– Кто здесь? – снова спросил Барков.
– Я! Я здесь! Я!
Но Барков опять не услышал. Странное дело: я его прекрасно слышал, а он меня нет. Изнутри звук не проходил.
Барков зачем‑то потопал по полу, даже вроде бы попрыгал – я почувствовал, как задрожала кровать. А потом я услышал шаги. Барков уходил. Он заглянул в детскую, ничего не увидел и теперь уходил!
Я завыл, захрипел… Бесполезно.
Барков удалился. И едва хлопнула дверь, как дрянь, окружавшая меня, пришла в движение, заволновалась, принялась как‑то мелко суетиться, и только сейчас я вдруг понял, что, судя по всему, кровать живая.
И меня залила паника. Дикая, слепящая, дурная.
Говорят, что многие люди, которые падают с большой высоты, погибают не оттого, что расшибаются, а оттого, что в доли секунды происходит приступ паники. В кровь вгоняется такая доза адреналина, что сердце не выдерживает и просто взрывается!
Вот и у меня сейчас сердце прыгало, еле удерживаясь на каких‑то там тонких ниточках. Мне не хотелось, чтобы все закончилось так тупо. Не хотелось мне окончить свои дни так.
Снова шаги… Барков вернулся!
– Спать‑то как хочется… – пробормотал Барков. – Всю жизнь не спал…
Я попробовал предупреждающе пискнуть. Куда там! Я вдруг почувствовал, что плотность, окружавшая меня, окаменела, словно меня залили с макушкой бетоном, и он медленно застывал‑застывал… и почти уже совсем застыл.
Надо было закричать. Сделать что‑то. Если Барков сейчас сядет на эту кровать, то все – больше он уже не встанет.
– Дрема… – зевнул Барков. – Сон. Да здравствует сон…
Что‑то стукнуло. Там, вовне.
Я почувствовал, как дрожит то, что вокруг меня. Будто напрягаются и расслабляются мускулы. Вот так кошки, когда сидят в засаде и видят какого‑нибудь глупого воробья, начинают перебирать мышцы, разогревая их перед броском. Кровать дрожала приблизительно так же.
С нетерпением.
С предвкушением.
И тут же я почувствовал, как что‑то поползло по моему телу, теплое, липкое и одновременно шероховатое. Поползло к горлу.
Сверху на меня опустилось что‑то. Не очень тяжелое. Барков.
И тут же по окружающему меня материалу пробежала судорога. И еще. Я услышал треск и… не знаю, возможно, визг, что ли…
Свет. Вдруг стало светло! Хватка ослабла. И еще послышался какой‑то треск… будто рвущихся сухожилий…
– Барков! – завопил я. – Это оно!
– Знаю, – раздался голос. Ко мне просунулась рука. – Держись!
Я схватился за руку, и Барков рывком вытащил меня наружу. На пол. За мной тянулись какие‑то белесые нити разной толщины и с какими‑то бляшками внутри. Нити вяло шевелились и пульсировали, Барков взмахнул ножом и перерезал их. Из нитей выплеснулись серые сгустки, меня затошнило.
– Что это? Что это такое?
– Не знаю! – заорал в ответ Барков. – Не знаю!
Барков отшвырнул меня в угол. Он поднял нож так высоко, как только мог, и нанес несколько ударов по кровати. Нож входил в покрывало с чавкающим звуком. Я, конечно, не специалист, однако мне показалось, что так нож входит в мясо. В живое.
– Что это? – снова закричал я. – Что это вообще?!
– Я не знаю! – Барков рубил ножом кровать. – Не знаю! Не знаю!
Потом он остановился. Нож был перепачкан в белой дряни, дрянь стекала по его рукам и животу, Барков весь был в ней перемазан.
И я тоже был в ней. Было похоже на масло. Кокосовое. Или пальмовое. В общем, белого цвета.
Я смотрел на кровать.
Пауза. Пауза тянулась и тянулась, я смотрел в кровать и смотрел, смотрел, не мог оторваться. И это длилось и длилось, не знаю сколько… Пока Барков не толкнул меня в бок, пока я не очнулся.
– Забавно… – протянул он. – Очень забавно… Никогда такого не видел…
Я тоже никогда такого не видел. И даже несмотря на то, что сейчас я это видел, я не верил глазам.
Кровать была не кроватью, а я не знаю… Из распоротого покрывала сочилась мутная полупрозрачная жидкость. А под покрывалом… То, что находилось под ним, было похоже на многослойный пирог с потрохами, грибами и капустой. Пирог разрезали вдоль, и теперь его внутренности вываливались наружу и растекались…
Ничего мерзопакостнее в своей жизни я не видел. Желудок сжало еще сильнее. Тяжелым спазмом, хуже, чем от курения, хуже, чем от антифриза.
Меня вывернуло. И еще раз. И опять. Я не мог остановиться, спазмы не прекращались, будто кто‑то засунул мне в желудок тошнильную бомбу…
Вдруг я почувствовал боль. Резкую боль в плече. И пришел в себя. Барков ударил меня, вот откуда боль.
– Что это? – прошептал я уже более‑менее вменяемо.
– Не знаю, – пожал плечами Барков. – В тысячный раз говорю: я не знаю…
– Какое‑то существо? – спросил я. – Оно живое?
– Вроде да… Полип какой‑то. Мимикрирует под постель. Что‑то вроде росянки, активный хищник.
– Полип…
Какой же может быть полип? Не полип, а… я просто не знаю что. Никогда больше не лягу спать ни на одну кровать. Никогда! Ни в одну! Сжечь все диваны! Сжечь!
Барков разглядывал внутренности кровати.
– Похоже на желудок… Такое бывает у морских животных, – рассказывал он. – Думаю, кровать распространяет вокруг энергетические волны, заманивает жертву, потом спеленывает ее и переваривает… Такое простейшее. Оно вступает в симбиоз с разными существами. Селится на камнях, в раковинах…
– Не надо, – попросил я. – Не надо дальше…
Я представил, как меня переваривает кровать. Нет, лучше даже не представлять! Тяжелое зрелище. Хотя, конечно, глубоко символичное. Если бы о том, что со мной случилось, узнала Майя Ивановна Гучковская, она пришла бы в восторг. Стоп. Тут я перегибаю, конечно, в восторг она бы не пришла, но наверняка бы рассказывала всем о столь поучительной истории. Еще бы! Лодырь переварен собственным диваном. Просто Ганс Христиан Андерсен какой‑то!
Вот! Вот к чему привели меня их попытки перевоспитания! Меня чуть не сожрала кровать!
– Понятно теперь, – покачал головой Барков. – Домик красивый, так и хочется зайти… Кроватка красивая, так и хочется прилечь… Я сам чуть не прилег. Знаешь, что меня смутило?
Я не знал, что там могло его смутить, но был благодарен тому, что его смутило. Я готов был поставить его смущению настоящий памятник.
– Вошел в гостиную, а луна светит так ярко, – продолжал Барков. – Поднялся наверх – луна продолжает светить, как ни в чем не бывало. Причем прямо в противоположное окно! Ну, меня и заинтересовало немного, думал, что оптический эффект такой. А оказалось, что совсем не оптический… – Барков осторожно пнул кровать. – Вообще, конечно…
Он не договорил. Уставился сначала на стену, затем стал оглядывать комнату. Она совершенно не изменилась, как была, так и осталась – чистенькой и аккуратненькой. Игрушечной‑игрушечной. Только сейчас мне комната казалась какой‑то… ненастоящей.
Барков шагнул к стене и ткнул ее ножом. Лезвие вошло глубоко в обои с мишками. Петр потянул его назад, но нож не пошел, остался в стене. Застрял.
Барков отдернул руку. Нож продолжал мелко подрагивать, кто‑то там, в глубине стены, постукивал по нему молоточком. Или сама стена пульсировала. Резак проворачивался и вылезал наружу, что‑то его выталкивало наружу, медленно так.
Через короткое время нож упал на пол. Но не брякнул, а как на резину упал, хотя пол был и деревянный, из досок.
– Значит, весь дом… тоже… – Барков подхватил нож. – Возможно, он растет… на своих жертвах…
– Что?!
– Весь дом… – шептал Барков. – Поразительно…
Стены вдруг шевельнулись. Как живые. Кровать шевельнулась тоже. И я заметил: распоротое брюхо твари начало стягиваться, наружу стала выдавливаться белая слизь…
Тут все было живое. И я вдруг сообразил: а ведь мы продолжаем оставаться внутри. Возможно, даже в самом желудке.
То же самое, кажется, понял и Барков.
– Уходим! – воскликнул он. – Сейчас же!
Откуда‑то, мне показалось снизу, послышался нелепый хохоток.
Я метнулся к двери… Двери больше не было. Нет, она была, но я заметил, что коробка срослась с полотном и стенами, теперь дверь была будто нарисована. Дверь была ненастоящей!
– Двери нет! – крикнул я.
Барков подскочил ко мне, оттолкнул. Схватил нож и вогнал его в дверь. Почти повис на рукоятке. Но полотно поддавалось плохо, расходилось и тут же стягивалось обратно, нож продвигался вниз медленно.
– А‑а‑а! – Барков пнул дверь.
Совсем как тогда, на распределении, когда нас отправили на Европу. Но двери было все равно, дверь была сильная.
Тогда Барков уперся в дверь ногами и потащил нож на себя. Нож не поддавался, а потом разом, вдруг, освободился, и Барков оказался на полу.
Я рванул к окну. Стукнул по стеклу. Стекло спружинило, отбросило мой кулак.
Окно тоже было ненастоящим. И синяя луна была ненастоящей.
Мы оказались в ловушке.
Барков чесал рукой подбородок. Черный пистолет раскачивался на ремешке.
Пистолет! Если он легко пробивал переборки на грузовом корабле, то «резиновую» стену тоже прорежет…
– Давай, стреляй! – Я указал на пистолет.
Барков снял с плеча оружие.
– Стреляй! Прожги дверь!
– Нельзя. Батареи разряжены. Мне там снаружи тоже пришлось пострелять. Камнями чуть не завалило… – Барков показал индикатор на рукоятке пистолета. Он светился зеленым.
Пол вздрогнул, стены перекосились и стали стягиваться к центру.
– Стрелять пока бессмысленно, – прошептал Барков, – стену не пробьет. Надо подождать хотя бы чуть‑чуть…
– Сколько он будет заряжаться?
Барков не ответил. Ясно, что быстро оружие готово не будет.
Барков тер подбородок, быстро оглядывая стягивающуюся комнату. И не мог ничего придумать, по его лицу видно было. По глазам. Я тоже не мог ничего придумать. Пялился только на колышущиеся стены.
Стены сдвигались. Неравномерно, та, возле которой стояла кровать, быстрее, та, что с окном, медленнее. Пол стал мягким и податливым, ноги начинали в нем тонуть, как в желе.
Честно говоря, мне не очень было страшно. Я совсем недавно уже так сильно испугался, что испугать меня по второму разу было нелегко. Во всяком случае, сегодня. К тому же сейчас рядом со мной был Барков, а вдвоем всегда гораздо проще и веселее. Мы сидели на живом полу плечом к плечу и глядели на пистолет, на индикатор. До красного уровня оставалось еще три деления.
– Может, пора? – спросил я.
По‑моему, так пора. Стены были уже близко, с них выпячивались какие‑то мелкие отростки, которые жадно тянулись в нашу сторону.
– Может, ты все‑таки выстрелишь?
– Нельзя. Хватит только на один разряд. Только на один, потом мы уже не сможем…
Моей шеи коснулось липкое.
– Стреляй! – зарычал я.
– А пошло оно… – прошептал Барков, поднял пистолет и уткнул его в приблизившуюся стену.
И тут произошло следующее. Стены резко сжались. Очень резко, буквально за мгновенье какое‑то. Я даже глаза не успел закрыть, как оказался сплющен ими, комната свернулась в трубу, меня мощно поддало в спину, и я вылетел в окно. Как пробка из бутылки.
А вслед за мной вылетел Барков. Как мяч из теннисной катапульты.
Я успел сгруппироваться, упал на камни боком, ушибся несильно, только руку чуть не сломал. Баркову тоже повезло – он свалился на склон скалы, проскользнул, скатился к изгороди. И почти сразу засмеялся. От души так, с удовольствием.
Вообще у него черта такая. Я заметил – смеяться Барков любит. Не к месту смеяться.
– Живой? – спросил я.
– Живой, – ответил Барков.
– А чего смеешься?
– А ты не понял, что ли?
– Нет.
– Нас выплюнули, – сказал Барков. – Оно испугалось, что я прожгу ему желудок, и выплюнуло нас! Ты ходить можешь?
Я пошевелил ногами. Встал. Сделал несколько шагов к Баркову.
Барков тоже поднялся. Он покачивался и выглядел не очень. Каким‑то образом его комбинезон превратился в лапшу, в сплошные лохмотья, в рухлядь. Но оружие свое он не потерял. И пистолет, и нож остались при нем.
Мы повернулись к дому. Дом был уже не дом. Нет, он не утратил формы, но она как‑то оплыла, сделалась какой‑то другой. Дом стал похож на большой и уже начавший гнить гриб. И он, даже не сдвигаясь с места, умудрялся тянуться к нам.
Я подхватил камень, сжал его в руке. Барков поднял пистолет.
– Стреляй! – сказал я. – Стреляй, мы же теперь не внутри! Сожги его!
Барков выстрелил. Заряд попал под крышу, под шляпку гриба. Дом дернулся. Но не загорелся, не взорвался и не растекся. На белой штукатурной стене образовалось что‑то вроде ожога, рана с неприятными красными краями. И мне даже показалось, что запахло горелым мясом. Впрочем, может, так оно и было.
– Стреляй! Стреляй еще! – завопил я. – Убей гадину! Убей!
Мне на самом деле очень хотелось увидеть, как эта тварь будет корчиться под вспышками, будет выть, будет умирать.
– Разряжен, я же говорю… – с досадой покачал головой Барков. – Бластер разряжен…
Дом вздохнул. Мне так показалось.
– Уходим отсюда, – Барков закинул оружие за плечо. – Надо искать Лину.
– Лину… А если ее… – я указал в сторону дома, – если он ее уже съел?
– Вряд ли. Он был бы сытым. И спокойным. И вряд ли бы на тебя стал нападать. Сытые питоны не охотятся.
Да уж, точно.
Я размахнулся и швырнул в сторону дома камень.
Глава 7. Оптимизм
– Не спрашивай меня ни о чем, – предупредил Барков мои вопросы. – Я пока не хочу говорить на все эти темы.
– Нет, все‑таки я спрошу. Ты вот говорил, что кровать… ну, вроде как полип. А как же тогда весь дом? Полип ведь неразумное животное. Как же он устроил все…
– Слушай, давай не будем, а?
Барков злился.
– Разве такие животные существуют? – упорно продолжал я. – Никогда ничего подобного не слышал.
– Я тоже никогда ничего подобного не слышал. Послушай, Тимофей, я хочу тебе кое‑что сказать… Только обещай, что ты будешь слушать!
– Обещаю, – согласился я.
Барков набрал воздуха и выдал откровение:
– Мне кажется, что мы оказались на очень опасной планете.
– Я уже догадался.
– Нет, – Барков пнул камень, – ты не понимаешь. Планета… она вообще‑то… В общем, тут может быть опасно все. Поэтому надо быть осторожнее…
– Я больше ни в один старый дом не полезу!
– При чем здесь дома? Дом одно дело, но я думаю, что мы встретим еще… Короче, если ты тут что‑то увидишь – не приближайся! Любой предмет может быть опасен. Любой! Не приближайся и всегда зови меня. Запомни!
– Запомнил, – кивнул я. И повторил: – Запомнил.
– Вот и хорошо. А если вообще говорить, то плохо наше дело.
– Почему?
– Плохо, – Барков поежился. – Очень плохо.
– Да что плохо‑то? Ну да, дом‑убийца. Будем держаться от него подальше, вот и все. Сюда приходят грузовые корабли, а значит, тут должны бывать люди. Рано или поздно сюда кто‑нибудь прилетит. Мы разложим сигнальный костер или из твоего… как его там… бластера пальнем. Нас заметят.
– Ну да, пальнем…
Барков снова поежился. И я поежился. Ничего, как‑нибудь выживем.
– Костер развести не получится, конечно, – сказал я. – Дров нет.
– С дровами как раз не проблема, – возразил Барков.
Он извлек из‑под истрепанного комбинезона длинную штуку, больше всего похожую на… обычную палочку. Собрал в пирамидку пяток небольших камней, чиркнул по ним своей палочкой, и я с удивлением увидел, как по камням побежал голубенький огонек, а еще через секунду они и вовсе загорелись.
– Зажигалка черных егерей? – спросил я.
– Ага, – подтвердил Барков.
– А где рюкзак?
Я только сейчас вдруг заметил, что рюкзака у Баркова нет.
– Потерял, пока падал. Попал в восходящий поток, рюкзак сорвало. Надо его найти обязательно, там много полезностей… Найдем.
– Вот и я думаю, – бодро сказал я. – Огонь уже есть. С огнем можно жить. Планета пустынная, но грузовые автоматы сюда прилетают…
– Ну да, – напряженно кивнул Барков, – автоматы прилетают… Хорошо, конечно, только… Ты помнишь ящик?
– Какой? Тот, который был в трюме? В котором я дыру проделал? Ну да, помню. Черный. И что? При чем тут ящик?
Барков прикусил губу.
– Его ведь сбросили с большой высоты. Корабль даже не приземлился, а потом все равно провели зачистку «термитом». А такую зачистку производят только на планетах с повышенной ксеноактивностью.
Я поморщился. Повышенную ксеноактивность у нас нашли на Соседе, так там десять минут нельзя продержаться. Сразу вдохнешь пух‑осу – и все, труп. Тут что, тоже ксеноактивность такая, как на Соседе?
– Дом, «термит», автоматические корабли… Очень нехорошие признаки. Если я правильно понимаю обстановку…
– И что за обстановка?
– Надо поскорее найти Лину, – не ответив, сменил тему Барков. – Знаешь, Тим, такие дома, как тот, что мы видели, такие дома могут быть только… только в одном месте… – нагнетал загадочность Барков.
– В каком месте? – спросил я.
– Видишь ли, все это мне кое‑что напоминает, некую легенду. И если мы попали в то место…
Как же мне не нравится, когда люди начинают себя так вести! Они просто специально провоцируют вопросы, чтобы потом на них не отвечать.
Поэтому я и не стал особо ничего спрашивать.
– Да уж, – сказал я, – плохо. Всем плохо. Груше… то есть Лине, сейчас, наверное, тоже плохо. А нам ничего. Жаль только, что рюкзак твой потерялся. Что еще в нем, кстати, есть?
– А кто его знает, что там еще…
– Ты не знаешь, что у тебя есть в рюкзаке?
– Знаю, но не до конца. Там ракеты еще должны быть, еще что‑то…
Барков пожал плечами.
– Вообще‑то рюкзак не мой, – признался Барков. – У моего дяди таких рюкзаков полным‑полно, я и позаимствовал один.
– В каком смысле – позаимствовал? – не понял я.
– Ну как‑как… Спер!
– Спер?
– Спер, – несколько раздраженно подтвердил Барков. – Стянул, стибрил, увел. Короче, украл.
– Украл? – Сезон удивлений продолжался.
– Да, украл. А что было делать? Я ему говорю: дядя Джиг, дай, пожалуйста, рюкзак. А он только смеется. Сам виноват. Осуждаешь?
– Не знаю…
Я на самом деле не знал. Нет, конечно, украсть рюкзак у дяди – вообще что‑то сверх. Но, с другой стороны, Барков все детство провел на «Блэйке», а у них там то ли восточная деспотия была, то ли вообще драконат… Так что судить Баркова мне, пожалуй, не стоило. Кто знает, как бы я сам себя повел, прожив там пару лет? К тому же если бы не Барков, то меня сейчас бы уже не было. Два раза бы не было. Сначала меня растворил бы «термит», потом сожрала бы кровать…
Я снова вздрогнул, вспомнив мерзкий дом.
– Давай я тебе расскажу про дядю? – вдруг предложил Барков.
Я хотел было ему сказать, что думаю про него и его дядю, но вдруг подумал: а что, может быть, и неплохая идея. Надо успокоиться и привести мысли в порядок, рассказ про дядю тут вполне подойдет. Поэтому я сказал:
– Ну, давай, рассказывай про своего дядю.
– Мой дядя – самый могучий дядя, – тут же сообщил Барков. – Он до сих пор собирает всевозможную ерунду, приспособления вроде бесполезные, но в то же время и очень полезные: пилюли невидимости, парашютные капсулы, пищевые капсулы, капсулы интеллекта… Дядя их разыскивает, ну а некоторые сам изготовляет. Он умелец. Мой дядя в черные егеря сразу после школы записался. Ну, не в сами егеря, а в егерскую школу. Три года на Марсе, потом еще четыре на внешних рубежах. Готовили их как не знаю вообще кого, мой дядя и сейчас зверь настоящий, он парней из карантинной службы один четверых уложит с завязанными глазами!
Барков зачем‑то ткнул двумя пальцами в небо.
А я подумал, что бойцы карантинной службы тоже не младенцы. К нам в школу они приходят иногда на физкультуру – такие вещи показывают, что просто глазам не веришь. Я сам видел, как один карантинщик держал в зубах раскаленную докрасна кочергу от камина. Но спорить с Барковым не стал. Оно ж понятно: собственный дядя всегда самый‑самый. Вот мой дядя Иван, он в Бразилии живет, мог сожрать в одно рыло сорок три дуриана. Рекорд во всей Южной Америке, между прочим…
Ну вот, на меня эта барковщина начала действовать. Вон тоже как стал выражаться – «в одно рыло». Знакомы всего ничего, а Барков на меня уже повлиял. Еще пара недель, и начнешь метать копье и рвать зубами сырое мясо. Какого‑нибудь местного утконоса… При чем здесь утконос? И копье? Ах, ну да, сушеный утконос был на милой сердцу Груши «Чучундре». То есть «Валендре».
Я вспомнил о «Чучундре» и тут же с тоской подумал о глетчерах, ледниках и комфортабельных подземельях Европы. И Европа показалась мне самым прекрасным местом во всей Галактике.
– Потом началась пандемия на Светозаре, – продолжал рассказывать Барков, – и черных егерей бросили туда…
Про пандемию на Светозаре я не слышал. И про Светозар тоже сам не слышал. Не знаю, может, это была одна из научных планет, их сейчас много. Испытывают на них разную машинистику.
– Там была научная база, ученые с какими‑то экзовирусами там работали, хотели осчастливить всех, ну и доработались. Мобильное бешенство. В результате почти полтора года егеря отлавливали по джунглям обезумевших научных сотрудников, которые кусались, царапались, рвали друг друга и все время бежали, бежали, бежали. Половину так и не удалось найти, кстати. А как закончились дела на Светозаре, так сразу начался Большой Побег…
Я и про Большой Побег ничего, к счастью, не знал. Видимо, история одна из тех, которые случились тридцать‑сорок лет назад во времена активного освоения космоса, во времена бравых черных егерей и всяких там романтиков. Те истории мало кому известны. Их не принято вспоминать, их больно вспоминать, информация о них хранилась так, что найти ее нелегко.
– Потом дяде отстрелили руку, и он вышел в отставку. А потом и вообще егерей распустили. Вот ты говоришь, я спер рюкзак…
Я, между прочим, совсем не говорил, что он спер рюкзак.
– Так у дяди моего рюкзаков тех девать некуда – на стенке рядком висят. Восемнадцать штук. А спит он в специальной камере. Ну, если вдруг ночью высадятся вредные инопланетяне, то чтобы они не успели накачать его своими мерзкими спорами.
– Ты серьезно? – удивился я.
– Вполне. Думаешь, почему черных егерей распустили? Они хотели себе оборудовать астероид, так сказать, последний рубеж обороны от вся и всех. А такого нельзя было допустить. Теперь последний рубеж обороны у дяди дома. Все ветераны‑егеря параноики. Кстати, бластера в рюкзаке не было, бластер он мне отдельно подарил.
– Бластер – это от слова «взрывать»? – спросил я.
– Не знаю точно. Кажется, у того, кто придумал оружие, собаку так звали. Бластер – по‑английски Бобик, кажется.
Барков улыбнулся мыслям.
– Дядя тогда сказал, что бластер счастливый, из него он подстрелил бронтокрыла.
Я промолчал. Дико, конечно. Взрослый дядька дарит своему племяннику оружие, способное прострелить навылет кашалота… Однако паранойя барковского дяди нам пошла на пользу. Я подумал, что мне тоже, пожалуй, стоит завести такой вот бластер. Буду спать с ним в обнимку.
Интересно, кто такой бронтокрыл? Что‑то про таких не слышал… Но я и про пилюли невидимости не слышал…
– Дядя вообще‑то у меня хороший. Рыбалку любит. Предлагал мне жить у него, но я не захотел. Я в капсуле и на «Блэйке» наспался… Погоди!
Барков стал прислушиваться. Я тоже прислушался, но ничего не услышал.
– Тут ночью особо опасно, – сказал вдруг Барков.
И потрогал оружие. Кажется, сам вид оружия внушал ему уверенность.
– Как ты думаешь, где Груша? – спросил я. – Есть предположения?
– Нет, – честно ответил Барков. – Мне кажется… Да чего гадать, все равно без толку… Давай лучше поедим. На голодный желудок мозги совсем не работают.
Барков сунул руку за пазуху и извлек на свет продолговатую синенькую коробочку. Сколько их у него, интересно, коробочек разных? Коробочник он просто, наш Барков!
– Скатерть‑самобранка? – поинтересовался я.
– Почти.
Коробочка содержала синие же и продолговатые капсулы. Много капсул.
– В каждой недельная норма, – прокомментировал Барков. – И воды, и еды. Плюс витамины, микроэлементы и средства для форсирования иммунитета.
Барков кинул одну капсулу мне, я зажал ее в кулаке.
– То есть если я съем одну, то целую неделю могу не есть, не пить? И болеть к тому же не буду?
– Примерно так. На первое время нам хватит. Но все равно воду надо искать. Приятного аппетита.
Я проглотил капсулу. А Барков сказал то, что мне совсем не понравилось, испортил аппетит.
– Хорошо бы продержаться, – вот что сказал он. И повторил: – Хорошо бы нам продержаться…
– Слушай, Петь, ты все‑таки что‑то знаешь? – попробовал я выдавить из него хоть немного информации. – Расскажи, а? В конце концов мы тут вместе застряли…
– Да нет, – отмахнулся Барков. – Понимаешь, у меня нет информации толком, а просто так рассказывать…
– Что там было? – Я махнул рукой куда‑то, примерно в сторону дома. – Что, а? Такое разве бывает? Только не надо плести мне тут про полипов и хамелеонов…
Барков корябал подбородок.
– Ну скажи, что за дом такой? – настаивал я.
– Ведь сказал уже, – пожал плечами Петр. – Я считаю, что это какое‑то животное. Оно сначала было небольшое и охотилось на мелкую дичь. А потом постепенно, за много‑много времени… возможно, за сотни лет даже… существо выросло…
– Ты хочешь сказать, что дом вырос… поедая людей, что ли?
Последние слова я произнес совсем негромко.
Барков кивнул.
– А как же тогда… как же тогда сходство? Ведь там все было как настоящее – столы, стулья, диван… Разве существо могло знать, как все это выглядит?
– Оно, конечно, не могло знать само… но те, кто попался к нему, могли знать…
Получалось, что он… оно… ну, короче, существо вроде как высасывало из мозга информацию…
Мерзко.
А я вообще‑то лодырь.
Трудно быть лодырем, однако.
