. Вершина эволюции уставилась на меня. Что‑то она ко мне сегодня привязалась… И уж очень она и меня уязвить хотела.
– А может, Тимоня, ты еще и в контакт веришь? – подозрительно спросила Груша. – Я имею в виду Контакт с большой буквы?
– Верю, – признался я. – Да, я верю в Контакт с большой буквы. Как и всякий человек.
– Контакт… – презрительно буркнула Груша. – Весь ваш пресловутый Контакт – сплошная фантастика.
Тут Груша даже подпрыгнула. От избытка чувств.
– Фан‑тас‑ти‑ка! – раздельно повторила она. – Я, когда еще в ясли ходила, тоже фантастикой увлекалась. И всякими одами, гекзаметром, одним словом – вымершими жанрами. Так вот, половина всех фантастических произведений – истории про Контакт. Причем утомительно однообразный контакт. Я даже варианты развития отношений землян с гостями из космоса выделила. Их не так уж много: или инопланетяне – добрые дядечки, которые нам все дадут даром, или они – безмозглые чудища, стремящиеся нас сожрать. Вот и все!
Груша раскраснелась и разгорячилась. Она явно соскучилась по лекциям и явно собиралась сейчас нас чему‑нибудь научить. Прямо здесь, посреди лунного инопланетного пейзажа.
– Давайте дойдем хотя бы до гор, – предложил Барков.
Но Груша не желала доходить до гор, Груша желала разобраться во всем здесь и сейчас.
– Фантастика дискредитировала себя! Жизнь – лучшая фантастика! А вы знаете, почему сейчас никто фантастику даже не сочиняет? – вопросила она. – Потому что она никому не интересна. Потому что сегодня все знают, что случится завтра. Потому что никого ничем не удивишь. Вот в девятнадцатом веке было хорошо: аэроплан – событие, подводная лодка, телеграф, телефон, электричество – чудо. А сейчас ничего не чудо. Поэтому не надо мне тут рассказывать! Нет никаких инопланетян. А если и есть, то очень далеко, и мы с ними не встретимся. А если встретимся, то вряд ли их узнаем. И говорить о Контакте – значит отвлекать людей от важных дел!
Груша выдохнула.
– Все? – спросил я. – Дальше пойдем?
– Нет, не все. Я еще хочу сказать. Все те, кто верит в Контакт, – неудачники. Вот как наш Тимоня.
– Я не неудачник…
И в самом деле – я не неудачник. Я им просто не успел еще стать. Жизнь ведь только началась. Когда ж мне было становиться неудачником? Я еще ничего не сделал даже…
– Такие, как наш Тимоня, считают, что там… – Груша указала пальцем в небо, – мы встретим самих себя. И те, другие, ответят нам на многие вопросы…
– А почему бы и нет? – перебил ее я. – Почему мы обязательно должны встретить там… – я тоже указал в небо пальцем, – зеленых осьминогов? Я вот считаю, что инопланетный разум должен быть похож…
– Очень хорошо, что ты умеешь считать, Тимоня, – не дала мне договорить Груша. – Только то, что ты считаешь, никому не интересно. Таких же, как мы, нет. Нет и не может быть! Что и доказывают, причем аргументированно, последние работы Шварцбергера. То, что мы возникли именно в такой форме… – Груша указала на себя, на свою форму, – исключение, плевок в сторону целесообразности. Гораздо удобнее существовать как раз‑таки осьминогу…
– А я вот другое слышал, – негромко произнес Барков. – Совсем другую теорию. Что будто бы есть в космосе, где‑то далеко‑далеко, в другой даже Галактике, двойник нашей планеты. Причем почти полная копия. Только какие‑то детали отличаются, мелкие совсем…
– Знаем мы твою теорию! – перебила теперь его Груша. – Это тоже фантастика. И сама теория фантастика, и возникла она тоже фантастическим образом. Если хотите, могу рассказать.
– С чего вдруг такие милости? – удивился я.
– Скучно идти с вами. К тому же ты разные сказки рассказываешь, а я что, не могу? К тому же у меня с той теорией свои отношения. Когда‑то давно… Ладно, буду по порядку. Так вот. Когда‑то давным‑давно, лет сто пятьдесят назад…
Давным‑давно, сто пятьдесят лет назад, один астрофизик на своем исследовательском корабле сбился с курса. Ну, все как обычно – сбой в навигационной системе. Причем очень хорошо сбился, его забросило аж в другой рукав Галактики, а возможно, даже вообще в другую Галактику. Он почти полгода прыгал по звездным системам, пока его совершенно случайно не выкинуло к маленькой желтой звезде, вокруг которой вращалось по орбитам девять планет, совершенно не похожих друг на друга.
Сначала физик подумал, что каким‑то чудом его вынесло домой, однако очень быстро понял, что это не так. Просто третья планета являлась двойником его родной Земли. Вплоть до очертаний материков, которые совпадали на восемьдесят процентов. Вплоть до состава атмосферы, которая отличалась на сотые доли процента.
Естественно, он совершил посадку. Открытие, которое он сделал дальше, удивило его еще больше. Планета была населена. Физик даже решил, что он повредился умом: инопланетяне были абсолютной копией людей Земли, хотя имелись небольшие физиологические отличия. Физик произвел анализы и обнаружил, что совпадение является практически стопроцентным, словно это были не инопланетяне, а вполне обычные земляне. Он без труда внедрился в тамошнее общество, потому что оказалось: совпадает не только внешний облик, но и психология, и даже, что оказалось самым поразительным, языки, имена, фамилии, географические названия, некоторые литературные произведения.
Практически все.
Кроме истории.
История у Двойника – так физик назвал ту планету – была другая. Это была история непрерывных войн, кровопролитий, эпидемий, голодоморов, климатических катаклизмов и других неприятных событий. В силу чего планета серьезно отставала от Земли в своем техническом развитии. Лет на двести отставала! Жители Двойника еще не вступили в космическую эру, однако воздушный океан уже был ими освоен. И на планете бушевала очередная война. Одна из самых истребительных за всю ее историю.
Физик был поражен. Он не мог представить, что люди могут уничтожать друг друга. А люди уничтожали. В огромных количествах. Причем самым страшным для него было то, что делали это люди, совершенно не отличающиеся от тех, кого он знал.
Физик попытался помочь своим братьям. Разумеется, чем и как мог. Он начал двигать науку, попытался привить новую философию, пропагандировал гуманистические идеалы, разумеется, в определенных рамках – чтобы не вызвать подозрений. Но долго не вызывать подозрений ему не удалось. Закончилось все тем, что он попал под пристальное наблюдение сразу нескольких воюющих держав и был вынужден бежать.
Ему удалось найти дорогу домой.
Конечно же, его рассказам никто не поверил. История была слишком дикой, а никаких доказательств физик не представил. Впрочем, некоторые романтики и энтузиасты готовы были поверить путешественнику, если бы он не стал свою теорию развивать. Он высказал идею, что существование двух практически одинаковых солнечных систем – некий эксперимент, суть которого состоит в том, чтобы посмотреть, как будут развиваться одни в сытости и спокойствии, а другие в постоянной борьбе за выживание. Какое человечество сумеет выжить и добиться больших успехов? Какое человечество будет лучшим?
После этого от физика отвернулись уже все. Окончательно. А история про планету, являющуюся двойником Земли, входила во все сборники космических анекдотов.
– Ну, как вам сказочка? – осведомилась Груша.
– Интересная. Мне и правда история понравилась.
– Бред, – безапелляционно заявила Груша. – Полнейший бред вся эта история, вот что я вам скажу.
– И с чего ты вдруг считаешь ее бредом? – спросил я.
– Бред, бред, бред! – убежденно повторила Груша. – Эта теория мне всю молодость искалечила. Я так…
Груша замолчала. Видимо, вспоминала свою искалеченную молодость.
– А вдруг все в ней правда? – спросил Барков. – С чего ты взяла, что такое невозможно?
– С того, что антинаучно.
– Почему? – изумился я. – Напротив! Жизнь везде развивается по схожим законам…
– Согласна, – перебила Груша. – Согласна, что по одним и тем же законам. Но чтобы она развивалась одинаково, чтобы на разных планетах разных звездных систем разных галактик у людей были одинаковые имена… Такое нельзя оправдать никакими законами. Это невозможно!
– А как же быть с гениями? – стоял на своем Барков. – С теми, кто двигает человечество вперед?
– Гении – просто флуктуация разумной материи, – тут же нашлась Груша. – Статистическая величина. Они появляются сугубо в соответствии с законами относительности.
– Тут ты противоречишь сама себе, – улыбнулся я. – Значит, статистически встретить планету с похожими на нас людьми невозможно, а встретить гения за короткую историю человечества возможно?
– Я понимаю, куда ты клонишь. Понимаю. Что гениев нам якобы подбрасывают для ускорения нашего развития, так? Чтобы посмотреть, что получится в разных условиях. Но получится то же самое! Дважды два всегда четыре! Из реакции деления атома может получиться только атомный реактор…
– Или атомная бомба, – вставил Барков.
– Какая еще бомба? – поморщилась Груша.
– Атомная. Реактор – управляемая атомная реакция, а бомба – реакция неуправляемая. Принцип один, а результаты совершенно противоположные…
– Оставь свои легенды, Петюня. Бомбы… Зачем нужны какие‑то бомбы?
– Ни за чем, – отмахнулся Барков. – Про бомбы я перебрал, конечно.
– Если я буду верить в планету, являющуюся двойником нашей Земли, то должна буду поверить в то, что в космосе действуют некие силы, которых мы не знаем. А человечество в пространстве уже сотни лет никаких высших сил не встретило! Тот сумасшедший, ну, якобы открыватель Двойника, писал, что на Двойнике верят в высшие силы. Но они в них верят, потому что слабые. И хотят, чтобы им помогали. А высших сил нет!
– Если ты их не встречала, вовсе не значит, что их нет, – возразил Барков.
– С вашей логикой мы черт знает куда зайдем! Если верить вам, то получается, что вся наша жизнь срежиссирована кем‑то извне. Получается, что мы вроде как не свободные люди. Что нами кто‑то управляет и наша жизнь – всего лишь соревнование с нашими космическими близнецами.
– Да, именно так, – просто ответил Барков. – Это если смотреть…
– Ерунда! – воскликнула Груша. И еще раз повторила: – Ерунда!
Восклицания она подтвердила энергичным потрясанием булыжника на веревке, будто своим самодельным оружием лично разобралась с дюжиной носителей внеземного разума, как враждебных, так и дружелюбных.
– А может, высшие силы нами не управляют, – как бы рассуждал вслух Барков. – Может, они просто наблюдают. Может, им интересно, что получится, когда мы встретим друг друга…
– Так… – Груша уперла руки в бока. – Я вижу, что ты тоже книжку читал. Признавайся!
В ту минуту она была удивительно выразительна. Изодранный комбинезон, раскрасневшееся лицо, в руке булыжник на веревке, на поясе часы с кукушкой. И косички торчат чуть в стороны. Жаль, что с Европы она не притащила свои страшные папиросы – папироса бы ей сейчас очень кстати пришлась.
– Так ты читал книжку? – повторила вопрос Груша.
– Нет, не читал, – отрицательно помотал головой Барков. – Но если мы уж начали говорить… В общем, я верю в Контакт.
– Да верьте во что хотите, – махнула рукой Груша. – Я устала от вас, надоели вы мне, дурошлепы. Пойдемте лучше искать Петюнин рюкзак. Нам куда?
Барков повел палочкой. Зеленый, в сторону гор. Там невысокие такие горы. И в тот момент с их стороны послышался грохот. Обрушилось что‑то. Видимо, сошла лавина.
– Камнепад… – Барков всматривался в даль.
Ну, камнепад. Меня он не очень занимал. Я спросил у Груши:
– Послушай, Аполлинария, а если бы ты встретила инопланетянина, то что бы ему сказала?
– Я бы ему ничего не сказала, я бы ему справа – и в дыхало! – Груша погрозила камнем.
– А если бы он был похож на тебя? – продолжал я расспрашивать.
– Если бы он был похож на тебя… – слово в слово повторила вопрос Груша и задумалась. – То я бы ему слева – и в дыхало! – И сделала выпад камнем слева. После чего рассмеялась.
– Ты очень похожа, – сказал Барков, оторвавшись от гор.
– На кого?
– На инопланетянина.
Мы все опять расхохотались. Колючка, глядя на нас, тоже стал похохатывать. Груша смотрела на наше веселье с неодобрением, а потом не вытерпела и треснула своим камнем по другому камню.
Мы с Барковым вздрогнули.
– Я тебе, Петюня, торжественно обещаю, – сказала Груша с угрозой. – Тимоня свидетель, – презрительно кивнула она на меня. – Я тебе торжественно обещаю: если я когда‑нибудь встречу живого инопланетянина, то… то я съем своего утконоса.
Глава 10. Лавкрафт
Горы оказались совсем маленькими. Не горы, а так, мелкие сопки, мы дошли до них к вечеру. За горами чувствовалась долина, однако перебираться в нее мы решили с утра. Устроились в широкой расселине, развели огонь. Сначала ночь ничем не отличалась от предыдущих, мы с Барковым дежурили по очереди, а Груша спала.
Ближе к утру начались приключения. Я проснулся от неприятных ощущений – болело горло. Я открыл глаза и обнаружил, что меня душит Груша. Она возвышалась надо мной, впиваясь мне в шею своими крепкими ногтями. Лицо у нее было совершенно безумное, а силы было через край. Когда я очнулся, она меня почти уже додушила, душительница этакая, взяла в привычку меня душить…
Я дернулся, но она продолжала меня давить и шептала:
– Красный… красный… красный…
Вернее, не шептала, а хрипела.
Потом в кадре появился Барков. Он ткнул пальцем куда‑то в шею Груши, та продолжала меня душить еще секунд десять, затем отвалилась.
Барков подал мне руку, я поднялся.
– Что с ней такое? – указал я на Грушу.
Девушка лежала без сознания, а лицо у нее было жалкое, будто она вот‑вот готова заплакать. Потом Груша перевалилась на бок, показались часы. С кукушкой. Я наклонился, потянулся к ним…
– Не надо, – остановил меня Барков.
– Почему?
– Не надо.
И я не стал трогать часы.
Барков присел рядом с Грушей, нашел ровный круглый камень и стал прикладывать его к голове Аполлинарии. К разным местам.
Скоро Груша очнулась и принялась браниться. Но даже ее вопли не могли испортить утра, потому что оно было чудесным. Тучи сгинули, и открылось небо непривычного ярко‑фиолетового цвета. Солнце было похоже на наше, ну разве что поменьше в размерах. Наверное, оно просто висело подальше. От солнечных лучей у всех улучшилось настроение, даже Груша ругалась недолго.
Барков на всякий случай проверил направление поисков, после чего мы двинулись по расселине. Первой шагала Груша. У нее уже было какое‑то абсолютно повышенное настроение, она напевала что‑то про ветер перемен, надувший паруса надежды, вертела над головой камнем на веревке, угрожающе гудела. В общем, всячески проявляла бодрость: бурчала, бурчала и бурчала. А расселина между тем стала сужаться. Сначала она сужалась незаметно, затем все сильнее и очень скоро превратилась просто в щель, так что можно было коснуться ее стен. Пробираться стало не столько тяжело, сколько неуютно, окружающее давило. Груше стало тяжело идти по узкому проходу, но она старалась не подавать виду.
Потом стало узко так, что Груша повернулась боком и протискивалась уже таким образом. Я думал, что у грузного Колючки тоже возникнут сложности, но сложностей не возникло – Колючка как‑то сплющился и будто проливался через узкое пространство, даже колючки ему не мешали.
Скорость продвижения через щель становилась все меньше и меньше, Барков предложил вернуться назад и поискать другую дорогу, однако Груша упорно продолжала ввинчиваться в каменное узилище.
Закончилось все так, как должно было закончиться – Груша застряла.
Барков предлагал тянуть назад. Груша кричала, что тянуть назад не надо, а надо толкать вперед – она видит, что расселина заканчивается, буквально вот‑вот, через несколько метров. Ну и мы стали толкать.
Мы навалились на нее как могли, давили, пихали, ругались, старались изо всех сил. Груша подалась наконец вперед… и проскочила.
Она сразу ушла дальше, к солнышку, а мы еще барахтались в пробке, поскольку нас заклинил навалившийся сзади Колючка. Я вырвался первым, побежал и наткнулся на Грушу. Она стояла, а я все еще продолжал бежать, утыкаясь в обширную Грушину спину. Дошел до позвоночника и остановился.
– Ну, что там? – спросил я. – Что остановилась?
– Корабль, – сказала Груша не своим голосом. – Там корабль…
Я отодвинул ее в сторону.
Сопки расходились, за ними начиналась долина. Большая долина круглой формы. Скорее всего, это был древний кратер – то ли от вулкана, то ли от падения метеорита. Километров, наверное, пять в диаметре, хотя, может, и меньше, сложно определить.
Нет, все‑таки причиной образования долины был метеорит – кратер неправильной формы, склон, уходящий от нас, пологий, а противоположный, наоборот, крутой. А по периметру горы. Невысокие, но острозубые.
И еще.
На пологом склоне кратера лежал корабль. Сначала мне показалось, что это просто игра света – в кратере почему‑то было много скал. Скалы лежали и стояли, некоторые были разломаны и свалены друг на друга, словно ими тут поиграл мальчишка‑великан. Поиграл и забыл спрятать игрушки. Как тут появились скалы – не знаю. Может, метеорит при падении свалил несколько из окрестных вершин. Гигантские камни отбрасывали тени, полутени, так что было похоже на полотно неизвестного художника из двадцатого века, где никакого смысла нет, а только одни закорючки, треугольнички и жареные циферблаты.
Как только Груша так сразу его разглядела, тот корабль? Глаз у нее выдающийся. И патент пилота, наверное, на самом деле есть.
– Ура! – подпрыгнула Груша. – Ура, креветки! Тут корабль! Это же здорово! Здорово!
Груша оглянулась.
– Мы спасены! – воскликнула она. – Спасены!
Я тоже оглянулся и увидел лицо Баркова. Он медленно шагал к нам, лицо у него стало бледным, нос дергался, а губы были сжаты. Что не предвещало ничего хорошего, как я понимал. Уже заметил: когда Барков делается вот такой, начинают происходить всякие неприятности.
Груша почувствовала то же самое.
– Что опять? – занервничала она. – Что ты морщишься, Петюня? Это же корабль! Самый настоящий корабль! Там должен быть аварийный набор, еда, оружие, передатчик! Твой дурацкий рюкзак не придется искать вообще!
Барков кивнул.
Груша принялась рассуждать:
– Тут всего километра два, мы там через час будем! Мы будем там к… – Груша поглядела на небо, – к четырем. Найдем передатчик. А если он будет испорчен, то мы будем искать запасной. Так или иначе, мы найдем передатчик к пяти часам. Спасательный корабль придет где‑то к девяти. Я еще сегодня успею принять ванну…
Барков хмурился. Как‑то непонятно хмурился, не ясно было, то ли он рад, то ли, наоборот, испуган, то ли еще что‑то третье.
– Петюня, что ты рожицу‑то все вспучиваешь? – спросила раздраженно Груша. – Тебе опять что‑то не нравится? Ты опять что‑то подозреваешь? Дай угадаю… Это Корабль Смерти, да?
– Что тут вообще делает корабль?
– Ты что, не слышал? Мы видим Корабль Смерти! Он тут нас поджидает!
– Это «Ворон», – обронил Барков таким голосом, что я понял: от того самого «Ворона» ничего хорошего ожидать не стоит. А он еще и повторил мрачно: – «Ворон»…
– «Ворон» – Корабль Смерти, – изрекла Груша. – Ай, боюсь! Ай, не могу…
– Пусть человек расскажет! – рявкнул я.
– Пусть, – обреченно махнула рукой Груша. – Пусть человек рассказывает. Все равно ведь расскажет, не остановить…
– Только пусть он расскажет про все! – произнес я с нажимом. Может, даже с излишним. Может быть, даже с угрозой. И тоже повторил: – Про все!
– Ладно, – негромко откликнулся Барков. – Я расскажу. И про корабль, и вообще… про все, как вы хотите.
Барков почесал подбородок и стал рассказывать.
Корабль «Ворон» был построен пятьдесят лет назад. Научный лайнер, предназначенный для разведки сверхдальних рубежей. Средний тоннаж, возможность прыгать на критические расстояния, новейшие лаборатории, комфортабельные каюты… Одним словом – мобильный исследовательский рай.
Странности начались еще при строительстве. «Ворон» монтировали ускоренными темпами на орбите Венеры, и инженеры, контролировавшие роботов, жили на самом корабле. В один прекрасный день три инженера сошли с ума, а двое были найдены мертвыми – они покончили с собой, причем довольно зверскими, нечеловеческими способами.
Инцидент привел к серьезнейшему разбирательству, которое показало, что причиной трагедии стал один из строительных роботов, который из‑за сбоя программы неправильно установил радиационную защиту. Жесткое излучение реактора повлияло на разум членов экипажа. Так постановила комиссия.
Корабль достроили и испытали. О броню была разбита бутылка шампанского, «Ворон» выпустили в пространство. Первая же экспедиция обернулась кошмаром. Немотивированные убийства, самоубийства, психические срывы – в космос ушло шестьдесят восемь человек, а вернулось сорок девять.
И пошли слухи про проклятый корабль. «Ворон» повесили над Плутоном, и почти год ученые пытались разгадать его тайну. Но никакой тайны не было, параметры корабля находились в пределах нормы. И за целый год карантина, пока по коридорам слонялись исследователи со сканерами и егеря с тяжелыми бластерами, не произошло ничего. Все было тихо.
По окончании исследований было объявлено, что корабль абсолютно безопасен и пригоден для навигации. Правда, его списали с дальних маршрутов, и научные экспедиции на нем больше никуда не посылали. «Ворон» был отреставрирован и почти три года спокойно ходил на системных рейсах. Он был даже популярен – любители пощекотать себе нервы с удовольствием фрахтовали его для круизов, участники которых обряжались в простыни и гонялись друг за другом с картонными топориками и малиновым вареньем.
Так продолжалось три года. Через три года «Ворон» шел с дежурным экскурсионным маршрутом по периферии системы. На восьмой день на связь вышел медик, сообщивший, что на борту произошел неконтролируемый взрыв насилия, в результате которого экипаж был истреблен взбесившимися пассажирами. Медик сообщил, что сейчас пассажиры штурмуют рубку, и он не знает, сколько выдержит дверь.
Дверь выдержала недолго.
Когда «Ворон» был перехвачен, на борту никого не было. Ни одного человека. После этого «Вороном» занялись плотно. На него снова погрузилась группа ученых, подкрепленная отборными егерями, и корабль отправился в исследовательский поход по периметру системы.
Через месяц «Ворон» вернулся пустым. Без людей.
Телеметрия показала страшное. Весь экипаж, включая егерей, покинул корабль через шлюз. Люди просто вышли в пространство. Их, конечно, искали, но спасти не удалось никого. Вспомнили про феномен, наблюдавшийся на Земле в девятнадцатом‑двадцатом веках. Тогда в море обнаруживали пустые корабли – экипаж то ли покидал их, то ли неизвестно как иначе исчезал, причину явления так и не удалось разгадать. Списать все на роботов на сей раз не получилось, комиссия, расследовавшая инцидент с «Вороном», постановила считать корабль «безусловно опасным объектом».
Дело «Ворона» предложено было закрыть и засекретить – кто в наши дни любит необъяснимые вещи? Но тут один из членов комиссии предложил проверить – имели ли раньше место инциденты с «безусловно опасными объектами»?
Комиссия предприняла масштабную проверку и пришла к неутешительному выводу – «безусловно опасные объекты» встречались на протяжении всей истории человечества, и, как выяснилось, в значительных количествах. Последний подобный инцидент произошел за год до случая с «Вороном» и в архивах проходил под названием «Ужас львиной головы».
Началось все с серии странных и необъяснимых смертей на Земле, на первый взгляд никак не связанных между собой. Несчастные случаи иногда происходили, хотя, в общем‑то, и редко. Никто не обратил бы на них внимания, однако вышло так, что второй и седьмой инцидент разбирал один и тот же инспектор. Он отметил довольно необычные обстоятельства смерти: в одном случае погибший был убит неожиданно разорвавшимся самоваром, в другом человека укусил тойтерьер. Микроскопические зубки микроскопической собаки угодили в нервный узел, и человек скончался от обширного инфаркта миокарда. В обоих случаях реанимация не помогла. Между данными происшествиями была разница в три года.
Любознательный инспектор не поленился и выяснил, что за истекшее время случаи курьезной смерти на континенте поразили пять человек. Во всех них бросалась в глаза крайняя нелепость обстоятельств гибели. Причинами смерти являлись, казалось бы, совершенно мирные и неподходящие предметы: снежок, попавший в глаз при взятии снежного городка, лыжная палка, свалившаяся прямо с чистого неба и пронзившая случайную жертву насквозь, половой коврик – человек поскользнулся на нем и слишком неудачно стукнулся головой о стену.
Еще один мужчина был насмерть задавлен… детским трехколесным велосипедом.
Все это убедило инспектора в том, что несчастные случаи на самом деле не такие уж и несчастные, что имеется некоторая закономерность. Пока еще не явная, но, судя по всему, непременная.
Вскоре инспектор выяснил, что все погибшие за определенное время до роковых обстоятельств становились обладателями одной и той же вещи – чучела львиной головы.
Голова льва совершенно разными путями находила себе хозяина, и спустя несколько месяцев тот… целовался с вечным покоем. Инспектор попробовал проследить историю головы, однако толком ничего сделать не удалось. Судя по всему, первый хозяин привез ее из Северной Африки, кому она принадлежала до него, выяснить не получилось.
Инспектор отправил чучело в лабораторию, что не принесло сколько‑нибудь значительных результатов. Голова была проверена на всей возможной аппаратуре, правда, ни скрытых ядов, ни вредоносных излучений, ни капсул с вредными нанороботами не обнаружили. Голова была абсолютно безопасна.
Поверить в случайность, возведенную в седьмую степень, сыщик не мог. Между смертями и львиной головой все‑таки имелась связь. Но какая?
Инспектор привлек к расследованию сотрудников своего отдела, и все вместе они пытались разобрать эту связь полтора месяца. На то время львиная голова была отправлена на лунную орбиту – на всякий случай. Однако, несмотря на все предпринятые усилия, никакой связи так и не нашли. И тогда кто‑то сказал о проклятье. Во всяком случае, как‑то иначе объяснить мрачный путь львиной головы никто не мог.
А после того как настойчивый инспектор насмерть подавился манником, попытки и вовсе оставили. С головой решено было не шутить, и ее вместе с орбитальным сателлитом загнали на границу системы, на один из безлюдных технических астероидов.
Комиссия по делу «Ворона» подняла все имеющиеся архивы и пришла к выводу, что случаи, подобные происшествиям с «Вороном» и со львиной головой, бывают регулярно. И вредоносной энергией непонятного происхождения обладают не только корабли, львиные головы, но еще и другие предметы и даже целые местности. Под воздействием силы, не определяемой ни одним из современных измерительных приборов, человек начинает вести себя непредсказуемо: бросается на других, пытается их убить или покончить с собой, просто умирает либо сходит с ума. Несчастья происходят будто сами собой.
Объяснить подобные феномены современная наука не могла. Да и
