Меня вдруг оттолкнули в сторону. Пустота меня оттолкнула.
Барков. Это был Барков. Невидимый. Он ругался. Какими‑то незнакомыми, но явно страшными словами.
– Какого черта вы здесь? – рявкнул он уже понятно.
– Кто это? – завизжала Груша.
Невидимый нож срубил лесенку, пустота обхватила Грушу за голову и втащила ее на рамку. Секунд всего за пятнадцать до того, как терминал закрылся окончательно.
Груша стонала. Как бегемот в высохшем болоте. Непонятно, от чего. Наверное, от общей нервной перегрузки.
– Что вы тут делаете? – завопила пустота.
Из пустоты вывалился шлем.
– Я лежу, она стонет, – кратко ответил я.
– Так… – Груша перестала стонать, села на палубе, тоже свернула шлем и официальным голосом заявила: – А ну‑ка, немедленно появись!
– Не могу сейчас, – ответила пустота. – Минуты через три.
– Минуты через три я вас раздавлю! – Груша поднялась на ноги. – И видимого, и невидимого! Разверните корабль!
– А я спрашиваю, – продолжал злиться невидимый Барков, – почему вы здесь?
– А я приказываю, – не слышала его Груша, – развернуть корабль! Немедленно! Немедленно разверните корабль!
Я рассмеялся. Прибрал шлем и опять рассмеялся. Идиотская ситуация: я между разгневанной дурой и невидимкой.
– Что ты смеешься? – рявкнула Груша. – Что тут смешного?
– Над тобой смеюсь, – сказал я. – Ты не пилот, ты гондольер какой‑то… Гондольерша…
– Сам ты гондольер! – взбесилась Груша. – Ты вообще… Ты нас втравил… Думаешь, я не знаю, что нельзя изменить программу автоматического грузовика? Теперь мы будем лететь неизвестно куда! Когда этот объявится?
Я похлопал в ладоши.
– Ты догадливая, – улыбнулся я. – Только вовсе не…
Груша не пожелала дослушивать.
– Куда ты вообще нас затащил? – Она схватила меня за шею. И принялась совсем по‑настоящему, так что у меня даже зубы затряслись, душить.
– Хватит! – громко попросил Барков.
Но Груша не собиралась прекращать, Груша душила.
– Хватит! – уже заорал Барков.
И проявился. Разом. Возник.
Руки на моей шее разжались.
– Давайте поговорим спокойно, – сказал Барков. – Спокойно! Все!
Груша согласно кивнула.
Ну и я тоже кивнул. А чего мне было беспокоиться? Напротив, мне надо было радоваться. Я покинул тоскливую, скучную, ледяную Европу и сейчас, скорее всего, направлялся на Зарю. То, что произошло, было вообще самое веселое из случившегося со мной за последнее время. Так что я был спокоен. И вообще нервничать в ближайшее время не собирался. Конец воспитанию трудом! На Заре никто не трудится! Заря – курорт для бездельников!
– Я буду спрашивать, а вы отвечайте, – строго сказал Барков. – Потом будете спрашивать вы. Вопрос первый. Как вы здесь оказались?
– Просто, – лучезарно ответил я. – Ты, значит, рванул на Зарю, а мне тут в пещерах прозябать? Нет уж, не дурак! Пусть наша красавица сама антифризом захлебывается…
– Я спрашиваю, не почему ты тут оказался, а как, – перебил меня Барков.
– Как‑как… Проследил за тобой – вот и все. Нечего по ночам в Центр управления шастать…
Барков поморщился и повернулся к Груше.
– А я следила за ним, – охотно сообщила она. – Я думала, он что‑то недоброе готовит. Таким, как он, доверять нельзя! А оказывается, все вот как… Оказывается, Тимоня следил за тобой. Так, значит, на корабль проник ты? Зачем?
– У меня… У меня были причины.
– Выходит, действительно ты… – разочарованно протянула Груша. – Почему, Петя?
Барков промолчал.
– Так… – Груша попунцовела. – Так…
Вот сейчас она была очень похожа на Гучковскую. Может, Груша – дочь Гучковской Майи Ивановны? Может, она тоже любительница перевоспитывать?
– Хм, землеройки затеяли побег… А мы вас в гляциологи посвятили… Мы уже почти нашли жизнь…
– Ты уже почти нашла жизнь, – перебил Грушу я. – А мы ее почти потеряли, зато чуть не приобрели остеохондроз и поясничную грыжу. Так что не надо тут сопли наворачивать!
– Куда идет это корыто? Я имею право знать. Или вы меня похитили? – с отвращением спросила Груша. Затем всхлипнула и по‑борцовски повела плечами. – Если вы меня похитили, то я заявляю протест. Вы будете строго наказаны!
– Во дает! – восхитился я. – Сама прицепилась, а теперь еще недовольна. Да мы тебе жизнь спасли, между прочим! Ты бы Баркову хоть спасибо сказала!
– Требую немедленно сообщить мне пункт назначения! Куда идет корабль? Отвечайте! Или я… – Груша огляделась. – Или я…
– На Зарю, – сказал я. – Корабль идет на Зарю. И, думаю, часов через шесть мы будем там. К счастью.
Я зевнул и почесался.
– Он правду говорит? – повернулась Груша к Баркову.
Тут я замер. А вдруг он сейчас скажет, что не на Зарю, а на Новый Эквадор?
Барков что‑то замялся, и я ответствовал вместо него:
– Через шесть часов мы сойдем на Заре, и я растворюсь между приличными людьми, загорающими на розовом песке. И вы меня до августа не найдете. Да! Я устроюсь в спасатели и отработаю всю практику в спасателях.
Я даже не удержался и показал Груше язык.
– Мы на самом деле летим на Зарю? – переспросила та у Баркова.
– LC 274 идет на Зарю, – как‑то невесело подтвердил Петр. – Это правда…
– Ну, хорошо, – сказала Груша голосом, ничего хорошего не предвещавшим. – Я вам устрою Зарю, голубчики! Невидимки… Я вас в такую даль законопачу, Европа вам курортом покажется!
– Дерзай, – ответил я. – Ты ж у нас такая деятельная…
Вдруг мне в голову пришло нечто коварное. И я не удержался:
– Вот только сейчас я понял, почему она не хочет на Зарю и почему она такая любительница всяких подземелий. На Заре ведь все в купальниках ходят и в летних платьях, а с ее габаритами ни в один купальник не влезешь. Разве что в комбинезон!
Груша нахмурилась. С нее хорошо было бы сейчас портрет написать. Или лучше статую ваять. Отлить из бронзы или высечь из мрамора. Или просто высечь. Груша являла собой образ оскорбленной добродетели. Она как‑то вся встопорщилась и внутренне засветилась гневом. Когда свечение достигло пика, Груша ощутимо ударила меня тяжелым взглядом и гордо удалилась в сторону трюма.
– Не надо бы так… – неуверенно бросил Барков.
– А ничего, пусть. Она‑то с нами не церемонилась. Слушай, а мы что, всю дорогу будем здесь сидеть?
– Тут есть жилой блок, я проверял. Только маленький. И я не знаю где. Пойдем, чего, правда, здесь торчать…
Мы тоже выбрались из погрузочного терминала и оказались в трюме. Трюм был совершенно пуст. Ну, почти пуст. В нем был только тот длинный черный ящик. Я прошел мимо ящика спокойно, а Барков как‑то не так. Он его полуобошел, что ли… Но я тогда внимания на его маневр не обратил. А зря. Надо было обратить внимание. Надо.
– Переход уже начался? – легкомысленно спросил я.
– Наверное, – пожал плечами Барков. – Какой‑то странный ящик…
– Ящик как ящик. В таких раньше акваланги возили. На Заре очень популярны водные виды спорта. Пойдем все‑таки поищем жилой блок…
Но искать жилой блок не пришлось. Я, во всяком случае, передумал его искать. Поскольку коридор оказался вполне комфортабельным. В виде трубы. В нем было удобно лежать. Я так и сделал – лег на пол.
Барков уселся рядом с мной.
Груши не наблюдалось, она отправилась в глубину корабля.
– Зря вы со мной увязались, – как‑то с грустью сказал он. – Неправильно…
– Брось, – отмахнулся я, – ничего не зря. Отдохнем с тобой на Заре как люди. Ты ведь вряд ли там бывал? И я тоже не бывал. Побываем. Снимай рюкзак…
– Не…
– Слушай, а как твои пилюли действуют? Ну, чтобы невидимкой стать…
– Точно не знаю, – растерянно ответил Барков. – Она тебя как бы разворачивает… Нет, механизм ее действия я не знаю точно. Пойду‑ка поброжу тут, посмотрю…
– Успехов! – пожелал я, устроился на круглом боку коридора и почти сразу уснул. С чистой совестью.
Один раз я проснулся и обнаружил, что чуть дальше по коридору спит Барков.
Груши по‑прежнему видно не было.
Глава 5. Прибытие
Очнулся я от того, что кто‑то бил меня по лицу, и открыл глаза.
– Вставай! – Барков влупил мне еще одну оплеуху.
С размаху влупил, так что зубы чвакнули.
– Ты чего дерешься? – Я сел.
– Вставай, прилетели.
– Куда? На Зарю?
– Не знаю… Может быть…
Барков нервничал. Был бледен, и кончики ушей мелко дрожали.
– Я бы сказала, куда мы прилетели, да только даже слов таких не знаю! – выдала Груша. Она тоже была здесь.
Я проморгался. Корабль мелко подрагивал, как бывает, когда идешь через атмосферу. Где‑то далеко, наверное в трюме, взрявкивали посадочные сирены.
На самом деле – куда‑то мы прилетели. Куда‑куда… На Зарю! Скоро я выйду на пляж…
– Сейчас начнется продувка, – сообщил Барков. – Надо бежать.
– Какая еще продувка? – не понял я. – Мы же на борту.
– Нас нет на борту! – почти крикнул Барков. – Разворот… ну, та таблетка… она сбила автоматику погрузочного терминала. Боюсь, что и всего корабля… Компьютер нас не видит! Нас здесь нет! Когда ящик окажется на грунте, автоматика пустит по коридорам «термит», дезинфекцию…
Я поглядел на Грушу. Та кивнула в подтверждение. И тут же сказала:
– Только при чем здесь дезинфекция? Заря – земная планета, на ней никаких дезинфекций не проводят. Так что никакой продувки не будет. Ящик выгрузится, и мы спокойно выйдем. А потом отправимся обратно, на Европу. И вы, голубчики, будете у меня работать, как волы! Ломом и буром!
Груша демонстративно уселась на полу коридора.
– Садись и ты, – кивнул я Баркову. – Скоро будем купаться.
Барков потер лоб.
Корабль дрогнул сильнее.
– А если мы не на Заре? – тихо спросил Барков.
– В каком смысле? – тут же насторожилась Груша.
– Ну… я не знаю… А вдруг… и навигационный контур дал сбой?
Груша выразительно постучала кулаком по полу. А потом себе по голове. Звук, кстати, получился вполне идентичный.
– А если это все‑таки… другая планета? – продолжал сомневаться Барков.
– Корабль шел на Зарю? – подбоченилась Груша.
– На Зарю, – хором ответили мы.
– Тогда он и пришел на Зарю. И никакой дезинфекции не будет. Протокол дезинфекции введен для планет неземных классов…
Корабль замер.
– Я же говорила, – усмехнулась Груша. – Встали на грунт. Теперь я вами займусь, мои тушканчики…
Груша неловко поднялась на ноги и двинула в сторону трюма. Совершенно неожиданно перед ней вспучилась прозрачная, похожая на чуть выпуклую линзу переборка. Груша оторопело остановилась перед ней, затем дотронулась пальцем, развернулась и поперла на Баркова.
Мы тоже поднялись с пола.
– Где мы?! – Груша сжала кулаки.
– Я… я… не знаю… я только предположил… может, на самом деле сбой в автоматике…
– Да какая разница? – взвизгнула Груша. – Ты все испортил! Корабль нас не видит! Сейчас запустится дезинфекция!
– А что такое «термит»? – поинтересовался я.
– Дезинфекция!
– Что такое «термит»? – повторил я.
– «Термит» – это кислота, только газообразная. Она вступает в соединение с белком…
– Короче!
– Она переваривает белковые формы. За несколько секунд. Лучший дезинфектор! Ничего не остается, даже зубов.
Быть переваренным заживо мне совершенно не хотелось.
– Я говорил, что зря… – промямлил Барков.
Появился какой‑то неприятный звук. Чавк. Чавк. Чавк.
– Отделяются отсеки… – потерянно сказала Груша. – Все…
Она кинулась по коридору в противоположную сторону. И тут же перед ней выросла другая переборка, Груша врезалась в нее, ее откинуло обратно, как войлочный мячик.
– Опоздали! – прошептала Груша. – Все…
Она встала на корточки и выстрелилась с позиции низкого старта. Влупилась в линзу со всей своей восьмидесятикилограммовой мочи. Линза даже не прогнулась. Еще бы! Переборки ставят не для того, чтобы их можно было вот так просто, могучим плечом с разбега, вышибить.
Груша оплывала по линзе. Щупала ее руками, будто перед ней была не переборка, а случайно найденное свежее яйцо динозавра.
– Отойди в сторону, – неожиданно спокойно сказал Барков.
– Не хочу! Не хочу отходить!
С Грушей вроде как истерика приключилась, она никак не хотела отпустить своего динозавра.
– Отойди, – попросил Барков еще раз.
Я поглядел направо, потом налево. Мы находились в отсеке коридора длиной, наверное, метров в десять. По обеим сторонам линзы. Выхода нет. Скоро польется «термит». Не знаю, но я почему‑то никакого особого страха не чувствовал, так, только слегка. Мне все казалось, что это не по‑настоящему.
– Мама… – завыла вдруг Груша. – Мамочка…
И тут случилась странная штука. Барков как‑то преобразился. Он подскочил к могучей Груше, как‑то умудрился схватить ее за шиворот и отбросить в сторону. Затем скинул рюкзак, присел над ним, расшнуровал горловину и сунул руку внутрь.
Через секунду он достал из рюкзака что‑то похожее на пистолет‑парализатор, какими пользовалась карантинная служба, только больше раза в два. Что‑то черное, как эбен, и такое же полированное. Необычное. Очень необычное! Мне показалось, что «пистолет» даже как‑то излишне темен, будто он собирает в себя свет. Во всяком случае, бликов он не отбрасывал. Видимо, оружие какое‑то… Хотя я в оружии не очень хорошо разбираюсь и парализаторы только в кино видел, ими давно уже никто не пользуется.
Барков поднял пистолет, сдвинул у него что‑то сбоку. Даже со стороны было видно, какой тот предмет тяжелый и неудобный. И он совсем Баркову не шел.
– Это что? – спросила Груша.
– Отвернитесь! – крикнул Барков.
Я отвернуться не успел. Из пистолета вылетел яркий желтый разряд, противно свистнул выжженный воздух, переборка разлетелась в блестящую пыль, пыль повисла в воздухе медленными каплями.
Груша ошалело смотрела на Баркова.
– Откуда у тебя…
– Потом! – крикнул Барков. – Бежим!
Он первым продрался через висящие капли, быстро пошагал дальше по коридору. Я подтолкнул Грушу, она поднялась и поторопилась за Барковым. Я тоже не отставал. Капли стекла оказались довольно горячими.
Барков остановился перед следующей переборкой, выстрелил.
Я оглянулся. Переборка за нами медленно восстанавливалась, капли стягивались к центру, медленно срастались в стекло.
– Откуда у тебя оружие? – спросила Груша. – Что вообще за пистолет такой?
Она уже приходила в себя и снова начинала командовать. Барков не ответил, побежал дальше. Так мы и пробирались – прожигая себе дорогу.
Где‑то на восьмой переборке корабль начал крениться, меня повело в сторону, я запутался в ногах, и на меня тут же свалилась Груша. Груша была твердая и тяжелая. Она не только на меня свалилась, она по мне еще и проехалась. Так, слегка, всего пару костей раздавила.
– Вставайте! – завопил Барков. – Вставайте скорей!
Груша поспешила подняться, надавив коленом мне на живот. Ничего, скромная девушка, кишки мне потом пластиковые вставят, новые. У Гучковской кевларовое сердце, у меня будут пластиковые кишки. Возможно, я тоже стану старшим педагогом…
Над головой снова полыхнуло.
– Все, мы в трюме, – сообщил Барков.
Трюм был освещен. По стенам мигали лампы выгрузки, а сам терминал переливался просто как новогодняя елка. Черный ящик висел в воздухе над погрузочной рамкой.
– Видимо, мы покинем корабль верхом на этом ящике! – Груша указала пальцем. – Тимоня будет рулить, я буду за капитана…
Барков снова снял рюкзак, опустился на колени, положил рядом пистолет. Палуба подрагивала, и пистолет подпрыгивал по ней с металлическим звуком. Я наклонился и поднял его – ну, чтобы он куда‑нибудь не укатился.
Барков исследовал глубины рюкзака.
Корабль шарахнуло в другую сторону, меня швырнуло на Грушу, я об нее стукнулся. Стало больно, я скорчился и случайно нажал на курок.
Импульс рассек трюм и впился в ящик. Прожег его насквозь, уже ослабленный, чирканул по стене.
– Нас не перестреляй, Тимоня! – рявкнула Груша.
У Баркова изменилось лицо. Он забыл про рюкзак, вырвал у меня пистолет и стал целиться в ящик. В то самое место, куда попал я.
– Я случайно… – развел руками я. – Я не хотел…
Барков маленькими шагами приближался к ящику. И целился.
Тряска тем временем усилилась. Погрузочная рамка разошлась, ящик ушел вниз. Сброс!
Перед нами темнела прямоугольная дыра погрузочной рамки. Сквозь нее внутрь влетал холодный и кислый воздух. Пахло гадко, так не могла пахнуть Заря.
– Нам тоже надо прыгать, – сказал Барков.
– Куда? – встопорщилась Груша. – Почему мы не на грунте?
– Туда, – кивнул на дыру Барков, – вниз. Не знаю, почему мы не на грунте, корабль не приземлился, но прыгать надо.
– Я не хочу прыгать неизвестно куда!
– Меньше чем через минуту начнется продувка. «Термит». У меня есть вот что…
Барков достал из рюкзака пригоршню небольших, размером с фундук, синих шариков.
– Что это? – спросил я.
– Парашюты, – объяснил Барков. – Одноразовые. Держите.
– Какие еще парашюты, что ты мелешь… – понесла было Груша.
Но Барков не стал ничего объяснять, сунул шарики нам.
И вдруг я подумал, что одноразовые парашюты оказались у Баркова совсем не случайно. И пистолет, который Барков совершенно случайно где‑то раздобыл. Какая‑то подозрительная предусмотрительность, какой‑то рюкзак на все случаи жизни… И корабли он случайно и неудачно как‑то перепутал…
– Работает просто, – объяснял Барков. – Надо зажать в кулаке. Раскрывается автоматически. Самое главное, прыгать спиной вперед, а то можно сломать позвоночник.
– Я не хочу спиной вперед… – продолжала выступать Груша. – Может, там неизвестно что… Шлемы! Мы забыли шлемы от комбинезонов! А вдруг там ядовитая атмосфера? Надо вернуться!
Я потрогал себя за голову. Действительно, шлемы мы забыли. Но возвращаться времени уже не было. Переборки‑линзы… все из головы вылетело…
Громко засвистело. Погрузочный терминал засветился желтым.
– Спиной вперед! – крикнул Барков и толкнул Грушу в плечи.
Груша исчезла, будто сдуло ее. Барков уставился на меня. Я прыгнул сам, без его помощи.
Я падал спиной вниз. И видел огни грузового корабля, видел, как выпрыгнул Барков. Воздух свистел вокруг. Я считал – раз, два, три, четыре…
На восемнадцати шарик в моей руке лопнул, и меня окутало большим мягким пузырем. Пузырь наткнулся на что‑то и тут же обмяк, сдулся, я плавно опустился на землю. То есть на камни.
Встал на ноги и посмотрел наверх. Корабль то ли уже ушел, то ли бортовые огни отключились – я его там не увидел.
Небо было черным и звездным. Созвездия, непривычные и незнакомые, тускло висели в небе, я отметил одно, похожее на дерево, возле горизонта. А прямо над головой разворачивалась мутная неправильная медуза, ровно гудящая зеленым светом.
Колыбель. Звездная колыбель. Место, где рождаются звезды.
Я так долго смотрел на небо, что у меня заболела шея. Затекла. Тогда я огляделся уже по сторонам. Вокруг только камни. Камни и камни, никакой растительности, ничего. И горы. Каменные холмы. И остатки парашюта – он уже успел разложиться, остались только грязноватые лоскутки. Я попытался на всякий случай эти лоскутки собрать, но не получилось, они распались в мелкий прах.
– Барков! – позвал я.
Голос мой погас в окрестных камнях.
Я крикнул погромче. Но все бесполезно, что погромче, что не погромче – голос вяз между огромными валунами и идти ввысь никак не хотел.
– Барков!
Мне никто не ответил.
Я чувствовал себя на редкость плохо. Моя жизнь сделала резкий рывок, ускорилась. Так ускорилась, что я за ней даже не поспевал. Все летело в самые настоящие тартарары, от чего я ощущал заметное головокружение.
Глава 6. Сыр
Я даже не понял. Решил было, что у меня галлюцинация.
Между двумя большими камнями стоял дом. Вернее, домик. Маленький, аккуратный, с белеными стенами и выпуклой красной черепицей, похожей на рыбью чешую. В старинном таком духе домик – уютный, веселый, игрушечный. Вспомнилось: года два назад мы отдыхали в Финляндии, там по всему балтийскому побережью разбросаны городки с такими вот домиками. Архитектурные заповедники, будто на триста лет назад попадаешь. Красиво. Очень похоже на тот домик, который сейчас видел.
Но сначала я думал, что он мне кажется. Поэтому я даже взял и закрыл глаза, чтобы отвести видение. А когда открыл – домик стоял как ни в чем не бывало. Никуда не делся. Значит, не мираж. Значит, все так и есть.
Следовательно, здесь где‑то люди. Кто‑то ведь зачем‑то поставил здесь дом?
Я обрадовался и направился к нему. Оказалось, что добраться туда не так уж и просто – камни из угловатых переделались в круглые и скользкие, и они все старались выскочить из‑под ног, стряхнуть с себя. Но я на такие мелочи даже внимания особого не обращал, пер себе вперед и пер.
Однако, когда приблизился к домику, то обнаружил, что он не очень‑то и веселый. Во‑первых, он был как будто вырезан. Его словно взяли вместе с окружающей землей и перенесли сюда – даже заборчик сохранился небольшой, и калитка в нем открыта. На редкость, кстати, скрипучая. Во‑вторых, дом совсем не вязался с окружающим пространством, со всеми камнями и скалами. Он был как картинка, голографический мираж, как… Что‑то не то в нем было…
Я подошел еще ближе и обнаружил, что домик не такой уж и игрушечный. Ставни болтаются, стекла хотя и есть, но все тусклые и какие‑то засаленные, а в двери красуется дыра. Как от хорошего пинка ногой.
Тропинкой ко входу, кажется, пользовались – протоптанная. Добрый знак. Значит, мы не на необитаемой планете. Значит, тут кто‑то все же есть… Ну или, во всяком случае, был. Переселенцы. Хотя я о таких, честно говоря, не слышал. И вообще, какой дурак может здесь жить? Одинокий философ‑мизантроп?
Дверь была открыта, я толкнул ее и оказался в маленькой аккуратной гостиной. На полу ковер, на стенах гобелены с оленями, старые часы, барометр. Картины с серьезными губастыми собаками, распивающими чай и поглядывающими по сторонам через монокли. В углу пузатый диван, в центре столик, кресла‑качалки. Камин.
Тихо, уютно, только что огонь в камине не горит.
Едва я оказался в домике, как мне жутко захотелось спать. Прямо с порога. Заболели глаза, плечи стали мягкими, а ноги ватными, я зевнул и огляделся. Диван. Мне сразу бросился в глаза диван – глубокий, с широкими полосами. В лунном свете полосы казались черно‑белыми, как клавиши рояля…
Стоп. Я выглянул в окно и увидел, что на небе вылезла луна. Но не земная Луна, а местная. Крупная, иссеченная многочисленными шрамами, будто кто‑то хорошенько изрубил ее саблей. Синеватого цвета, примерно как мороженое «Бирюза». Луна светила в дыру между набежавшими облаками, и почему‑то это меня успокоило. Спать, мне хотелось спать… Я поглядел на свои руки и ноги – они были грязными и синими.
Диван продолжал улыбаться черно‑белым, я подошел к нему и сел. И почти сразу же лег. Луна назойливо светила, а я думал из последних мыслительных сил.
Сегодня был не самый легкий день в моей жизни. Сначала меня пытались растворить едким флюидом «термит», затем сбросили с высоты, затем я несколько часов блуждал по горам, ободрал себе все конечности… И ведь с самого начала знал, что ничего хорошего из моей практики не получится. Что может получиться хорошего, когда тебя отправляют на Европу колоть лед? Вот‑вот…
Спать хотелось просто зверски, в коридоре грузового корабля я не выспался совсем. Да еще всякие нервные потрясения…
Я зевнул. Широко, так что глаза заболели. И уснул. Почти сразу мне в бока стало что‑то колоть, будто из дивана собирался выбраться наружу упертый рогатый жук. Я тотчас проснулся и треснул кулаком по дивану. Но жук не унимался, копошился и копошился, так что я встал. С твердым намерением его прибить.
Из дивана торчала пружина. Попытался ее заправить, однако у меня не получилось – пружина была упряма, не заправлялась, а если и заправлялась, то выскакивала из других мест.
Помучившись минут десять, я плюнул на диван и отправился искать другое место. Исследовал первый этаж, но здесь ничего подходящего для лежания не было. Кроме гостиной на первом этаже еще были кухня, малюсенький кабинет и кладовка. Тогда я поднялся наверх.
Маленький коридорчик и две спальни. Одна спальня взрослая, со скучной широкой кроватью и неприятным комодом из черного дерева. Тут мне совсем не понравилось. А детская понравилась. Смешная мебель, смешная кровать, какие‑то игрушки на полу. И даже как‑то по‑хорошему светло здесь было. Луна нашла меня и здесь и тоже лила свой свет из окошка.
Если бы я не устал, если бы не был так издерган за этот день, то я бы отметил некоторые странные детали. Не только в спальне – во всем доме. Я бы заметил, что мне не встретилось ни одного зеркала, увидел бы неприятную лужу на кухне. Я бы понял, что, по идее, луна должна быть совсем с другой стороны и что светить сразу в два противоположных окна она не может. И я бы обратил внимание на то, что постель в детской комнате заправлена. Чересчур аккуратно заправлена.
Но я устал. И мне было ни до чего. Подошел к кровати, свалился, закрыл глаза. Увидел вдруг пляж, залив, мелкий песок, на море яхты с красными флагами, солнце в небе… Не жарко, а, напротив, приятно… И вдруг стало темно. Свет будто прикрыли гигантской шляпой, и образовались сумерки с каким‑то красноватым оттенком, будто на Европе. В небе образовались тяжелые облака, между ними клубился рыжий туман, из которого что‑то тянулось ко мне…
Я долго не мог понять, что именно тянулось, а когда понял, то заорал. Ко мне тянулась рука. Тяжелая черная рука с длинными крючковатыми пальцами, с отросшими ногтями, с ногтей стекала слизь…
Наверное, от видения руки я и проснулся. Открыл глаза, но не увидел ничего – темнота вокруг меня была настолько густа, что на нее вполне можно было вешать одежду.
Видение… Когда я спал, мне привиделось… Кажется, это так называется… Но почему во время сна?
Впрочем, додумывать мне было некогда в силу некоторых обстоятельств. У меня болело сердце. Сильно. Вообще‑то, у меня никогда внутри ничего не болело, а тут я почувствовал, что болит. Я даже подумал, что каким‑то образом вдруг ключицу сломал. Но ныла не ключица, а сердце. Именно сердце. Наверное, организм привыкал к условиям чужой планеты. К тому же я лежал в какой‑то странной скрюченной позе – свернувшись калачиком. Но каким‑то уж очень высушенным калачиком. Пустынным.
Я попытался распрямиться и понял, что не могу, материал, обхватывающий меня, был крепкий, какой‑то словно резиновый, каучуковый – вязкий. Кроме того, мне показалось, что он был теплым, что ли… Последнее обстоятельство мне особенно не понравилось, и я принялся энергично вертеть и качать головой, поскольку обнаружил, что голова у меня немного свободна. Так, миллиметра на полтора.
Я стал эти полтора миллиметра развивать, упорно стараясь растянуть их хотя бы до двух, а там, может быть, и до трех. И когда почувствовал, что достиг некоторого успеха – амплитуда покачиваний немного расширилась, – ни с того ни с сего окружающий меня плотный материал вдруг стянулся, и голова моя оказалась спеленутой еще больше. Я даже челюстью пошевелить теперь не мог. Попался.
Вдруг я услышал шорох. Что‑то шуршало рядом, будто шелестели по полу маленькие ножки. То ли собака, то ли… Вот, совсем рядом со мной…
А потом кто‑то неумело, будто давно не упражнялся в разговорах, произнес:
«Скажи «сы‑ы‑ы‑р»…» – тоненьким детским голоском. И от этого голоска меня пробрало таким ужасом, какого я не ощущал никогда. Даже когда я первый раз увидел Грушу с косичками.
Я заорал и принялся биться, дергаться, пытаясь выбраться из плотного стягивающего плена. Но ничего не получалось. Получилось даже хуже – меня спеленало со всех сторон, пережало по поясу, сдавило и стало душить.
Что‑то тяжелое и мягкое перекрывало дыхание, и кто‑то далеко‑далеко сбоку поскуливал: «Сы‑ы‑ыр, с‑ы‑ыр…»
Я задыхался. Уже почти задохнулся. Глаза стала заливать красная муть, но вдруг стягивание прекратилось. Остановилось просто. Я мог дышать одной восьмой частью своих спрессованных легких, но все‑таки мог.
Все замерло. И писклявый «сы‑ыр» тоже прекратился, и так продолжалось, наверное, минуты две. Потом знакомый голос спросил:
– Тут кто‑нибудь есть?
Барков. Ушастик. Нашелся…
– Барков!!! – заорал я, но голос мой потонул в мягком и ватном.
Да и не орал я, наверное. Как я мог орать, если и дышать по‑нормальному не мог?
Барков, конечно же, меня не услышал.
– Кто тут? – повторил он.
Неужели он не видит, что я тут? Что в комнате кто‑то есть? Что я подыхаю тут?
Я принялся вопить и дергаться, хотя дергаться и не мог. Но дергался. Кончиками пальцев, бровями, ушами я дергался!
