Оставаться вот так в коридоре было опасно. Я достала из рюкзака леску, привязала один конец за ногу Жука, другой себе на руку, насторожила самострел, проверила гранату и, вооружившись таким образом, отправилась на разведку.
– Никуда не уходи, – сказала я Жуку. Герои всех фильмов всегда мужественно шутят в таких ситуациях.
Я разматывала катушку и шагала по коридору. Когда первая катушка кончилась, я привязала вторую, это означало, что я отошла уже больше чем на сто метров. К тому времени я уже не видела Жука, он скрылся в мелькании тусклых ламп. Иногда для того, чтобы проверить, на месте ли Жук, я натягивала леску и ощущала на конце тяжесть. Жук сидел и не шевелился.
Коридор не менялся. Больше всего я почему‑то боялась, что леска дернется и потащит меня назад, а я не успею даже отвязаться. А ножа, чтобы ее перерезать, у меня с собой не было. У нас больше вообще не было ножа. Жук отдал свой стилет Дэну, Дэн пропал. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, все это как раз для того и придумано, чтобы я вот так оказалась посередине этого подземного царства одна и привязанная леской неизвестно к чему. Сколько килограмм эта леска там выдерживает? Меня утащить хватит. Легко. Особенно если…
Тут я увидела то, что хотела, – по правую руку в стене были вырезаны глубокие узкие ниши, предназначавшиеся… Не знаю, для чего они там предназначались, но они были. В нише были двери, двери были открыты, за дверями можно было отсидеться какое‑то время.
Я остановилась и стала отвязывать леску от руки. Получалось плохо, потому что леска успела уже затянуться почти намертво. Я попробовала ее перекусить, но мои зубы явно уступали в разгрызательной силе зубам щук, на которых эта леска была рассчитана. Тогда я сделала так – вынула из уха сережку и попробовала растянуть узел с помощью булавки.
Но леска была крепкая, вообще казалось, что она не завязалась в узел, а почти сплавилась в него. Я ковыряла эту леску и проклинала всех рыбаков на свете. Когда я уже почти подцепила самый кончик, леска неожиданно натянулась и потащила меня назад. Я пробовала упираться – бесполезно, леска тянула меня за собой. Единственное, что я смогла предпринять, – это сесть на пол. Рука моя болталась на натянутой струне, и я уже стала думать, что сейчас и вторая моя конечность будет искалечена, с нее попросту слезет чулком кожа, но леска неожиданно ослабла. Я перехватила леску другой рукой и стала быстро наматывать ее на катушку. Тяжести на другом конце не было, леска шла легко и свободно. Жук оторвался. Я осталась одна.
Впервые за всю эту безумнейшую ночь мне захотелось плакать. И я заплакала. Меня ведь все равно никто не видел. А если тебя никто не видит, плакать можно.
Я проплакала, наверное, минуты три. А потом слезы кончились. Моих слез всегда хватает лишь на три минуты, а потом все. Потом я успокоилась, вытерла платком нос и решила действовать дальше. Рассчитывать мне было не на кого…
На стену легла тень. Я обернулась. Это был Жук. Вроде бы.
– Валь? – позвал он. – Валь, это ты?
Я направила на Жука самострел. Правда, я не знала, как снимать это чертово ружье с предохранителя, но так все равно было спокойнее.
– Какая кличка у нашей математички? – спросила я. – Отвечай! Быстро!
– Глаз, – сразу же ответил Жук. – Глаз у нее кликуха. Она косая потому что. Не стреляй, это я.
Жук шел, покачиваясь и сматывая на рукав леску.
– А я открываю глаза, а тебя нет. А к ноге леска примотана. Ну, я так и решил, что ты пошла вперед посмотреть… Вроде бы на разведку… Что‑то мне уж совсем хреново…
Жук подошел поближе. Лицо его от падения покраснело еще больше. Да и вообще он выглядел довольно страшно, но мути в глазах убавилось.
– Тебе надо отдохнуть, – сказала я и протянула ему его ненаглядный самострел. – Здесь недалеко ниша есть, мы можем там подождать. Тебе надо отдохнуть хоть часок.
– Да, – согласился Жук. – Надо отдохнуть… А потом надо идти… Мы еще успеем спасти Володьку…
Ага, подумала я. Успеем. Нас начнут искать не раньше, чем через полтора дня. Они даже не знают, где нас искать…
Жук вздрогнул и снова свалился на пол. Там, откуда мы пришли, звякнула жестью лампа. Дзинь – прямо по зубам. Я схватила Жука за шиворот и поволокла по полу. Звякнула еще одна лампа. Я втащила Жука в нишу, пинком открыла дверь. За дверью имелся маленький коридорчик, который заканчивался такой же дверью. Я кинулась к той двери – она оказалась заперта.
Жук открыл глаза. Он все понял и пополз. Он вполз в этот маленький тамбур, а я закрыла дверь на засов. Мы были в безопасности. Во всяком случае, на какое‑то время.
Жук по‑турецки сидел на полу и покачивался. С ним опять началось что‑то ненормальное.
– Горит, – лепетал Жук. – Вот тут горит… На спине…Жук показывал куда‑то себе за плечо. Я решила посмотреть, что у него там. Я стащила с него куртку и попыталась стащить рубашку. Но не успела – Жук отвалился к стене, и моя рука оказалась зажатой между его лопаткой и бетонной плитой. Спина Жука была холоднее бетона. Раза в три».
Одиннадцатый вечер
– Я все‑таки не понял, – сказал Корзун. – Что это там в начале?
– А что такого? – спросил Борев.
– А то, что он, этот Жук, нашу историю рассказывает.
– А у нас уже есть история?
В этот день они снова обкапывали палатку рвом. Ров стал глубже, и палатка напоминала теперь настоящую крепость. Кроме этого, Корзун отправился после обеда в деревню и вернулся с пригоршней маленьких оловянных крестиков. Сказал, что купил у одной бабки.
– Бабка эта непростая. – Корзун заговорщически всем подмигнул. – Божественная бабка. Может все. И порчу навести, и приворотное зелье состряпать. Я ей пятьдесят рублей дал, а она мне вот эти крестики. Один сказала на шею повесить, а остальные вокруг разместить. И тогда ничего не проникнет.
После этого Корзун сходил к завхозу и выпросил у него молоток и гвозди. И целых два часа прибивал к окрестным соснам крестики, выстраивая защищенное пространство в виде пентаграммы. При этом он два раза угодил себе по пальцам и один раз уронил молоток себе на ногу. Очень ругался, но к вечеру создал все‑таки закрытое для вторжения пространство. Ребята из других палаток смотрели на Корзуна с улыбкой и вертели пальцем у виска.
Вечером, как только протрубили отбой, Корзун сразу же принялся обсуждать историю из черной тетради.
– Этот парень… – начал он. – Этот парень, ну, Жук, он же про нас рассказывает.
– Про что?
– Ну, сами смотрите – мы сидим, рассказываем друг другу страшные, а на самом деле не страшные истории. И тут появляется новенький. И начинается!
– Что начинается? – спросил Борев.
– События!
– Корзун, да какие вообще события‑то? – Борев жевал большой кусок сосновой смолы и ковырялся в зубах хвоинкой.
– Как это какие? Да тут черт‑те что происходит! Одно мясо это…
– Корзун, ты надоел уже, – сказал Малина.
– А сам‑то ты чего амулет от сглаза повесил? – огрызнулся Корзун.
– Какой амулет? – Малина похлопал себя по карманам. – Нет у меня никакого амулета.
– Нет? – выдохнул Корзун.
– Нет. И никогда не было. Тебе приснилось, Корзун. Ты не болен случайно?
– А мне казалось… – Корзун был озадачен. – А мне казалось, что у тебя амулет…
– Корзун, ты давай успокойся лучше, – посоветовал Малина. – И давай слушать будем. Самое интересное начинается. Правда, Борев?
– Это точно. – Борев выплюнул в окошко комок сжеванной коры. – Самое интересное у нас впереди. Новенький, давай читай. А этого Корзуна ты не бойся. У него у самого холодные пятна на спине скоро пойдут.
– А я и не боюсь. – Новенький достал тетрадь и продолжил чтение:
«Пятно было ледяным. Цвета скорее не фиолетового, а сизого. Цвета голубя. Пятно спало под кожей и чуть‑чуть выделялось над ее поверхностью, как будто там было спрятано плоское блюдечко от китайской лапши. И формой пятно тоже напоминало блюдечко, только слегка удлиненное по краям. Это пятно было совсем не похоже на тот синяк, который я трогала у Дэна. Тот был нормальным. Обычным синяком. Долбаните себя как следует по коленке чем‑нибудь корявым, и вы сразу же обнаружите у себя такой же. Синяк у Жука – ненормальный. Это не синяк.
Я натянула перчатки и попробовала пощупать пятно посильнее. Пятно вдруг зашевелилось, и кожа над ним сразу покрылась напряженными красными венами. Я отдернула руку и еле сдержалась, чтобы не закричать.
Жук застонал и открыл глаза.
– Что там? – спросил он. – Что?
– Ничего, – сказала я. – Просто синяк. Ты ушибся сильно, вот и синяк.
– Это там, – прошептал Жук. – В трубе. Когда мы задом наперед лезли, стукнулся. Больно. И жжет…
– А Дэн? – спросила я. – Дэн стукался?
– Не знаю… Я на него не смотрел… Может…
Пятно успокоилось.
– Может, зеленкой помажем? – предложил Жук. – А еще свинцовая примочка здорово помогает…
– Да чего там мазать‑то? И так все пройдет…
Конечно, пройдет. Час‑другой, и все это пройдет. Эта дрянь…
Пятно зашевелилось. Жук застонал. Правой рукой, осторожно, чтобы Жук не видел, я придвинула к себе самострел. Пятно явно беспокоилось. Оно сместилось от лопатки вниз, замерло и стало мелко дергаться. Жук завизжал и укусил себя за руку. Смотреть на это было жутко, но закрыть глаза я не могла. И отворачиваться я не могла, я должна была смотреть, ничего другого мне не оставалось. Пятно рванулось к плечу, снова замерло, а потом стало медленно, сантиметр за сантиметром разрываться на две части. Оно расходилось в стороны. Превратилось в восьмерку, а потом разделилось вовсе.
Сначала Жук сипел, потом потерял сознание, и я подумала, что ему очень повезло, ну, что он свалился в обморок. Я сама чуть не грохнулась в обморок от всего этого. Я хотела бежать, бежать, бежать.
Новое пятно успокоилось. В месте разделения наливался красным разрыв, кожа тут потрескалась, и из этих мелких трещин сочилась прозрачная жидкость.
Я надела на Жука рубашку, Жук был без сознания.
Он очнулся минут через пятнадцать. Все пятнадцать минут я сидела и сторожила. Кажется, ему стало лучше. Во всяком случае, безумия во взгляде больше не было. И температура вроде бы спала. Только пот по лбу катился.
– Черт, – сказал Жук. – Как‑то я вырубился… Что со мной?
– Скорее всего, грипп, – сказала я. – Тебе стало плохо, и мы пришли вот сюда. Теперь ты отдохнул.
– Ага. – Жук увидел свой самострел и сразу потянулся к нему. – Я так и подумал.
Я не решилась ему помешать. Я лишь вспомнила, что надо делать с гранатой. Прижать ручку, выдернуть кольцо, отпустить ручку, кинуть. Получи, фашист, гранату.
Жук проверил самострел, остался доволен.
– Что мы сидим? – спросил он и бодро, как‑то даже рывком вскочил на ноги. – По‑моему, пора двигать.
– Пора, – согласилась я.
– Могу поспорить, что вон там, за углом есть указательная стрелка. – Жук взял рюкзак, открыл дверь, и мы вышли в коридор.
Стрелка и в самом деле была, но я на нее не смотрела. Я смотрела на Жука.
– Отлично! – сказал Жук. – Нам туда.
И неутомимым шагом спортсмена‑марафонца двинулся в указываемом стрелкой направлении. Я за ним еле поспевала.
– Володька заблудился, – рассуждал Жук. – И Дэн заблудился. Тут уж ничего не поделаешь. Но наша задача теперь заключается в том, чтобы найти выход и позвать на помощь людей. Мы баллончиком отмечали все повороты, так что их быстро найдут. И окажут первую медицинскую помощь, если нужно.
Да, думала я. Окажут. А у меня даже никакого оружия. Хотя нет, есть граната. Интересно, он о ней помнит?
– Кстати, Валя. – Жук обернулся. – Я там тебе гранату давал. Тебе ее не тяжело тащить?
Он о ней помнил.
– Тяжело, – сказала я.
– Правильно. – Жук забрал гранату. – И рука болит. Гранаты девушкам не игрушка.
Он забрал у меня гранату.
– К тому же она не настоящая. – Жук захихикал. – Учебная. Я вас наколол. Ею и кошку не убьешь.
Это уж точно, подумала я.
Мы вышли к мосту. Мост, вернее мостик, был перекинут над провалом. В этом месте коридор как бы расширялся и образовывалось пустое пространство, над которым был переброшен мостик. Жук зашел на мост и сразу же, как водится, плюнул вниз. Я осторожно перевесилась через перила.
Ничего видно не было. Наверное, внизу был ручей. Или река. Запах снизу поднимался соответствующий – водяной. Но не только водяной. То ли нефтью, то ли еще чем пахло от этой воды.
– Это река, – объяснил мне Жук. – Она течет в подземное море. В это море впадают все подземные реки этой стороны… И не только этой… Это очень необычное место…
Интересно, откуда он про все это знает? Впрочем, я догадывалась. Жук сел на мостик и свесил ноги. Он поглядел на меня и стал рассказывать.
Быстро, как будто слова вырывались из него сами, против воли.
– Но там есть не только море, там есть еще… Я не знаю, как это можно назвать. Но оно существует гораздо дольше, чем существуют люди. Может, это алтарь, может, это храм. Его построили те, первые существа. Они жили в те времена, когда люди еще бегали по зеленым равнинам в виде мерзких полосатых сумчатых крыс! Первые существа были великой расой! Да, моя милая Валя, да! Они владели планетой, и все, что могло двигаться, все древние твари, обитавшие в том мире, подчинялись Их воле. Даже больше. Они могли управлять камнями, Они могли управлять водой. Они могли управлять ветром. А потом случилась катастрофа, никто не знает, что это была за катастрофа, но первые существа почти все погибли из‑за яда, разлившегося в воздухе. Выжило совсем мало. Те, кто выжил, спустились под землю и стали жить там в светящихся каменных лабиринтах…
Жук замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Он пошевелил плечами, будто старался нащупать что‑то там, у себя за спиной.
– Пятна… – сказал он. – Дэн дурак. Это не пятна. Это не пятна… Это слуги… ЕГО слуги! Он их кормит… кормит их…
По подбородку Жука потекла белая струйка. И я увидела, как под рубашкой задвигались эти твари.
– Крысолов кормит их… Они служат ему, они Его глаза, они Его уши… Если бы ты знала, как это больно…
Не знаю, что тогда случилось, скорее всего, Жук прикусил язык – на губах у него проступила красная пена. А может, это пятна стали рвать его изнутри…
Жук согнулся пополам и сидел так, наверное, с минуту. Потом он выпрямился и продолжил как ни в чем не бывало:
– Первые существа спаслись под землей. Но яд все равно уже отравил Их. Они умирали, медленно умирали, по одному. А потом, через много тысяч лет или даже через много миллионов лет, появились первые люди.
Жук сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.
– Первые люди были Их пищей, – сказал он.
Жук сидел на мосту и рассказывал. Я его слушала. Читала по губам.
– Они выходили по ночам и заманивали своими песнями людей в пещеры. И люди боялись Их и по ночам сидели вокруг костров и заводили ручных волков, чтобы те предупреждали об опасности. Ненавижу ваших волков!
Жук стукнул кулаком по перилам.
– Но древних существ становилось все меньше и меньше, и люди отвыкли от Них. Они стали считать Их демонами. И придумали средства, чтобы бороться с Ними. И люди убили почти всех. Последние оставшиеся вынуждены были уйти в самые глубины земли и ждать там.
Жук снова плюнул вниз. Я подумала, что вот лишь эта привычка осталась от того Жука. Забавно: самое устойчивое, что было в Жуке, – это привычка плевать с высоты. Плевать с высоты в первобытное чернеющее море.
Жук продолжал рассказ:
– Последние теперь очень редко выходили на поверхность, только когда Им очень сильно хотелось есть. Или когда хотели есть Их слуги. Или когда надо было принести жертву на алтаре… И Они не утратили искусство заманивать людей и других тварей и пользовались им. Теперь пользоваться своим искусством Им было даже проще, чем раньше, потому что люди перестали в Них верить. Древние существа могли наслать какой угодно фантом, могли свести человека с ума. И это было очень легко сделать, потому что люди в Них теперь не верили. В Них верили лишь старики и дети. А когда кто‑нибудь пропадал без вести, всегда считали, что человек или утонул, или уехал куда‑нибудь. А это Они. Они живут под вашими городами, под заводами, под реками. Они прокапывают туннели вверх и ждут, ждут.
Жук никогда не говорил так много, долго и складно. Жук никогда так не говорил. Потому что это был не Жук.
– Они ненавидят людей, захвативших Их землю. Сейчас Их совсем мало, и Они почти все время спят. Но иногда Они просыпаются. Они просыпаются, просыпаются в те дни, когда ядро Земли начинает волноваться и приближаться к поверхности. В дни, когда лунатики выходят на свои прогулки, когда живым тварям не спится, когда живые твари чувствуют тоску и печаль, когда луна становится кровавой и большой! Сегодня такой день.
Он посмотрел мне в глаза.
– Иногда мы просыпаемся, Валя, – сказал Крысолов.
Я вздрогнула.
– Если встать лицом к востоку, то ты увидишь, как постепенно, минута за минутой вода начинает краснеть и наливаться силой…
Он еще что‑то рассказывал про это море и про храм, существующий под городом в самой глубине, про пятна, но я не слушала, я боялась, что его рассказы взорвут мне голову. Я боялась, что умру от страха или не вытерплю и прыгну туда, в эту реку. Хотя я и боюсь высоты.
– Черные камни выстраиваются в круг, и жертва сама восходит на древний алтарь… Когда‑нибудь придет день, и Они вернутся. Потому что Они умеют ждать.
Я зажмурилась, и Жук замолчал.
– У нас, кстати, леска имеется, – улыбнулся он, когда я снова открыла глаза. – Можем рыбу половить… Есть‑то хочется.
Я заметила, что Жук даже как‑то изменился, он похудел, щеки впали, а глаза блестели неожиданным блеском.
Видимо, в этот раз я не смогла справиться с лицом. Жук посмотрел на меня с подозрением, а потом сказал:
– Не хочешь – как хочешь. Пойдем дальше. Я думаю, недалеко уже осталось. Зря не хочешь рыбку половить. Зря.
Он легко вскочил и пересек мостик. Я еще раз посмотрела вниз. Мне показалось, что внизу переливается какая‑то колдовская дымка. Впрочем, может, это был просто обычный туман, не знаю.
– Тот, кто увидел берега этого моря, уже не возвращается, – сказал Жук и направился дальше, в коридор. – Тот, кто взошел на алтарь…
Если бы у меня была сейчас граната, то я бы не выдержала и наверняка бы взорвала к черту этот мостик, чтобы не быть с этой тварью на одном берегу. Он будто подслушал мои мысли, обернулся и поманил меня пальцем. И я послушно пошагала за ним.
Не знаю, чем бы все это кончилось. Но Жука вдруг снова качнуло, повело в сторону, и он снова упал и застонал. Я осторожно подошла поближе. Жук смотрел в потолок.
– Валя, – сказал он, – зачем ты меня обманула?
– Я тебя не обманывала, Жук.
– Обманула… – Жук облизал губы. – Это ведь не синяк…
– Синяк, – уверила я его. – Это синяк.
– Я не помню, что я делал в последнее время. Не помню… Мы сидели перед какой‑то дверью, а затем я оказался тут… Как?
– Мы пришли сюда.
– Я не помню… Скажи мне, только говори правду… Это пятно?
Я улыбнулась.
– Ну, какое пятно? Это не пятно…
– Не ври мне! – неожиданно рявкнул Жук. – Не ври! Это он!
Я заплакала. Во второй раз за последний час. Я становилась сентиментальной, это плохо.
– Значит, пятно, – заключил Жук. – Я же чувствую, что не все в порядке… То холодно, то жарко. И шевелится что‑то… А то еще какие‑то провалы… Как дырки в голове… Значит, пятно.
Жук замолчал и задумался.
– Оно залезло на меня где‑то… И может слезть тоже… и может залезть и на тебя. Я подумаю.
Мне хотелось сказать ему, чтобы он думал быстрей, пока из него опять не появился тот, другой, но я не стала его торопить. Жук думал минут пять.
– Хорошо, – сказал он. – Я придумал. Только ты должна дать мне слово, что ты все сделаешь, как я скажу.
– Я не могу…
– Обещай! – рявкнул Жук. – Обещай мне!
Я пообещала. А что мне было делать? Жук снял куртку и стал отстегивать с пояса патронташ.
– Ты чего делаешь? – не поняла я.
– Ты обещала! – напомнил Жук.
Я кивнула. Жук снял патронташ и протянул его мне.
– Надевай! – приказал он.
Я взяла пояс. Жук показал, как его надо закрепить.
– Теперь самострел. – Жук протянул мне оружие. – Ты сейчас его возьмешь и больше мне не возвращай… Даже если я буду просить… Предохранитель здесь. Прицел чуть сбит, поэтому надо целиться влево на пол‑ладони. Бьет уверенно на сто метров. В мешке… В мешке сама посмотришь, что там. Возьми одну гранату. Другую я оставлю… Да, оставлю.
– Ты чего это?
– Слушай меня!
Жук взял себе гранату.
– Я знаю, чем можно его убить, – сказал он. – Откуда‑то знаю…
– Чем? – спросила я.
– Его можно убить…
Жук замолчал. Лицо его скривилось от боли, я заметила, как Они зашевелились под кожей. Будто волны под рубашкой заходили.
– Его можно убить… – снова попробовал сказать Жук, но пятна не давали ему говорить.
Жук извивался, рычал, пытаясь остановить Их, но не мог. Одно из Них выползло из‑под воротника рубашки и стало обхватывать шею. Я сделала шаг назад.
– Беги! – заорал Жук. – Беги!
Я стала пятиться.
Пятно сползло из рукава и стало медленно перемещаться на стену.
– Это есть в мешке… – шептал Жук. – То, что может его убить… Это есть в мешке… Беги!
Я побежала.
Я бежала, размазывая слезы и спотыкаясь, поворачивая направо, поворачивая налево. Потом в спину ударил горячий воздух, бумкнуло, уши сдавило волной, стены вздрогнули, по коридору прошла пыль. Лампа над моей головой разбилась и осыпала меня мелким стеклом. «Ф‑1». Разлет осколков…»
Двенадцатый вечер
– Интересно, чем его можно убить? – спросил Корзун. – Эй, новенький, чем его можно убить?
Новенький не ответил, лишь пожал плечами.
– Не забегай вперед, – сказал Борев. – А то потом неинтересно будет.
– Владыкина из третьего отряда положили в изолятор, – сообщил Малина.
– Чего? – встрепенулся Корзун.
– Говорят, корь.
Корзун скрипнул зубами.
– Ага, корь! Два дня назад пацаны решили отсюда соскочить и пошли прямо, через лес. Тут тридцать километров и железная дорога. У них компас был. Шли они по лесу шли, наверное, полпути уже прошли, и вдруг раз – из‑за деревьев выскакивают мужики. С автоматами и в ОЗК. Куда, говорят, вы идете, пацаны, тут никуда пройти нельзя, потому что карантин – на железной дороге состав перевернулся со фтором. Этих пацанов в грузовик закинули и назад привезли. А потом у всех в лагере компасы отобрали. А родителям говорят, что мы ушли в поход и вне зоны досягаемости…
– А что такое ОЗК? – спросил Корзун.
– ОЗК, дурило, – это общевойсковой защитный костюм, – пояснил Малина. – От радиации, газов и микробов разных.
– Решили сбежать? – пожал плечами Борев. – Ну и придурки. Я бы никогда отсюда не сбежал.
– Почему это? – Корзун повернулся к Бореву.
– Потому что тут начинается самое главное. Правильно, что у них компасы отобрали, а то бы в лесу все позаблужались бы. Все бы разбегаться стали. А я говорю – тут все самое интересное начинается.
– Как это главное? – допытывался Корзун. – Что это интересное?
– Увидишь, – загадочно ответил Борев.
Вмешался Малина.
– А я вспомнил, – сказал он. – Я однажды на чердаке журнал нашел, там вот тоже такое было.
– Какое такое? – Корзун развернулся уже к Малине.
Малина загадочно улыбался.
– Там все так и описано, – стал рассказывать он. – Земной спутник был захвачен инопланетянами, и все, кто смотрел передачу со спутника, сами превратились в инопланетян и поубивали всех вокруг. Всех в подвале центра управления. И с ними никак нельзя было справиться, разве что бомбу сбросить. Потому что каждый, кто видел этих существ, сам сразу же становился инопланетянином.
– На нас тоже сбросят бомбу, – сказал Корзун. – Хотя почему? Я лично никаких инопланетян не видел…
– И тогда, – продолжал Малина, – перед тем как сбросить бомбу, решили, что надо послать в подвал одного чувака. Он был слепой от рождения, но у него было отличное чувство пространства и он очень хорошо слышал. Его вооружили автоматом, и он должен был перебить их на слух. Этот чувак спустился в подвал и перестрелял всех, кроме одного. А последний пришелец включил запись, какой‑то набор звуков. Слепой выстрелил на щелчок тумблера и убил последнего. А эти звуки все раздавались и раздавались, и вдруг слепой почувствовал жуткий холод на правой руке, а потом на груди, а потом он вдруг почувствовал, что его руки начинают превращаться в когтистые лапы. Эти звуки превращали его в инопланетянина. Слепой понял, что если он станет инопланетянином, то на весь город придется сбросить бомбу. Тогда он засунул ствол автомата себе в рот и застрелился. И перед тем, как застрелиться, он первый раз в жизни увидел мир своими глазами. Глазами инопланетянина.
– И к чему ты все это рассказал? – спросил Корзун. – При чем тут мы?
– При том, что звуки и слова – они тоже могут изменять людей. Вот мы слушаем этот рассказ уже который день и сами постепенно изменяемся, превращаемся…
– Ни в кого я не превращаюсь! – злобно сказал Корзун.
– Ну‑ну, – хмыкнул Борев. – Все так думают…
– Это только кажется, что ты не изменяешься, – объяснял Малина. – А на самом деле ты изменяешься очень быстро. Вот ты, Корзун, прислушайся к себе.
Корзун замолчал и стал прислушиваться к себе. Он прислушивался довольно долго, и вдруг Борев понял, что Корзун вовсе не прислушивается к себе, а молится.
– Корзун, ты что делаешь? – спросил Борев.
– Отстань.
– Народ, слушайте, Корзун молится! – крикнул Борев.
– Болваны, – тоже крикнул Корзун. – Надо прекратить читать эту черную тетрадь! Надо завязывать! А то у нас крыша совсем спрыгнет. Мы тут друг друга поубиваем просто…
– Поздно, Корзун, поздно, – хихикал Борев. – Процесс уже пошел… Скоро ты покроешься сизыми пятнами…
Корзун отвернулся к стене палатки. Борев перестал смеяться и решил по обыкновению посмотреть в окно. Церковь светлела в наступающих сумерках, и от этих сумерек чудилось, что церковь не белая, а розовая. И еще что‑то произошло с вечерним светом, и Бореву показалось, что чернота стала сползать с куполов и растекаться по розовой известке.
– Кстати, видели, сегодня физрук в помойке крыс жег? – сказал Малина. – Целую кучу крыс.
– Видели, – кивнул Борев. – И правильно делал. Давайте лучше слушать историю. Новенький, сколько там у тебя еще осталось?
– Скоро кончится, – сказал новенький.
Черная тетрадь была уже приготовлена. Она лежала у новенького на груди и ждала своего часа.
– Скоро кончится, – повторил новенький.
«Сначала я хотела вернуться назад, туда, где остался Жук. Но потом поняла, что это бесполезно. Что надо идти в эту сторону. Что выход, если он даже и есть, находится там. Я отошла еще на некоторое расстояние и увидела конец коридора. Коридор обрывался и без всякого перехода превращался в пещеру. Место перехода выглядело не очень приятно – гладкие бетонные стены переплавлялись в неровный красноватый камень, будто что‑то живое врастало в неживую бетонную плоть. Я вспомнила, что говорил Жук. Что эти существа могут управлять водой, ветром и камнями. И светом. Ламп в этом коридоре больше не было, а свет был – стены светились как бы сами по себе. Я стояла на пути в мир, где обитали существа, для которых люди были едой…
…скоро все кончится, я буду думать, вспоминая события этой ночи, думать и решать для себя: почему я тогда не боялась? И умные доктора в одноразовых зеленых халатах объяснят мне, что у меня был сильный нервный шок – в этом все дело. Что мой мозг как бы отстранился от всего, что со мной произошло, и выстроил защитные барьеры.
И еще они объяснят мне, почему я не боялась: потому что на самом деле всего того, что со мной случилось, в реальности не происходило, что все это, весь этот поход в подземелье, было моим бредом. Что будто бы мы спустились в подвал, а туда прорвался какой‑то газ и этот газ вызвал галлюцинации. И чтобы доказать свою правоту, они предъявят мне Дэна и Жука, обоих целыми и невредимыми. Но я‑то знаю, почему они целы и невредимы – потому что их спасла я. Но они убедят меня, эти взрослые дяди, что ничего этого не было, и я сделаю вид, что верю им. Хотя всегда буду знать – то, что случилось тогда в День Всех Святых, случилось на самом деле…
…подводные очки. Зачем Дэн взял подводные очки? Впрочем, очки весили немного, и я их решила оставить. А вдруг придется плыть? Тут везде какие‑то реки обнаруживаются.
Свисток на шее. Забавно, но я совсем забыла про этот свисток. И Жук забыл, и Дэн забыл. Хотя куда тут можно свистеть? Свисток я не стала выкидывать, а вдруг пригодится?
Последней вещью в рюкзаке Дэна был кроссовок Володьки. Кроссовок Володьки мне был не нужен.
Я вывернула мешок Жука. В мешке Жука нашлись: теплые носки, два шоколадных батончика, пачка соли, серебряная вилка. Зачем Жуку понадобилась тут соль? Непонятно. А вилка? Серебряная… Ясно. Серебряной вилкой и можно убить Крысолова. Как только? В глаз ему, что ли, воткнуть?
