В первые месяцы после смерти Сталина казалось, что в советско-югославских отношениях все остается по-прежнему. В апреле 1953 года орган антититовской эмиграции в Москве газета «За социалистическую Югославию» поместила, например, статью «Белградский палач в гостях у английских правителей» — о визите Тито в Лондон[459].
Тито в это время не раз говорил, что не видит пока признаков улучшения отношений с Москвой. Но даже если это и случится, то, по его словам, возврата к прошлым отношениям уже не будет. «Никогда не произойдет того, чтобы мы стали довеском Советского Союза и он вернул прежние позиции, которые раньше имел в нашей стране», — заявил он 12 июня во время встречи на Бриони с бывшим американским послом в Москве Дэвисом.
6 июня из Москвы поступило предложение об обмене послами. В Белграде его поддержали. 16–17 июня на Бриони прошел Пленум ЦК СКЮ, на котором обсуждались перспективы отношений с Советским Союзом. Тито изложил основные тезисы югославской позиции: Югославия не купится на «любую улыбку с их стороны», нормальными отношения станут только после «прекращения провокаций на границах», «мы будем внимательно наблюдать за развитием событий». «Югославия, — подчеркнул Тито, — единственная независимая страна и в отношении Востока, и в отношении Запада, и только в таком положении она сможет сыграть надлежащую роль»[460].
Два события, которые случились летом 1953 года, несколько затормозили улучшение отношений между Москвой и Белградом. Во-первых, это восстание 17–18 июня в Восточном Берлине, которое подавили советские войска. 18 июня «Бор-ба» поместила статью «Социалистические маски сбрасываются». «Массовость сопротивления, — писала газета, — показывает, что в этих странах в рабочие массы уже глубоко проникло осознание предательства со стороны руководства, построившего вместо социализма систему государственно-капиталистической диктатуры, подчиненную СССР как иностранной силе, которая не знает границ эксплуатации»[461].
Второе событие произошло в самой Москве и сразу же вызвало сенсацию во всем мире.
26 июня в Москве арестовали заместителя председателя Совета министров СССР и главу МВД Лаврентия Берию. Буквально за день до этого Берия обсуждал с главой правительства Маленковым текст послания, которое должен был передать главе югославских спецслужб Ранковичу новый представитель МВД СССР в советском посольстве в Белграде полковник Федосеев. В послании, написанном от имени Федосеева, «товарищу Ранковичу» передавался привет от «товарища Берия» и строго конфиденциально сообщалось, что «Маленков, Берия и их друзья стоят за необходимость коренного пересмотра и улучшения взаимоотношений обеих стран». Если же, подчеркивалось в документе, и «товарищ Тито» разделяет эту точку зрения, то было бы целесообразно провести конфиденциальную встречу особо на то уполномоченных лиц либо в Москве, либо в Белграде. «Товарищ Берия, — подчеркивалось в послании Ранковичу, — выразил уверенность в том, что об этом разговоре кроме Вас и товарища Тито никому не станет известно»[462]. Впервые Тито и Ранкович были названы в советском документе «товарищами», а не «бандитами» или «шпионами».
Однако это послание до Ранковича не дошло — Берию арестовали и расстреляли, а полковник Федосеев в Белград так и не прибыл — его тоже арестовали как «бериевца». На Пленуме ЦК КПСС 2–7 июля 1953 года бывшие соратники, клеймившие теперь Берию, ставили ему в вину замыслы установить связь с Тито и Ранковичем и «их бандой».
21 июля в столицу Югославии прибыл новый советский посол Василий Вальков. 30 июля на Бриони его принял Тито. Их встреча продолжалась 35 минут. Глава ФНРЮ говорил сначала на сербскохорватском, а потом перешел на русский язык[463].
15 августа в резиденции Тито на озере Блед в Словении состоялся большой прием в честь аккредитованных в Югославии иностранных дипломатов. Впервые после 1948 года в нем участвовал и советский посол с супругой и несколькими работниками посольства. Супруга Тито, докладывал посол Вальков в Москву, специально разыскивала жену советского посла, чтобы поговорить с ней[464].22 сентября в Москву прибыл наконец и югославский посол. Еще больший толчок к сближению с Москвой югославам дали события вокруг Триеста.
8 октября 1953 года Англия и США заявили о передаче части Триеста (так называемой зоны «А») под управление Италии и выводе из нее своих войск. Югославы возмутились — они считали, что Триест должен принадлежать только им. Тито не раз говорил: Триест не отдадим!
8 октября по Югославии прокатилась волна демонстраций. Перед демонстрантами выступали Милован Джилас и Моше Пьяде. В толпе уже поговаривали о скором походе на Рим[465]..
Разъяренные манифестанты ходили по улицам, задевали иностранцев и громили помещения американских и английских информационных центров. Они скандировали лозунги: «Триест — наш!» и «Умрем, но из Триеста не уйдем!». Дедиер записал в своем дневнике: «Посольства подверглись нападению… Все разбито. Люди страшно возбуждены. Милиция, защищавшая английское посольство, била дубинками народ… Необычное сообщение Секретариата по внутренним делам, так как в нем говорится о провокаторских элементах. А это наиболее патриотически настроенные наши люди»[466].
Постепенно демонстрации стали превращаться в настоящие беспорядки. Тито заявлял, что если в зону «А» войдут итальянские войска, то и югославская армия сделает это. Джилас спросил его: «Как же мы будем стрелять в итальянцев, если их защищают американцы и англичане?» Тито ответил: «Мы войдем туда, если войдут итальянцы. А там посмотрим…» — «Что будет, если они откроют огонь?» — поинтересовался Джилас, имея в виду англичан и американцев. «Они не сделают этого, — уверенно ответил Тито. — Если же начнут стрелять итальянцы, то мы откроем ответный огонь»[467].
11 октября Тито выступил на трехсоттысячном митинге в столице Македонии Скопье. Он заявил, что югославские войска выдвигаются на полустров Истрия и входят в район Триеста в зону «Б».
Слушать радиотрансляции выступлений Тито собирались жители и других городов. Одним из любимых занятий участников таких акций было сочинение различных стихотворных «кричалок». До нашего времени дошли некоторые из них: «Товарищ Тито, дай нам винтовки — фашисты подняли морды!» («Друже Тито, даj нам пушке, фашисти су дигли њушке»), «Но будет знать Америка, что Тито — из стали!» («Ал he знати Америка, да je Тито из челика!»), «Зона „А“, зона „Б“, будут наши обе две!». Время от времени кто-нибудь кричал: «Чья зона „А“?» — «Наша!» — отвечала хором толпа. «А чья зона „Б“?» — «Наша!» — «А Триест?» — «Наш!!!» — «А чей Тито???» — «Наш!!!» — «А мы чьи???» — «Титовы!!!»[468]
В Словении и Хорватии уже началась частичная мобилизация. На полуостров Истрия двигались несколько танковых бригад ЮНА. В период кризиса в движение было приведено 50 процентов югославских танков и бронемашин[469].
18 октября Тито на совещании с Карделем и Джиласом сформулировал главные принципы югославской позиции по вопросу Триеста: если в зону «А» входят итальянцы, то туда же входят и югославы, югославы не будут сражаться против английских и американских войск, но если они попытаются обеспечить итальянцам занятие зоны «А», то дело может обернуться катастрофой. Как сказал Тито, «нет такого популярного человека, который мог бы сейчас в Югославии обуздать настроения народа»[470]. В этот же день газета «Борба» поместила на первой полосе большое интервью Тито британской газете «Обсервер»: «Мы однозначно расцениваем вступление итальянских войск в зону „А“ как агрессию против Югославии»[471]. Сотрудники советского посольства в октябрьские дни 1953 года обратили особое внимание на большое количество антизападных лозунгов среди демонстрантов. При этом антисоветских лозунгов не было вообще, а машины с советскими дипломатическими номерами даже приветствовали вполне дружелюбными жестами[472].
Советский представитель в ООН Андрей Вышинский еще 11 октября потребовал созвать Совет Безопасности в связи с событиями вокруг Триеста, так как «англичане и американцы нарушают условия мирного договора с Италией». Вместе с тем протесты Москвы вовсе не означали, что она готова поддерживать действия Тито. Да и в Белграде это понимали.
15 октября в газете «Политика» появилась статья Моше Пьяде, который предельно ясно заявил, что позиция СССР не соответствует интересам «ни Югославии, ни населения Триеста». А сходство югославских и советских взглядов на проблему Триеста он назвал «случайным и кажущимся»[473].
Во время кризиса Тито оказался в дипломатической изоляции. Претензии Белграда на Триест не поддержал никто. Во второй половине ноября части югославской армии, переброшенные к Триесту и итальянской границе, возвратились к местам своей постоянной дислокации, а стороны начали переговоры, которые продолжались еще более года.
Удачно начавшийся для Тито 1953 год заканчивался для него очень тревожно. Не успел отгреметь триестский кризис, как в стране заговорили о деле Милована Джиласа, которое потрясло не только югославское руководство — оно привлекло к себе внимание всего мира.
Джилас и Тито
К осени 1953 года Милован Джилас был одним из самых известных и популярных представителей югославского руководства. Иногда в западных газетах его даже называли «человеком номер два» в Югославии. Во время советско-югославского конфликта Джилас стал принципиальным критиком Советского Союза, указывая, что причина конфликта не в людях, а в тоталитарной системе, созданной в СССР, и в перерождении советского социализма в государственно-монополистический капитализм.
Как рассказывал потом сам Джилас, чем больше он критиковал советскую систему, тем больше понимал, что ее недостатки присущи и югославскому социализму. Это открытие, вспоминал он, неприятно поразило его.
В июне 1953 года состоялся очередной Пленум ЦК СКЮ. Как рассказывал Джилас, ему не понравилось, что он проходил на острове Бриони — в резиденции Тито, а также, что на Пленуме было заявлено — идея об отмирании партии в настоящее время неактуальна, поскольку это — дело далекого будущего. Подобные заявления он расценил как «остановку процесса демократизации в Югославии».
В октябре 1953 года Джилас тоже был на улицах Белграда — он выступал перед демонстрантами во время триестского кризиса. После выступления демонстранты несли его на руках. Именно в эти дни, на пике популярности Джиласа, в газете «Борба» появилась и первая из его статей, которые, в итоге, и привели к скандалу.
Вскоре статьи Джиласа, в которых он рассуждал о самых острых для Югославии проблемах, стали появляться регулярно. «Сегодня ни одна партия или группа, ни одни класс не может претендовать на роль единственного выразителя объективных интересов общества, не может присваивать себе исключительное право „управлять“ развитием производительных сил», — писал он[474]. Джилас предлагал упразднить касту профессиональных политических работников, считал, что «главная задача социалистической, как и любой другой демократии, состоит в том, чтобы обеспечить свободное выражение идей и чтобы никто не подвергался преследованиям из-за своих взглядов»[475].
Статьи вызвали огромный интерес в югославском обществе. Никто не сомневался, что Джилас выражает официальную позицию, иначе как они могли быть напечатаны в главной югославской газете?
Тито ни разу не высказался по поводу этих статей. Однажды Джилас не выдержал и прямо спросил его, что он о них думает. Тито сказал, что статьи неплохие, но посоветовал больше внимания уделять проблемам молодежи и борьбе против буржуазии.
29 ноября 1953 года в Яйце отмечалось 10-летие создания АВНОЮ и присвоения Тито звания маршала. Тито, Джилас, Кардель и Ранкович вместе сфотографировались в городской крепости. Эта фотография югославской «большой четверки» станет последней.
Вскоре статьи Джиласа начали вызывать недоуменные вопросы. Писатель Мирослав Крлежа спросил его, показывает ли он статьи перед публикацией Тито. «Нет, — ответил Джилас, — ведь это не официальная позиция, а только мои личные размышления». — «Хорошо, если бы ты это все-таки делал», — возразил Крлежа. Более откровенно высказался председатель Народной скупщины Сербии Петар Стамболич. «Когда читаешь твои статьи, — сказал он Джиласу, — создается впечатление, что лучше всего просто послать все к черту».
Джилас писал теперь не о теоретических проблемах, а о повседневных вещах, которые очень хорошо были знакомы всем югославским гражданам. О том, что большинство партсобраний — напрасная трата времени. О том, что коммунисты оторвались от масс и уже не могут жить без разнообразных привилегий. Его взгляды стали казаться опасными даже его друзьям. «Надеюсь, мне никогда не придется терзаться философскими размышлениями, но позволь все-таки сказать тебе: то, что ты пишешь, идет во вред партии», — сказал ему как-то Ранкович. А Кардель так обозначил их разногласия: «Ты против партии, а я нет… Ты хочешь разрушить всю систему»[476].
Тогда же стали ходить слухи, что «Старый жутко зол» на Джиласа из-за его статей. Однако в поступках Тито это еще никак не проявлялось. Более того, 25 декабря Джиласа избрали председателем Союзной Народной скупщины.
В январе 1954-го в журнале «Нова мисао» («Новая мысль») было напечатано эссе Джиласа «Анатомия одной морали». Теперь он довольно зло высмеивал нравы и личную жизнь представителей партийной элиты. 7 января в «Борбе» появилась последняя статья Джиласа — «Революция». А через три дня та же газета изумила всю страну заявлением Исполнительного комитета ЦК СКЮ о том, что взгляды Джиласа, изложенные в его статьях, противоречат мнению остальных членов Исполкома. Сообщалось также, что публикация статей Джиласа прекращается и что вопрос о них будет обсуждаться на Пленуме ЦК СКЮ 16 января[477]. Джилас написал письмо Тито. Через два дня его пригласили в Белый дворец.
Вместе с Тито Джиласа ждали Кардель и Ранкович. Когда Джилас сказал, что уже не может спать по ночам, Тито, попросив принести ему кофе, заметил, что «другие тоже не спят». Разговор получился резким, но отнюдь не враждебным. Джилас попытался объяснить, что видит свою задачу в дальнейшем развитии социализма, на что Тито возразил, что его позиция может дать повод критиканам для нападок на Югославию. «Твой случай, — сказал он, — наделает в мире не меньше шуму, чем наш конфликт с Информбюро».
Джиласу предложили подать в отставку с поста председателя Скупщины. Он, не медля, написал заявление об отставке. Когда они прощались, Тито пожал ему руку. Теперь оставалось только ждать Пленума.
Третий внеочередной Пленум ЦК СКЮ открылся 16 января 1954 года. Тито признал, что Джилас спрашивал его мнение о своих статьях и что он посоветовал ему продолжать их писать. Но «товарищ Джилас зашел слишком далеко», заметил он. «Я был одним из первых, кто заговорил об отмирании партии, — сказал Тито, — но я никогда не говорил, что это произойдет в конце месяца или через год-другой. Это не случится прежде, чем будет нейтрализован последний классовый враг»[478]. Особенно остро он критиковал Джиласа за его «Анатомию». Тито сказал, что Джилас написал ее специально, чтобы «мы, тот круг, на который он так нападал, не могли в моральном отношении с ним дискутировать на равных».
Трансляция Пленума велась по радио. Многие из югославов, сидящих в тот день у радиоприемников, испытали чувство потрясения и разочарования — они понятия не имели о разногласиях между Тито и Джиласом.
Свое заявление зачитал Джилас. Он частично признал свои ошибки — в том, что «идейно отошел» от своих товарищей по ЦК, нарушил дисциплину, считал, что может высказывать свои личные взгляды, оставаясь на партийных и государственных постах. Однако резко опроверг «домыслы», что его критика была направлена против Тито.
Джилас сказал, что готов отречься от своих заявлений, если «руководство признает, что они нанесли политический или какой-либо другой ущерб». «Не хочу комментировать слова товарища Тито, — заметил Джилас. — Обязуюсь, что буду руководствоваться ими в политической работе»[479].
Почти все выступающие осуждали Джиласа. Моше Пьяде назвал «Анатомию одной морали» «политической порнографией». «Сейчас у Джиласа есть вилла, два автомобиля и все такое прочее, — с пафосом говорил он, — у него есть намного больше, чем у тех, кого он называет внушающей отвращение кастой избранных. Пока его близкие друзья изнемогают под тяжким бременем административной работы во имя государства и общества, он сидит в комфорте и пишет, и пишет. А затем развлекается, изображая из себя доброго демократа, и выпивает в кафе»[480]. Пьяде ехидно добавил, что за свои статьи Джилас получил гонорар в размере 280 тысяч динаров. Дедиер возразил ему, что Джилас перечислил эти деньги библиотеке города Никшич в Черногории, однако Пьяде заметил, что этот факт ничего не меняет. «Легко быть добродетелем для Никшича и зарабатывать себе этим популярность», — парировал он.
Фактически только Владимир Дедиер (член ЦК СКЮ с 1952 года) и бывшая жена Джиласа Митра Митрович пытались защищать его. Дедиер, чуть не плача, обращался к Тито: «Старый, не допусти раскола! Разве мы не были вместе в самых тяжелых сражениях? Не надо ссориться!» Тито иронически ответил на это: «Владо, ты можешь говорить свободно, только смотри не доведи до слез Центральный комитет!»
Сам же Джилас вел себя крайне непоследовательно — то в нем проявлялся характер бунтовщика, то он вдруг начинал признавать свои ошибки и, по меткому наблюдению Дедиера, был «похож на человека, который каялся с шапкой в руках». Он признал все свои ошибки и заявил, что именно Союз коммунистов представляет в Югославии главную антибюрократическую силу. И в этом смысле, сказал Джилас, Пленум «вернул ему веру в партию», а от его теории «ничего не осталось»[481].
Пленум расценил выступления и взгляды Джиласа как «вредные» и «антипартийные» и снял его со всех партийных и государственных постов. Сам он заявил, что вполне «заслужил исключение из Союза». «Пленум дает тебе возможность, — заметил Тито, — доказать, что твои сегодняшние заявления были искренними». — «В этом не стоит даже сомневаться», — ответил Джилас.
И для него, и для Тито эти события стали не только политической, но и личной драмой. Они знали друг друга 17 лет, и Джилас считал Тито своим учителем и старшим товарищем. Позже Джилас объяснял свое «покаяние» на Пленуме отчасти и тем, что, с одной стороны, очень тяжело переживал разрыв со своими товарищами, а с другой — был морально раздавлен.
Если верить Джиласу, то он всерьез считал, что его могут сослать на Голый остров. Этого не произошло, но весной 1954 года его выселили из элитного белградского района Дединье в трехкомнатную квартиру в самом центре города, рядом со зданием Скупщины.
В газетах продолжалась критика в его адрес, а Тито на одной из пресс-конференций заявил, что Джилас «политически мертв». «Когда я услышал об этом, — писал Джилас, — то на меня нахлынуло нечто мощное и подсознательное, возникшее где-то в глубине моей некоммунистической древней черногорской родовой памяти. Нет, не бывать этому! Я никогда не сдамся!»[482] В апреле Джилас написал заявление в свою партийную организацию, что больше не считает себя членом СКЮ, и сдал свой партбилет номер четыре.
Оказавшись в опале, Джилас занялся литературной работой, но его пьесы и рассказы никто не публиковал. Даже библиотека города Никшича вернула ему те 280 тысяч динаров за статьи в «Борбе», которые он пожертвовал в ее пользу. В декабре 1954 года он дал интервью газете «Нью-Йорк таймс», в котором заявил, что в Югославии не существует свободы слова и дискуссий; монополия на власть в стране принадлежит только коммунистам, которые создали сталинистскую систему. Джилас назвал себя «демократическим социалистом», объяснив, что именно поэтому он и вернул свой партийный билет[483].
Интервью с похожими оценками дал иностранным журналистам и Дедиер. За свое выступление в защиту Джиласа его заставили объясняться на заседании Контрольной комиссии ЦК СКЮ, а затем уволили с должности преподавателя университета, где он читал историю народно-освободительной войны.
Когда Тито доложили о выступлениях Джиласа и Дедиера, он был возмущен. Он считал, что они нарушили свои обещания Пленуму. Против Джиласа и Дедиера возбудили уголовные дела, и 24 января 1955 года они предстали перед судом.
Суд, проходивший в закрытом режиме, признал их виновными в «преступной и враждебной антигосударственной пропаганде» и приговорил Джиласа к полутора годам тюрьмы условно, а Дедиера — к шести месяцам тюрьмы, тоже условно.
Таким образом, в начале 1955 года Тито расстался с двумя близкими людьми и соратниками, один из которых был его первым биографом. В марте 1953 года вышла книга Дедиера «Очерки биографии Иосипа Броза Тито», а Джилас к тому времени уже начал писать главную книгу своей жизни — «Новый класс».
Тито в «стране чудес»
1954 год стал для Тито годом прорыва в международную политику. В апреле он совершает визит в Турцию. В июне — в Грецию. Греческая полиция накануне его приезда арестовала и выслала на остров Сирос местных коммунистов — сторонников Информбюро.
Но без инцидентов все же не обошлось. Члены молодежной коммунистической организации ЭПОН разбросали в Афинах листовки с лозунгами «Долой предателя Тито!» и «Тито, вон из Греции!». Ситуация складывалась парадоксальная: лидера социалистической страны, коммуниста, греческая полиция («орудие реакции и империализма») защищала от местных коммунистов.
День прибытия югославской делегации в Греции был объявлен выходным. На ипподроме прошли скачки на «Кубок маршала Тито».
Тито встречали король Павел II и премьер маршал Папа-гос. Во время официального обеда состоялся обмен орденами и подарками. Павел наградил Тито Большим крестом ордена Спасителя и преподнес ему шлем из Коринфа VI века. Тито не остался в долгу. Король получил орден Большой Звезды Югославии, а премьер-министр Папагос — орден Югославской звезды 1-й степени. Во время вручения награды королю возникли проблемы: его мундир украшало уже столько орденов, что для Большой Звезды не было места. Тито также подарил королю и королеве Фредерике двух племенных жеребцов.
Однако главным результатом визита стала договоренность о заключении военного союза Греции, Югославии и Турции. Точка в «сотворении» Балканского союза была поставлена в Югославии 9 августа. В словенской резиденции Тито на озере Блед министры иностранных дел трех стран подписали договор о союзе, сотрудничестве и взаимной помощи. Тито устроил прием для участников встречи.
В этом же году наконец-то решился вопрос о Триесте. На конференции в Лондоне было принято решение, по которому зона «А» и сам Триест отходили к Италии, а зона «Б» и лишь очень небольшая часть зоны «А» —11,5 квадратного километра с населением три тысячи человек — к Югославии. На этот раз все произошло тихо и мирно — как будто и не было никаких демонстраций в Белграде и выдвижения югославских войск к итальянской границе.
Подписание Балканского пакта и урегулирование разногласий с Италией, казалось бы, создавали все условия для образования мощного «правого фланга» НАТО в Европе с участием Югославии. Однако эта идея так и осталась лишь идеей.
Во-первых, к этому времени югославы уже приняли твердое решение — оставаться вне военных и политических структур Атлантического блока. А во-вторых, отношения между Грецией и Турцией стремительно ухудшались. Они начали спор о будущем Кипра. Он в итоге не только положил конец Балканскому пакту, но и поставил под угрозу весь южный фланг НАТО в Европе. Ну а кроме того, у Тито появились другие интересы — в Азии и Африке.
Первой страной третьего мира, с которой подружился Тито, стала Эфиопия. Ее император Хайле Селассие был, по легенде, потомком царя Соломона и царицы Савской. Еще в 1953 году император попросил Тито прислать в Эфиопию югославских врачей, а летом 1954 года приехал в Белград сам. Вскоре после приема императора Тито и сам засобирался в дальнюю дорогу — покорять Азию. Его путь лежал в Индию и Бирму.
Подготовка к визиту длилась почти два месяца. Тито скрупулезно вникал во все детали предстоящей поездки. В архивах сохранился весьма любопытный документ — пожелания Тито по программе пребывания югославской делегации в Индии и Бирме.
«Если не получится с охотой в Индии, тогда надо иметь в виду Бирму. — Так начинаются эти пожелания. — Приготовьте клетки, так как я надеюсь раздобыть и привезти различных животных — попугаев, обезьян, газелей, антилоп, а также фазанов, которых имеется 20 видов»[484].
Потом Тито перешел к более серьезным вопросам. Он приказал доставить в Индию бронированный автомобиль «паккард» и выяснить, есть ли у индусов и бирманцев подобные машины. «Почему у нас нет стальных рубашек? — спрашивает далее Тито (он имел в виду бронежилеты). — За границей они есть у всех. И у меня должны быть, особенно в Бирме и Индии. Нужно сейчас же раздобыть восемь штук таких рубашек».
С собой в поездку югославы взяли 45 сундуков и чемоданов с наградами и подарками — золотыми, позолоченными и серебряными предметами, а также произведениями народного искусства большой ценности[485].
До Индии решили плыть на «Галебе». Дорога предстояла долгая — более двух недель. «Галеб» сопровождали три корабля югославских ВМС. В самый разгар плавания из югославского посольства в Индии пришла телеграмма: индусы предлагали охоту на тигров на дрессированных слонах. Это предложение вызвало беспокойство в югославской делегации: как поведет себя слон, если тигр не будет убит и нападет на него? В итоге предложение на всякий случай решили отклонить.
Рано утром 15 декабря, пройдя восемь тысяч миль, «Галеб» бросил якорь в порту Бомбея. Тито был первым европейским лидером, который посещал Индию и Бирму, поэтому и принимали его торжественно. Еще роскошнее была встреча в Дели. В распоряжение Тито был предоставлен специальный поезд, который югославы прозвали «красным». В Дели его встречало все индийское руководство во главе с президентом Прасадом и премьер-министром Неру. Временной резиденцией Тито стал президентский дворец. Других членов делегации поселили во дворец делийского махараджи. Тито был недоволен: в резиденции ему предлагали только соки и лимонад — президент Прасад был принципиальным противником алкоголя. «Только жабы пьют воду», — ворчал Тито[486].
С 17 декабря 1954 года по 6 января 1955 года Тито ездил по Индии и знакомился с этой страной чудес. В Бенаресе — священном городе индуистов, расположенном на берегах Ганга, его посвятили в индуизм. Пока проходила церемония, Тито вполголоса заметил: «Что бы сказала моя бабка, если бы узнала, что я перешел в другую религию!» Эта мысль, видимо, не давала ему покоя, и позже он снова заметил: «Если бы отец узнал, что я перешел в буддисты (на самом деле в индуисты. — Е. М.) — мне бы настал конец»[487].
В Бирме президент Ба У вручил Тито высший орден страны, название которого переводилось как «Самая Славная награда Правды». Еще югославскому президенту было присвоено звание почетного доктора права Рангунского университета[488].
17 января 1955 года «Галеб» двинулся в обратный путь. В Югославию Тито вез экзотические подарки: двух леопардов, гималайского медведя, двух слонов, обезьяну, белок, попугаев, двух павлинов и трех питонов. Он лично кормил животных — особенно леопардов — и прогуливался с ними по палубе, с удовольствием снимая их на фотоаппарат и кинокамеру.
Тито заранее распорядился, куда именно передать подаренных ему зверей. Для его резиденции предназначались леопарды, медведь, обезьяна, 14 попугаев и белка. Белградский зоопарк получил слонов, питона и павлинов, а вот зоопарку в Загребе пришлось довольствоваться только двумя питонами[489]. Тито хотел устроить у себя в резиденции личный зоопарк, но из этого ничего не вышло — не нашлось подходящего помещения. Часть животных в итоге отправили на Бриони, а других раздали зоопаркам.
Восточное путешествие югославского лидера продолжалось в общей сложности 73 дня, за которые «Галеб» прошел около 20 тысяч миль. Пока «Галеб» приближался к берегам Югославии, в окружении Тито напряженно обсуждали сценарии торжественной встречи «любимого маршала». Одна из идей состояла в том, чтобы поставить почетный караул вдоль всей железной дороги от Риеки до резиденции Тито в Белграде. План не удался: фабрики одежды просто не успевали за такое короткое время одеть в парадную военную форму необходимое количество бойцов ЮНА. Но и так возвращение Тито было пышным и помпезным. В Риеке его встречали 100 тысяч человек, в Загребе — 200 тысяч. На площади перед железнодорожным вокзалом в Белграде президента ждали 300 тысяч граждан.
В марте 1955 года, выступая в Скупщине и подводя итоги своего азиатского вояжа, Тито впервые сформулировал новый курс Югославии в мире — мирное сосуществование вне военных блоков, союз со странами, которые в эти блоки не входят.
И в Москве, и в Вашингтоне к восточному турне Тито отнеслись подозрительно. В столицах обеих стран считали, что он пытается создать некий «третий блок» (помимо НАТО и созданной в мае 1955 года Организации Варшавского договора во главе с Москвой). «Нам блоки не нужны, а меньше всего нужен „третий блок“», — отвечал на это Тито[490]. Но несколько лет спустя такая «третья сила» действительно появилась. И одним из ее отцов-основателей был Тито.
Хрущев в Югославии
Разрыв между Москвой и Белградом начинался с секретной переписки. Восстановление отношений тоже происходило по похожему сценарию. Почти полтора года (1954 и 1955) стороны обменивались письмами.
К весне 1954-го в советском руководстве все больше и больше обозначались два «крыла» — Молотов и Хрущев. Хрущев постепенно выходил на первые роли, и ему нужны были смелые прорывные шаги. В том числе и в области внешней политики, где первую скрипку играл его главный конкурент, глава МИДа Молотов.
18 мая Президиум ЦК КПСС принял проект секретного постановления, в котором разрыв с Югославией впервые признавался ошибкой. Вина за разрыв возлагалась на Берию. Советскому послу в Белграде предлагалось добиться аудиенции у Тито и передать ему предложение о встрече представителей ЦК обеих партий[491]. Вскоре посол в Белграде Вальков передал Тито письмо из Москвы.
Ответ Вальков получил 11 августа. Югославское руководство соглашалось на обсуждение вопросов по нормализации межгосударственных отношений, но считало встречу представителей двух партий преждевременной. Югославов прежде всего раздражала деятельность антититовских эмигрантских организаций. В СССР и странах «народной демократии» проживали 1293 эмигранта, в распоряжении которых было шесть газет, а также радиостанция «Свободная Югославия».
Советская сторона пошла на уступки. 23 сентября 1954 года решением Президиума ЦК КПСС деятельность «Союза югославских патриотов» была признана «нецелесообразной», а работа газеты «За социалистическую Югославию» и радио «Свободная Югославия» прекращалась. Советские власти также принимали меры по прекращению антититовской пропаганды в советских изданиях.
Югославы это оценили. В очередном письме в Москву, написанном 16 ноября, впервые в советско-югославской переписке выдвигалась идея встречи руководителей двух стран.
31 января 1955 года с поста председателя Совета министров СССР был снят Маленков и на его место назначен Булганин. Это событие встревожило югославов — они делали ставку именно на Маленкова, а Хрущева считали более консервативным и «грубым» политиком. Неопределенность продолжалась до середины марта, когда Тито получил из Москвы очередное письмо за подписью «ЦК КПСС, Н. Хрущев». «Ваше предложение о личной встрече на самом высоком уровне отвечает пожеланию, выраженному в предыдущих наших письмах», — отмечалось в нем. В Москве просили югославов указать «конкретную дату и место встречи».
16 апреля в обстановке строжайшей секретности Тито вручил советскому послу запечатанный пакет с надписью «Н. С. Хрущеву», объяснив, что внутри находится ответ на последнее письмо из Москвы. Он сказал, что встречу на высшем уровне желательно организовать с 10 по 15 мая в Белграде или каком-либо другом пункте на Дунае — по усмотрению советских руководителей.
В Москве эти предложения приняли. Желательной датой встречи называлось 23 мая. Советская сторона сообщала и состав своей делегации: первым был назван член Президиума Верховного Совета СССР и первый секретарь ЦК КПСС Хрущев, вторым — председатель Совета министров СССР Булганин. 14 мая в Москве и Белграде было одновременно опубликовано сообщение о предстоящих переговорах.
Советские руководители тщательно обсуждали все детали поездки, вплоть до отдельных реплик на возможные заявления югославов. В оппозиции оказался Молотов: он считал, что югославское руководство отказалось от принципов марксизма-ленинизма, и предлагал потребовать от Белграда выхода из Балканского пакта, присоединения к Варшавскому договору, прекращения преследований сторонников СССР. Но его позиция поддержки не нашла.
Не менее тщательно готовились к приезду советской делегации и югославы. Тито вникал во все детали предстоящих дискуссий с советской делегацией.
Поездка всего руководства СССР в недавно еще «вражескую» Югославию вызывала серьезную обеспокоенность у советского народа. На имя Булганина приходили, например, такие письма:
«Уважаемый товарищ Булганин!
Люблю Вас, как родное правительство, а Вас лично как брата. Поэтому и пишу Хорошо, что встретитесь с Югославией, но только не в Белграде.
Не верю я им. Они младше Вас, вот пусть и приезжают. Кроме того, за что им такая честь.
Простите, что пишу, но пишу от всего сердца, хотя знаю или, вернее, предполагаю, что эта записка к Вам не попадет. 14 мая 1955 г.»[492].
Неизвестно, доходили ли эти письма непосредственно до адресатов, но после некоторых колебаний они решили — в Белград все-таки ехать.
26 мая 1955 года советская делегация прибыла в Белград. К самолету подали трап, дверь в салон открылась, и в ней появился улыбающийся Хрущев. Он буквально сбежал по трапу. К нему по летному полю уже шел Тито. Хрущев снял шляпу, а Тито ему откозырял — он был в светло-голубом маршальском мундире. Потом они обменялись рукопожатием.
После взаимных приветствий Хрущев подошел к небольшой трибуне и начал говорить текст заготовленного выступления. Советский руководитель назвал Тито и его соратников «дорогими товарищами». Признав, что «добрые отношения» между Москвой и Белградом «были нарушены», он заявил, что «мы искренне сожалеем о том, что произошло, и решительно отметаем все наслоения этого периода». По словам Хрущева, обвинения против югославских руководителей были сфабрикованы «врагами народа, презренными агентами империализма» (имелись в виду Берия и расстрелянный в 1954 году бывший глава МГБ Абакумов). Хрущев заявил, что советская делегация приехала «по-братски» обсудить все назревшие вопросы[493]. После этого он повернулся к Тито, явно ожидая от него ответных слов.
Однако сцены братского примирения не получилось. На летном поле воцарилась тишина. Был слышен даже бой часов на главном почтамте Белграда, удаленном от аэропорта Земун на несколько километров. Тито никакой речи так и не произнес. Когда Хрущев закончил выступление, он сказал переводчику: «Переводить не надо. У нас все знают русский язык». После чего пригласил советских гостей пройти к машинам.
Как рассказывал сын Хрущева Сергей, его отец потом часто вспоминал об этом эпизоде. Он говорил, что мозги у него тогда еще не перестроились и, выгораживая Сталина, он подставлял «козлов отпущения». Но с Тито этот номер не прошел[494].
Официальные переговоры начались на следующий день. Место для их проведения — в Доме гвардии — было выбрано югославами не случайно. Ведь именно здесь в июле 1948 года на V съезде КПЮ было сказано решительное «нет» обвинениям Москвы.
Переговоры открыл Тито. Он назвал советских гостей «господами». Хрущев тут же стал возмущаться, но Тито уточнил: «В конце переговоров увидим, будем мы обращаться друг к другу как „товарищи“ или все-таки как „господа“»[495].
Второй день переговоров, 28 мая, начался со взаимных любезностей. Тито попросил разрешения у Хрущева говорить сидя. «Хорошо, — ответил тот. — Конечно, товарищ Тито! Не обязательно стоять».
Но эпизоды взаимной любезности быстро сменялись такой же взаимной настороженностью. Тито не мог скрыть чисто человеческой обиды на Советский Союз за все те обвинения, которые совсем недавно сыпались на него и на Югославию.
«Что касается американской помощи, которую вы принимали, — говорил, например, Микоян, — то это мы, конечно, не имеем права осуждать. Мы это понимаем. Однако мы боялись, что вы пойдете путем политических уступок». «Не просто боялись, — подхватил Хрущев. — У нас была информация о том, где у вас находятся иностранные военные базы. Да, да, товарищи!»
«Этого в Югославии не было и не будет!» — резко возразил Тито, но Хрущев не дал ему закончить: «Мы считали, что капиталисты деньги даром не дают». Тито эти слова явно задели. «Но почему вы так думали? Почему вы считали, что мы можем быть против СССР вместе с западными странами?» — «Это простая логика, — ответил Хрущев. — Когда разразился конфликт, мы, так сказать, исходили из того, что вы не коммунисты, что вы отошли от Маркса и Ленина. Мы считали, что вы — одна из капиталистических, вражеских стран». «В такой сильной компартии вы и не могли тогда открыто выступать против коммунизма», — добавил кто-то из советской делегации.
«Как вы только такое могли сказать?! — возмутился Тито. — Меня бы и сам дьявол не заставил идти к какой-то другой системе! Я всю жизнь боролся за коммунизм, за социализм. Всю жизнь боролся! Я был революционером не за деньги! Я не за деньги сидел в тюрьмах! И мои товарищи тоже! Я не за деньги всю жизнь занимался революционной работой! Как бы я мог отречься от социализма? Как я мог отречься от самого себя? Почему вы так думаете? Как я мог бы отказаться от своего собственного „я“?»[496]
В первые дни переговоров стороны то и дело обращались к «прошлому». Хрущев доверительно рассказывал, в какой атмосфере они жили при Сталине. О том, что их подслушивали везде и всегда и микрофоны стояли даже у него под кроватью[497]. Он рассказал и о том, как планировался Берия. «Это не коммунист, это шпион, агент», — убеждал Хрущев югославов.
«Мы не из-за слабости приехали сюда… — продолжал он. — Злобствовали, злобствовали, называли вас фашистами и черт знает еще чем, потом приезжаем в таком составе. Слушайте, если бы у нас не было принципов, если бы мы не были марксистами и политиками, нам сейчас легче было бы продолжить старую линию, а не объяснять»[498].
Переговоры в Белграде продолжались 27–28 мая. Затем югославские и советские руководители отбыли из Белграда на правительственном поезде. Дорога пролегала на Ядран (Адриатическое побережье) через известные на весь мир курортные города Опатия и Риека, и потом — на Бриони. Большую часть пути делегации проехали на автомобилях. Гости искренне восхищались красотами Югославии, но многое их удивляло. Хрущев и Микоян недоумевали, почему на югославских курортах отдыхает столько иностранных туристов, которые могли шпионить в пользу различных разведок.
На Бриони Тито решил лично показать гостям свою резиденцию. Он подъехал к вилле советской делегации за рулем открытого «кадиллака». Усадив в него Хрущева, Булганина и Микояна, лихо рванул с места, к ужасу советской охраны[499].
Картину «похищения» советских руководителей наблюдала большая группа югославских и иностранных журналистов. Репортеры бросились к своим фото- и кинокамерам. Один американский журналист, захлебываясь от восторга, говорил коллегам: «Господа, мне здесь больше нечего делать! За мои три снимка, как Тито возит Советы, я и моя семья смогут спокойно жить больше года!!!»
Вскоре сенсационные фотографии с Бриони облетели весь мир. И Тито, и Хрущев были довольны: обоим всегда льстило повышенное внимание журналистов. 30 мая Тито с Хрущевым и Булганиным совершили морскую прогулку на катере, посетив города Пула и Ровинь. Потом на автомобилях они прокатились по Хорватии и Словении, доехав почти до самых Альп. Там побывали в словенской резиденции Тито на озере Блед.
В Словении произошел инцидент, который мог сильно осложнить восстанавливаемые советско-югославские отношения. На встрече с руководителями Словении Хрущев вдруг начал так возвеличивать Сталина, что югославские руководители были шокированы. Много лет спустя он объяснял свои действия: «Мы делали все, чтобы выгородить Сталина, не сознавая того, что выгораживаем преступника… Когда мы затронули этот вопрос и сослались на Берия, то они стали улыбаться и подавать реплики. Это нас раздражало, и мы, защищая Сталина, вступили в большой спор, дошедший до скандала. Потом я публично выступал в защиту Сталина и против югославов. Сейчас ясно, что эти позиции были неправильными…»[500]
Из Словении делегация переехала в столицу Хорватии Загреб, а потом поездом выехала в Белград. Почти все это время Хрущев пытался уговорить Тито установить более тесное партийное сотрудничество. Он не хотел отказываться от своей главной цели — вернуть Тито в лагерь «братских стран социализма». Аргументы у советской стороны были такими: «В каждой роте есть командир. Если нет командира, значит, и нет роты… Только сильный социалистический лагерь во главе с Советским Союзом способен защититься от империализма»[501].
Но Тито вел свою игру. Он так и не дал однозначного ответа, заметив лишь, что такие вещи сразу не делаются, и предложил еще подумать. Хрущева это явно расстроило.
Югославы с самого начала визита хотели, чтобы его результаты были зафиксированы в форме какого-то документа, который бы определял принципы будущих отношений между двумя странами. Хрущев был не против.
Советская делегация привезла с собой проект своего заключительного заявления, а югославы подготовили свой. Когда же делегации обменялись проектами, то выяснилось, что они сильно различаются. Тогда Хрущев, к огромному удивлению югославов, согласился, чтобы документ по итогам визита готовился на основе югославского проекта.
В этом вопросе Хрущев решил уступить Тито. Он все-таки надеялся, что в будущем будет решен вопрос об укреплении партийных связей. А Тито, как мог, подогревал в нем это убеждение. Под конец визита он согласился направить в Москву письмо от имени ЦК СКЮ, в котором бы рассматривались отношения между КПСС и СКЮ.
В семь часов вечера 2 июня в Доме гвардии состоялось торжественное подписание декларации. Тексты документа на сербскохорватском и русском языках в красных кожаных переплетах вынесли в зал. От имени правительства Югославии декларацию подписал Тито, от имени правительства СССР — председатель Совета министров Николай Булганин.
Белградская Декларация констатировала единство взглядов или близкие позиции СССР и Югославии по международным вопросам. Конфликт 1948 года был довольно туманно назван «значительным расстройством во взаимоотношениях». Стороны выражали готовность отныне строить свои отношения на принципах полного равноправия, невмешательства во внутренние дела, взаимного уважения независимости и суверенитета, территориальной неприкосновенности и прекращения пропаганды и дезинформации[502].
Для Тито это был момент триумфа. Москва не только признала свои ошибки, но и приняла новую формулу отношений, признав в Югославии равноправного партнера, имеющего право на собственное мнение.
После церемонии обе делегации отправились на прием, который устроила советская сторона. Перед ужином состоялся концерт, в котором участвовали известные советские артисты, а когда гости сели за стол, то оперную певицу из Большого театра Галину Вишневскую посадили рядом с Хрущевым, Булганиным и Микояном — как раз напротив Тито и его жены Йованки. По замыслу советской делегации она должна была выступить как бы в роли хозяйки приема.
Вишневская вспоминала, что Тито был очень спокоен и сдержан. Зато Хрущев все время поднимал тосты и норовил расцеловаться с Тито. «Йося, да перестань ты сердиться. Ишь какой обидчивый! Давай лучше выпьем — кто старое помянет, тому глаз вон», — говорил он. Но Тито всем своим видом показывал, что память у него хорошая. «Спокойно, по-хозяйски наблюдал он, как посланники великой державы перед ним шапки ломают, — отмечала Вишневская. — Чувствовалось, что ему хочется продлить удовольствие, что он давно ждал этого часа: нет-нет да и промелькнет в глазах ироническая ухмылка». После того как сама Вишневская произнесла (по указанию председателя КГБ Серова, который стоял у нее за спиной) тост за здоровье супруги Тито, советские руководители пустились в пляс, увлекая за собой и попавшихся под руку югославов. Но Тито к ним так и не присоединился[503].
Будущий югославский посол в Москве Велько Мичунович очень емко и точно подвел в своем дневнике итоги визита: «Поездка удалась, но разногласия остались»[504].
Тито в Москве
После визита советской делегации в Белград Москва продолжала делать в отношении Югославии дружелюбные жесты. В июле 1955 года посол СССР Вальков передал Тито письмо Хрущева о том, что СССР аннулирует свои требования о возврате югославского долга в сумме примерно 613 миллионов рублей (сюда же входил долг за предоставленное в годы войны вооружение на сумму 294 миллиона рублей)[505].
Советский Союз предоставил Югославии кредит в размере 30 миллионов долларов (хотя югославы просили 60 миллионов на 15–20 лет) на 10 лет, а также товарный кредит на 54 миллиона долларов для оплаты поставляемого из СССР сырья и продовольствия. В конце 1955 года Президиум ЦК КПСС запретил советской разведке вербовать югославских граждан.
С 14 по 25 февраля 1956 года в Москве проходил XX съезд КПСС. Делегация СКЮ на съезд не поехала: поскольку компартии «социалистического лагеря», с точки зрения югославов, не проявляли желания установить контакт с СКЮ. Но Тито послал в адрес съезда теплое приветствие, в котором пожелал съезду «успешной и плодотворной работы»[506].
В Белграде внимательно анализировали все то, что происходило на съезде. На его заседаниях присутствовал посол Югославии в Москве Видич. Вскоре в Белграде оказался и текст «секретного доклада» Хрущева о культе личности. Это произошло совершенно неожиданным для югославов образом.
После съезда посол Видич собрался домой — срок его работы в Москве закончился. В его честь был организован прощальный ужин, на который прибыл и сам Хрущев. После ужина он вынул из кармана небольшую книжечку и попросил Видича передать ее «товарищу Тито». «Он прочтет ее с интересом, — добавил Хрущев. — Думаю, что и вы, югославы, вряд ли бы лучше написали»[507]. Это и был текст доклада «О культе личности и его последствиях».
«Читка» «секретного доклада» Хрущева в Белграде происходила 14 марта на пленуме ЦК СКЮ. Правда, текст «на руки» не раздавали — читал доклад Моше Пьяде, а Тито комментировал отдельные его части.
«Ведь в „югославском деле“, — говорил Хрущев, — не было таких вопросов, которые нельзя было бы разрешить путем товарищеского партийного обсуждения. Для возникновения этого „дела“ не было серьезных оснований, вполне возможно было не допустить разрыва с этой страной. Это не значит, однако, что у югославских руководителей не было ошибок или недостатков. Но эти ошибки и недостатки были чудовищно преувеличены Сталиным, что привело к разрыву отношений с дружественной нам страной».
Далее Хрущев привел пример, на который впоследствии ссылались десятки, если не сотни раз. «Мне вспоминаются первые дни, когда искусственно стал раздуваться конфликт между Советским Союзом и Югославией, — сказал он. — Однажды, когда я приехал из Киева в Москву, меня пригласил к себе Сталин и, указывая на копию письма, незадолго перед тем направленного Тито, спросил: „Читал?“ И, не дожидаясь ответа, сказал: „Вот шевельну мизинцем — и не будет Тито. Он слетит“… Но с Тито так не получилось. Сколько ни шевелил Сталин не только мизинцем, но и всем, чем мог, Тито не слетел. Почему? Да потому, что в споре с югославскими товарищами за Тито стояло государство, стоял народ, прошедший суровую школу борьбы за свою свободу и независимость, народ, который оказывал поддержку своим руководителям»[508].
Комментируя эти высказывания Хрущева, Тито сказал, что признание Москвой своих ошибок имеет огромное значение не только для Югославии и «всего мирового пролетариата, но и самого XX съезда КПСС». Товарищи в Советском Союзе, добавил он, заняты очень крупными и смелыми делами, и то, что они сделали на XX съезде, еще смелее, чем их приезд в Белград.
Правда, отметил Тито, вопрос отношений с Югославией на съезде был затронут довольно скупо. «Мне очень жаль, — продолжил он, — что… обойдена роль Югославии в мире — не буду говорить в сломе сталинской системы, но и в борьбе за мир, за правильные отношения между народами… Этим замалчиванием они желают нашу роль оспорить». Новому послу в СССР Велько Мичуновичу перед его отъездом в Москву Тито сформулировал задачу так: «С русскими не ссориться, но и не уступать им».
Мичунович играл роль посредника между Тито и Хрущевым. Именно ему, первому из иностранцев, Хрущев сообщил сенсационную новость, что принято решение о роспуске Коминформа. 17 апреля о роспуске Коминформа было объявлено официально. А еще через два дня в Белград пришло письмо от Хрущева, в котором тот предлагал Тито приехать в СССР 1 июня 1956 года. Югославов такие сроки устраивали.
Перед началом визита в Москве произошла еще одна политическая сенсация. С поста главы МИДа был снят Молотов — его сменил секретарь ЦК и главный редактор «Правды» Дмитрий Шепилов. Молотов считался одним из главных противников Хрущева по вопросу нормализации отношений с Белградом, поэтому во всем мире его уход оценивался однозначно — югославы получили от Хрущева подарок[509]. Все с нетерпением ждали — оправдаются эти прогнозы или нет.
К предстоящей поездке в Москву в Белграде начали готовиться в мае 1956 года. «Никакого самолета!» — для начала категорически отрезал Тито. Он не хотел лететь в Москву, во-первых, по соображениям безопасности, а во-вторых, потому что плохо переносил дальние авиаперелеты. Он собирался ехать на своем «голубом поезде», но железнодорожная колея в Советском Союзе была шире югославской, а в поезде Тито не предусматривалась замена колес вагонов. В итоге решили: до границы СССР ехать на «голубом поезде», а потом пересесть на советский.
Тито ехал в СССР через Румынию, а не через Венгрию, где у власти все еще находился Матиаш Ракоши — один из самых одиозных восточноевропейских сталинистов и один из самых активных участников антититовской кампании. Охраняли президента Югославии более пятидесяти сотрудников службы безопасности. Каждый из них был вооружен двумя пистолетами — советским «ТТ» и немецким «вальтером», а также специальным приспособлением «бокс». Оно было похоже на кастет с острыми выступами[510]. Охрана Тито отправилась в Москву первым эшелоном, а за ним шел уже и сам «голубой поезд».
В нем находилось 77 человек. Кроме Тито и Йованки в Москву также ехали Кардель и Коча Попович с супругами, члены официальной делегации и многочисленное сопровождение. В его составе находилась также и родная сестра Йованки Зора Будисавлевич, которую назначили секретарем и личным переводчиком жены Тито. Еще один поезд, в котором находились автомобили, различное оборудование и 20 сундуков с наградами и подарками, шел через Венгрию и прибыл в Москву раньше Тито.
Советские представители встретили югославскую делегацию на пограничной молдавской станции Унгены. Официальная же церемония встречи Тито состоялась в субботу 2 июня на Киевском вокзале в Москве, в 17 часов. На вокзал приехало все советское руководство. Югославы даже перешучивались между собой: «Кто же у них в Кремле остался?»
Делегации на открытых машинах направились к резиденции Тито. В первой машине сидели он сам, Хрущев и Ворошилов. На улицах Москвы Тито встречало более миллиона человек. Все было подготовлено и тщательно спланировано. Однако югославам не могло не броситься в глаза искреннее проявление радости и дружелюбия, с которыми в Москве приветствовали Тито.
Временной резиденцией Тито стал особняк МИД СССР на улице Алексея Толстого, 17 (ныне улица Спиридоновка). Дворец был построен по проекту знаменитого архитектора Федора Шехтеля для жены миллионера Саввы Морозова Зинаиды. После революции здесь устроили Дом приемов для самых высокопоставленных зарубежных гостей.
На следующий день, в воскресенье, в резиденцию Тито приехал Хрущев. Он предложил югославскому президенту погулять по Москве. Тито согласился.
Очевидец вспоминает: «Стояло душное московское лето, я шел по Пушкинской площади и вдруг увидел некое скопление людей, которое передвигалось по скверу. Оказавшись в толпе зевак, я заметил, что всеобщее внимание привлекают два невысоких плотных мужчины. Это были Никита Хрущев и Иосип Броз Тито»[511].
Возможно, Хрущев и Тито как раз шли есть мороженое. Тито тогда вспомнил, что когда он жил в Москве перед войной, то часто заходил в кафе на улице Горького, где всегда было очень вкусное мороженое. Теперь они отправились туда с Хрущевым — почти без охраны. Окружающие не обращали на них внимания, им и в голову не могло прийти, что советский руководитель свободно разгуливает по улицам в компании недавнего «кровавого палача» и «предателя» Тито.
В кафе Тито сразу сел за стол и попросил официанта принести мороженое. Тем временем начальник его охраны Жежель осматривал помещение. Вдруг он с изумлением увидел за одним из столиков двух видных представителей югославской эмиграции — генерала Попиводу и бывшего югославского посла в Румынии Голубовича. Он тут же бросился к ним, однако Попивода и Голубович выскочили на улицу через раскрытое окно первого этажа[512].
Хрущев возмутился и тут же начал ругать своих людей — КГБ обещал на время визита взять югославских эмигрантов под особый контроль, Тито старался его успокоить. Но мороженое они все-таки попробовали. Правда, выяснилось, что ни у Тито, ни у Хрущева не оказалось при себе денег, и им пришлось занимать их у сопровождающих. Обратно в резиденцию Тито вернулся уже на автомобиле[513].
Накануне визита представители югославской госбезопасности вместе с сотрудниками КГБ осматривали объекты, которые Тито необходимо было посетить. Он должен был возложить венок к Мавзолею на Красной площади. Сложность ситуации для югославов заключалась, однако, в том, что вместе с Лениным в Мавзолее тогда находился и Сталин, и называлось сооружение «Мавзолей Ленина — Сталина».
Один из сотрудников югославской службы безопасности направил перед визитом Тито такую телеграмму в Белград: «Эта старая падаль все еще находится в Мавзолее, и ежедневно тысячи людей проходят возле него. Его посмертная маска полна мрачного цинизма. Мы это видели. Страшно и ужасно выглядит. Мы выскочили оттуда как из пушки. Надеемся, что вы не будете смотреть. Достаточно того, что в наши обязанности входило увидеть это чудо».
Тито так и поступил. 4 июня он возложил венок к Мавзолею — к той его стене, к которой ближе всего находился саркофаг с телом Ленина. Надпись на венке гласила «Владимиру Ильичу Ленину — Иосип Броз Тито». Заходить внутрь Мавзолея он не стал. «Там лежал и этот гад Сталин, — записал в дневнике генерал Жежель. — Никто из нас не захотел его видеть. Нам это было противно. Жаль, что он находится в одной гробнице с Лениным»[514].
Вечером 5 июня Тито дал в своей резиденции ужин в честь советских руководителей, на котором произнес длинный тост на русском языке. Он сказал, что югославские коммунисты всегда верили в КПСС и не сомневались, что конфликт будет ликвидирован. Посыпались и ответные тосты. Говорили Хрущев, Булганин, Микоян, Ворошилов, даже Молотов[515]. Ворошилов, обняв Тито, заплакал. «Какой я дурак! — всхлипывал он. — Какие глупости я говорил по приказу Сталина! Мне за них сейчас стыдно… Простите, пожалуйста…»[516]
Тито еще два дня осматривал Москву, побывал на первой в мире АЭС в Обнинске, а вечером 6 июня отправился в Ленинград. Вернувшись из Ленинграда, он провел несколько раундов переговоров с Хрущевым и Булганиным, посетил Академию Генерального штаба, а вечером — Большой театр, где смотрел балет «Лебединое озеро». После спектакля Тито и Йованка поднялись на сцену, чтобы поблагодарить артистов. Аплодировали все: Тито — артистам, а они — ему.
Югославская делегация побывала также в Сталинграде, Краснодаре, Новороссийске, Сочи. В одном поезде с Тито ехали Хрущев и Микоян. Было очень жарко, температура в поезде зашкаливала за 30 градусов, однако Тито и советские руководители не обращали на это внимания. Они долго сидели в одном купе и, как дипломатично отметил все тот же Жежель, «были в хорошем настроении в соответствии с русскими обычаями»[517]. Говорят, что в одном из маленьких городов, через которые проезжали Тито и Хрущев, среди приветственных лозунгов был и такой: «Да здравствует дорогой товарищ Тито и его клика!»
В Сталинграде югославского президента вышли встречать 400 тысяч человек. Везде была жуткая давка, особенно на Мамаевом кургане. «Все кордоны смяты, — вспоминал корреспондент ТАСС Владимир Еременко. — Я рвусь со своим красным тассовским удостоверением через толпу. Благо местные комитетчики меня знают, шепчут что-то московским, и те дают дорогу. Пробиваясь, вижу „затёртую“ в толпе супругу Тито. Йованка растерянно озирается, молит о помощи. Кричу комитетчикам, указываю глазами: „Выручайте!“ И сам рвусь к ней. „Ведь затопчут! И международный скандал…“ Наконец, вняли моим крикам. Комитетчики устроили коридор в толпе. Через него мы с Йованкой настигли первых лиц уже на вершине кургана»[518].
После Сталинграда состоялись поездки по колхозам и совхозам Краснодарского края, посещение Новороссийска, катание на яхте по Черному морю, поездка в Сочи. Гостеприимные хозяева показали югославам дачу Сталина под Сочи. Во время экскурсии вдруг заиграла музыка — кто-то поставил пластинку на проигрыватель. Вскоре и русские, и югославы, не исключая Тито, пустились в пляс. Зрелище танцующего Тито на даче умершего Сталина имело поистине символический характер[519].
«Замирение» с Югославией превратило Тито в один из персонажей советского фольклора. В популярной частушке тех лет пелось:
Дорогой товарищ Тито,
Ты теперь нам друг и брат,
Нам сказал Хрущев Никита,
Что ты ни в чем не виноват.
А среди интеллигенции ходили слухи, будто бы Тито поставил перед Хрущевым условие: выдать ему писателей и художников, которые рисовали на него карикатуры и писали на него эпиграммы. Называли имена Бориса Ефимова, Сергея Михалкова, Кукрыниксов, Ореста Мальцева и других.
Накануне приезда Тито в Москву советских деятелей литературы и искусства накрыла вторая волна запретов связанных с Югославией. Теперь запрещали те произведения, в которых хоть как-то упоминалось о «кровавом палаче» и «изменнике» Тито. Среди запрещенных были книги популярного тогда писателя Николая Шпанова, отмеченные Сталинскими премиями, стихи и басни Сергея Михалкова, статьи и памфлеты Константина Симонова, рисунки Кукрыниксов и Бориса Ефимова или, например, сборник стихов некоего поэта Льва Галкина. В нем было и стихотворение с такими строчками:
Будь ты проклят, Тито,
Кончишь, как Бенито!
(то есть как расстрелянный, а потом и повешенный партизанами Муссолини). Одной из первых была изъята из библиотек «Югославская трагедия» Ореста Мальцева.
Теперь перед советскими «мастерами художественного слова» партия поставила новые задачи — крепить дружбу с Югославией. За выполнение этой задачи взялись все те же Сергей Михалков, Николай Тихонов, Константин Симонов и другие.
Но Хрущев и Тито обсуждали гораздо более важные проблемы. Советская сторона снова старалась вернуть Югославию в «социалистический лагерь», а Тито этому всячески сопротивлялся. Он назвал неприемлемым и сам термин «социалистический лагерь». Хрущев предложил взамен понятие «социалистический фронт», а Микоян, признав, что слово «лагерь» выглядит «отпугивающим», высказался за термин «содружество»[520].
Сделав эту уступку, Хрущев снова перешел в наступление. Он заявил, что если компартии будут действовать без согласования своих шагов, то это станет отказом от ленинских принципов и вообще приведет к краху коммунистического движения. «Вижу, — сказал Хрущев, — что вы хотите все-таки остаться вне лагеря». Тито тут же отреагировал: «Если мы и вне лагеря, то не вне социалистического мира»[521].
Тито был против, чтобы Югославия вступала в Организацию Варшавского договора. Сошлись на том, что в случае войны она выступит на стороне социалистических стран. Югославы отказались также вступить в СЭВ, хотя были и не против сотрудничества с его членами. В разгар дискуссии о будущем социализма и его формах, когда Микоян заявил, что «мы и вы не допускаем существования других партий», Тито под одобрительные реплики советской стороны заметил: «Правильно, мы тоже не допускаем, на что они нам нужны?»[522] Этот эпизод показал, что несмотря на все свои разногласия советские и югославские коммунисты придерживались весьма близких взглядов на внутреннее устройство различных моделей социалистического общества.
Хрущев старался показать югославам, что их настоящие друзья находятся в СССР и они не пожалеют для них ничего. Тито привезли на военный аэродром в подмосковной Кубинке и показали почти все самые современные самолеты. Тито получил в Кубинке подарок — пассажирский самолет Ил-14, переоборудованный специально для полетов высшего государственного руководства. Советская авиатехника произвела на президента Югославии сильное впечатление, но на результаты визита это все равно не повлияло.
20 июня 1956 года в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца были подписаны итоговые документы визита. Сначала Булганин и Тито подписали заявление правительств двух стран, в котором были зафиксированы близость или совпадения позиций правительств по международным вопросам, а также желание укреплять дружбу и сотрудничество между СССР и Югославией. Потом Хрущев и Тито поставили свои подписи под документом, который стал называться Московской декларацией. Его полное название — «Декларация об отношениях между Союзом коммунистов Югославии и Коммунистической партией Советского Союза». Уникальность этого события заключалась в том, что в первый (и, кажется, в последний) раз в советской истории в Кремле, с соблюдением всех необходимых протокольных ритуалов, было заключено межпартийное соглашение о сотрудничестве.
«Обе стороны придерживаются взгляда, — говорилось в Декларации, — что пути социалистического развития в разных странах и условиях различны и что богатство форм развития социализма способствует его укреплению, и, исходя из факта, что и одной, и другой стороне чужда любая тенденция к навязыванию своего мнения в определении путей и форм социалистического развития, — согласились, что вышеупомянутое сотрудничество следует основывать на полной добровольности и равноправии, на дружеской критике и товарищеском характере обмена мнениями по спорным вопросам между нашими партиями»[523].
«Судя по поведению русских, — отмечал в дневнике югославский посол в Москве Мичунович, — им не остается ничего другого, кроме как, хотя бы на некоторое время, выражать удовлетворение результатами визита Тито, хотя, по моему мнению, они разочарованы. Они вложили в визит очень много, но эти большие инвестиции не оправдались»[524].
На приеме вечером того же дня русские, по свидетельству начальника охраны Тито Милана Жежеля, «изрядно напились»[525]. Хрущев как бы в шутку выговаривал Тито: «А вы, югославы, все-таки ревизионисты!» Тито только посмеивался[526]. Он в очередной раз добился того, чего хотел.
21 июня в 15 часов Тито и югославская делегация выехали на поезде из Москвы в Киев. Там произошло весьма любопытное событие: Тито принял шестерых югославских офицеров, которые учились в Советском Союзе и остались здесь после начала конфликта 1948 года. Это была, пожалуй, первая встреча президента Югославии с политическими эмигрантами-«информбюровцами».
Для Хрущева эмигранты были подобны больному зубу. Он не знал, что с
