Март 1953 года стал для Тито важнейшим этапом в биографии. Недавно избранный президент Югославии вместе со своей молодой женой Йованкой готовился к визиту в Великобританию. Это должен был быть первый визит Тито как руководителя страны за последние годы. Все пять лет, которые продолжалась конфронтация с Москвой, он ни на один день не покидал Югославию и не принимал у себя никого из руководителей других стран.
Но теперь Тито, как равного партнера, готовы были принять королева Великобритании Елизавета II и премьер-министр Уинстон Черчилль. Он должен был стать первым главой коммунистической страны, который ступил на землю Великобритании. Все это означало окончательное признание его режима Западом, а самого Тито — лидером международного масштаба. Сам Тито хотел завершить свой визит непременным подписанием договора о дружбе и сотрудничестве.
В начале февраля 1953 года Тито вызвал к себе начальника своей охраны генерала Жежеля и сказал, что поедет в Англию. Жежель растерялся. «Но как же мы туда поедем? — спросил он. — У нас нет таких самолетов, которые могли бы долететь до Англии». Тито ответил, что Черчилль обещает доставить его в Лондон чем угодно, однако он лично считает, что должен отправиться в Англию на югославском корабле. И поставил задачу: найти такой корабль. И вскоре его действительно нашли[450].
Это был учебный корабль югославских ВМС «Галеб» («Чайка»). В своей прошлой жизни он служил итальянским рефрижератором. После капитуляции Италии во Второй мировой войне попал к немцам, которые переделали его под вспомогательный крейсер. Но его вскоре потопила авиация союзников. Только в 1948 году корабль подняли югославы, которые решили сделать из него учебное военное судно. Перед визитом в Англию «Галеб» отремонтировали специально для маршала и его окружения. С этого времени он фактически стал личным кораблем Тито.
На «Галебе» Тито провел в общей сложности 318 дней, прошел 86 062 морские мили и принял более ста гостей. Это были всемирно известные люди — от королевы Елизаветы II, Хрущева и Брежнева до актеров Ричарда Бартона, который в одном из фильмов сыграл самого Тито, и Кёрка Дугласа.
Тито уже готовился к отплытию, когда пришли первые сообщения о болезни Сталина. «Везде в Белграде можно было видеть, как сияют лица, — записал в дневнике Дедиер. — Конечно, не совсем правильно радоваться тяжелой болезни великого и кровавого противника, но народ не забывает, как он нас оскорбил»[451].
Однако Тито решил не отменять визит в Англию. Вечером 5 марта почти все югославское руководство собралось для его проводов. Он уезжал из Белграда в Черногорию поездом. Именно там, в бухте Зеленика залива Бока-Которская, его ждал «Галеб».
Время отплытия Тито в Англию и его маршрут считались строжайшей государственной тайной. «Галебу» предстояло пройти по узкому Отрантскому проливу. С одной стороны — берега враждебной Албании, с другой — Италии, с которой у Югославии не утихал ожесточенный спор из-за Триеста. Югославы не исключали возможных попыток покушения на жизнь Тито как со стороны албанцев, так и со стороны итальянцев. Кроме того, рассматривалась и возможность атаки советских подводных лодок. В целях конспирации газетам дали указание поместить сообщения, что президент находится в Боснии и Герцеговине, где осматривает строящиеся заводы.
Отплытие «Галеба» происходило быстро, без торжественных проводов. Югославская делегация состояла из одиннадцати человек, а также трех секретарей и переводчиков, четырех офицеров безопасности, пресс-секретаря, фотографа, кинооператора, двух врачей, медсестры, официанта, повара, парикмахера, костюмера и горничной. На первом этапе плавания «Галеб» сопровождали три военных корабля.
Пока корабль шел к берегам Англии, у Тито появилось несколько дней, чтобы спокойно обдумать последние события. О смерти Сталина он узнал уже на «Галебе». Корабль отошел от берега всего лишь на несколько десятков метров, и тут на борт пришла шифровка из Белграда. Начальник охраны Жежель буквально прибежал к Тито с криком: «Товарищ маршал, Сталин сдох!» — «Как это — сдох?» — не понял Тито. «Да так. Не может он умереть, как человек». Тут наконец Жежель протянул Тито телеграмму о смерти Сталина. Тито прочитал ее, помолчал, а потом сказал: «Да, я всегда знал, что он не умрет своей смертью»[452]. Вероятно, он был уверен в том, что Сталина «убрали».
Тито понимал, что сейчас Москве будет не до покушений на югославского лидера. Тогда, наконец, появились официальные сообщения, что президент ФНРЮ совершит дружественный визит в Великобританию по приглашению британского премьера Черчилля.
Во время плавания Тито читал свежие донесения из Москвы. Поверенный в делах Югославии в СССР Джурич писал о церемонии прощания со Сталиным: «Потекли реки паломников, составленные в основном из представителей предприятий и учреждений. <…> Сталин выглядит страшно, посинел. Нет ни жалости, ни атмосферы поклонения подобной той, что в мавзолее Ленина», — отмечал он[453].
Дипломатический протокол требовал, чтобы руководству Советского Союза были принесены официальные соболезнования. Из Белграда пришли указания ограничиться минимальным выражением соболезнования — только в устной форме и только от имени правительства Югославии в связи со смертью главы правительства СССР. Правда, когда поверенный в делах Югославии Джурич отправился с этой миссией в советский МИД, его принял не глава министерства и не один из его заместителей, а всего лишь помощник замминистра. И на день позже большинства других дипломатов.
После некоторых раздумий Тито решил, что югославские дипломаты все-таки должны принять участие в похоронах Сталина. А во время траурной церемонии ошеломленные представители других стран увидели, как замминистра иностранных дел Яков Малик демонстративно протянул руку Джуричу. Тот посчитал этот поступок настолько важным, что в этот же день направил специальную депешу в Белград. «Складывалось впечатление, — отмечал Джурич, — что Сталин начал мешать, как только умер, и поэтому его быстро похоронили»[454].
Конечно же многие в мире ждали официальной реакции югославского руководства на смерть Сталина. Однако Тито молчал. Это было весьма многозначительное молчание. Возможно, он хотел обсудить новый расклад сил в мире с Черчиллем или считал, что Москва должна первой сделать шаг к улучшению отношений.
Когда «Галеб» проходил Гибралтарский пролив, англичане устроили Тито торжественную встречу. Его ждали три авианосца и три крейсера. В воздухе «Галеб» приветствовали военные самолеты, проносившиеся над ним, а корабли британского Королевского флота встречали его артиллерийским салютом нации в 21 залп.
В устье Темзы на «Галеб» поднялся Филипп, герцог Эдинбургский, супруг королевы Елизаветы II. Это был знак самого высокого уважения к гостю Британии. В понедельник 16 марта, когда часы на башне Биг-Бена начал бить 16 часов, Тито сел в шлюпку и направился к берегу. На причале Вестминстерского дворца президента Югославии встречали премьер-министр Черчилль и глава МИДа Иден. После взаимных приветствий Тито обратился к британскому народу на английском языке, а потом обошел строй почетного караула королевских ВМС.
Британские газеты на первых полосах печатали сообщения о визите Тито и его большие фотографии. Интерес к визиту был огромен. Но были среди британцев и скептики. Писатель Ивлин Во, который когда-то острил на тему «Тито — это женщина», теперь посылал в газеты письма протеста против его приезда. «Единственный верный способ начать третью мировую войну — это способствовать возникновению полудюжины атеистических полицейских государств, преисполненных самодовольно-глупых идей национализма и жажды власти», — отмечал он. «Я становлюсь русским державником, — продолжал Во в другой статье. — …Ведь плоха не сама Россия, а коммунизм. Наша же политика заключается в том, чтобы подкармливать маленькие государства, чтобы они оставались коммунистическими, но ссорились с Россией»[455].
Встречи Тито и Черчилля проходили в довольно благодушной атмосфере. Со времени их последнего свидания в Неаполе прошло девять лет, и теперь Черчилль признался Тито, что в эти годы часто был на него «сильно зол» — особенно за Триест и острые речи, в которых он поминал Англию недобрыми словами. «А сейчас вы тоже на меня злитесь?» — улыбаясь, спросил его югославский президент. «Нет. Сейчас я вас люблю», — ответил Черчилль.
В резиденции премьера на Даунинг-стрит, 10, Тито показали комнату, в которой находились десятки различных географических карт. При помощи специальной аппаратуры карты могли двигаться в зависимости от того, какой регион в данный момент интересовал премьера.
Черчилль попросил карты Адриатического побережья и, указывая на них тростью, сказал, что Триест сейчас малоинтересен. Для него, говорил Черчилль, всегда были интереснее и важнее так называемые Люблянские ворота — узкий проход в Южных Альпах, образующий естественный коридор для перехода из Центральной Европы в Средиземноморье и на Балканы. Эти ворота, по словам Черчилля, всегда имели огромное стратегическое значение. На обеде, который в этот же день давал британский премьер, неожиданно для югославов появилось вино из Словении. «Это тоже связано с Люблянскими воротами?» — спросил Тито, прочитав этикетку на бутылке. «Да, да. Это самые лучшие ворота для хорошего настроения», — пошутил Черчилль[456].
Несмотря на такую благодушную атмосферу, никаких договоров, на которые рассчитывал югославский президент, в Лондоне подписано не было. Однако британцы пообещали, что не допустят посягательств на Югославию. «Мы ваши союзники, — сказал Тито Черчилль, — и если на нашу союзницу Югославию кто-нибудь нападет, мы будем гибнуть вместе с вами». «Для меня и для всех нас это была торжественная клятва, — прокомментировал эти слова Тито. — Нам не нужны подписанные договоры». Он подтвердил, что Югославия не будет формально вступать в НАТО, но подчеркнул, что «ничто не помешает выполнить нам свои обязательства, не вступая в этот блок».
Тито публично ничего не говорил о возможных изменениях в Советском Союзе после смерти Сталина. Однако в разговорах они с Черчиллем обменивались мнениями на этот счет. Британский премьер писал президенту США Эйзенхауэру, что Тито «твердо уверен, что смерть Сталина не сделала мир безопаснее…». Тито дал и свою оценку соотношениям сил в новом советском руководстве: «Маленков и Берия держатся вместе, но Молотов завис»[457]. Эта оценка оказалась весьма точной.
Тито сумел расположить к себе англичан. В том числе и королевскую чету. На приеме в Букингемском дворце он вел непринужденную беседу обо всем с королевой Елизаветой и ее мужем герцогом Филиппом Эдинбургским. Иногда Тито переходил на английский язык. Он даже сел за рояль и сыграл Шопена, чем привел присутствующих в полный восторг. Правда, Тито и здесь не забывал, что он — коммунист. Во время обеда, когда в зал внесли блюда на золотых подносах, Тито начал хмуриться. «Что-то не так, господин президент?» — спросил его герцог Эдинбургский, сидевший рядом. «Да, я, конечно, понимаю, что в королевском дворце все должно быть роскошно, — ответил Тито по-английски, — но все-таки… эти золотые подносы… в этом голодном мире… Разве это не чересчур?» — «Да, вы правы, — ответил принц. — Они, наверное, слишком дорогие. Но, уверяю вас, сделаны из такого прочного материала, что их использование окупится многократно». Тито произвел такое сильное впечатление на королеву, что она якобы сказала: «Если этот человек — слесарь, то тогда я не английская королева».
Вечером 30 марта «Галеб» пришвартовался в Сплите, а на следующий день Тито специальным поездом прибыл в Белград. На центральной площади Братства и Единства его, по официальным данным, встречали 200 тысяч человек.
Свое молчание о событиях в Советском Союзе Тито нарушил только во время выступления на этом митинге. Говоря об умершем Сталине, он заметил, что «именно из-за него мы пережили самый трудный период в нашей истории, из-за него мы были в одиночестве, и под его диктовку советские руководители хотели раздавить Югославию, поработить, подчинить. Я считаю, — продолжал Тито, — что он очень скоро убедился, что ошибся и что другие ошиблись… Но он со всей силой вел „холодную войну“ и руководил ею, особенно против нашей страны».
Далее Тито перешел к анализу возможного курса нового советского руководства. «Не предпримут ли они, как более молодые и темпераментные, каких-либо непродуманных шагов, не ввергнут ли, возможно, мир в войну?» — спросил он. И сам же ответил, что не верит в это. По мнению Тито, они «будут все же добиваться, чтобы как-то найти выход из того тупика, в который завела их послевоенная политика». «Мы в Югославии были бы счастливы, если бы наступил такой день, когда они признают, что допустили ошибку в отношении нашей страны, — сказал он. — Нас бы это обрадовало. Мы подождем и посмотрим»[458].
