потенций художественного мира или его деформацией,
сдвигом, нарушением, будучи созданным, делается нормой
и традицией.
Лирика Тютчева, в этом плане, явление исключитель-
ное: отличаясь разнообразием, контрастной противоречи-
востью всех красок образующей ее картины, она исключи-
тельно стабильна в своих структурных особенностях. Про-
исходят разнообразные сдвиги внутри смысловых оппози-
ций, вступает в силу сложная игра их комбинаций, но са-
ми оппозиции стабильны на всем протяжении творчества.
Это объясняет давно отмеченный исследователями пара-
докс: противоречивое разнообразие текстов Тютчева имеет
органическую тенденцию складываться в единый текст -
"лирика Тютчева".
Названная система смысловых оппозиций не принадлежит
области того, о чем Тютчев говорит в своих стихах, а
относится к гораздо более глубокому пласту: к тому, как
он видит и ощущает мир. Это как бы лексика и грамматика
его поэтической личности. В этом отличие поэзии Тютчева
от так называемой философской поэзии, хотя относить его
к последней стало уже традицией. Поэты "философской
школы" делали теоретические идеи темами и содержанием
своей лирики. Они излагали философские идеи в стихах,
которые от этого приобретали декларативный характер и
образовывали мир, замкнутый для внешних - бытовых, жи-
тейских, биографических - впечатлений. Лирика Тютчева
почти всегда инспирируется моментальным впечатлением,
острым личным переживанием. Это как бы роднит ее с имп-
рессионистической моментальностью поэзии Фета. Но Фет и
рассказывает об этих поэтических импульсах на языке ин-
дивидуальных ощущений, а Тютчев переводит их на язык
тех глубинных оппозиций, которые строят онтологию его
мира. Отсюда характерный парадокс: поэзия Тютчева, как
справедливо отмечала Л. Я. Гинзбург, отличается ""вне-
личностным" характером". Однако по текстам его лирики
можно с большой точностью проследить и историю его сер-
дечных увлечений, итинерарий его путешествий. Если поэ-
ты философской школы повествуют об абстрактных идеях на
языке абстракций, то Тютчев вечным языком говорит о
мгновенных впечатлениях, а Фет о них же - на языке
мгновений. Но между глубинным миром Тютчева и внешними
импульсами стоит уникальный посредник - тютчевское сло-
во. Оно настолько своеобразно, что должно быть предме-
том отдельного разговора. Отметим лишь особенность его
посреднической функции: поэтический мир тютчевской он-
тологии реализуется только в слове, но фактически лежит
за его пределами. Более того, он лишь с известной нап-
ряженностью актуализируется в слове. Одновременно и мир
житейских впечатлений, весь хаос бытия, "тундра крови"
(2, 73), по пронзительному выражению в одном из ранних
стихотворений, также не адекватны словарю обыденной ре-
чи. Это и определено Тютчевым как отношение "невырази-
мости", борьба с которым и создает специфику тютчевско-
го слова, героическую победу пророка над косноязычием.
1990
Существует традиция связывать тему "Silentium!" с
системой представлении немецкого романтизма (Н. Я. Бер-
ковский, Л. Я. Гинзбург и ряд других авторов). Эти наб-
людения имеют глубокое историко-литературное обоснова-
ние, и попытки оспорить их (см.: Журавлева А. И. Сти-
хотворение Тютчева "Silentium!": К проблеме "Тютчев и
Пушкин" // Замысел, труд, воплощение. М., 1977) выгля-
дят неубедительно. Однако можно бьшо бы указать и на
проявление коренной антиномии поэтического языка вооб-
ще, и на последующую традицию борьбы с косноязычием
(Фет, А. Белый, Цветаева). См. в наст. изд. статью "По-
этическое косноязычие Андрея Белого".
Тютчев и Данте.
К постановке проблемы
Воспитанник С. Е. Раича, участник его литературного
кружка, Тютчев хорошо знал итальянскую поэзию и, види-
мо, рано познакомился с творчеством Данте. Однако в его
произведениях нет прямых откликов на поэзию автора "Бо-
жественной комедии", и поэтому сама проблема "Тютчев и
Данте" может показаться надуманной. Однако более внима-
тельный взгляд, возможно, поколеблет такое представле-
ние.
Стихотворение "Уж третий год беснуются языки..." не
привлекало специального внимания исследователей. Содер-
жание его представляется слишком очевидным: поэтическая
вариация на слова манифеста Николая I1 по поводу выс-
тупления русских войск против европейских революций в
1848 г., к тому же увидевшая свет на страницах "Север-
ной пчелы", кажется не нуждающейся ни в каких специаль-
ных комментариях.
Однако некоторые аспекты этого стихотворения все же
способны привлечь наше внимание. Прежде всего, обращает
на себя взгляд жанр этого стихотворения, являющегося
единственным примером сонета в творчестве Тютчева2.
Связь смыслового ареала сонетной поэзии с итальянской
традицией была для русских поэтов начала XIX в. устой-
чивой ассоциацией. Строка Пушкина "Суровый Дант не пре-
зирал сонета" связала ее с именем Данте. Тем более это
относилось к политическому сонету, выпадавшему из поэ-
тических штампов русского "петраркизма". Но не только
жанр заставляет в связи с этим стихотворением вспомнить
имя Данте.
Стилистическая ткань стихотворения характеризуется
несколькими пластами. Прежде всего, это прямые цитаты
из манифеста. Они входят в более широкий пласт церков-
нославянской лексики, которая странным образом сочета-
ется с просторечной и вульгарной: "одурев", "вожжи".
Такое сочетание
См.: Полное собрание законов Российской империи.
СПб., 1848. Собр. 2. Т. 23. Отд. 1. С. 181-182.
2 См.: Новинская Л. П. Метрика и строфика Ф. И. Тют-
чева // Русское стихосложение XIX в.: Материалы по мет-
рике и строфике русских поэтов. М., 1979. С. 400.
ассоциировалось с "дантовским стилем" - ср. в пушкинс-
ких имитациях дантовского стиля:
...И лопал на огне печеный ростовщик.
А я: "Поведай мне: в сей казни что сокрыто?"
Или сочетания типа: "Одно стяжание имев всегда в
предмете" и "Как будто
тухлое разбилось яйцо" (III, 281; курсив мои. - Ю.
Л.). Есть, однако, в
стихотворении Тютчева и прямые реминисценции. Так,
излюбленный Данте образ птиц, чей крик сопоставляется
со смятением людских толп, реализуется в тютчевском со-
нете:
Как в стае диких птиц перед грозой
Тревожней шум, разноголосней крики).
Е come li stomei ne portan 1'ali
Nel freddo tempo a schiera larga e piena;
Cosi quel fiato li spiriti mali:
Di qua, di la, di giu, di su li mena;
E come i gru van cantando lor lai,
Faccendo in aeredi se lunga riga,
Cosi vidi venir, traendo guai,
Ombre portate da la detta briga.
("Inferno", canto V, 40-49)
И как скворцов уносят их крыла
В дни холода, густым и длинным строем,
Так эта буря кружит духов зла
Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем;
Как журавлиный клин летит на юг
С унылой песнью в высоте надгорной,
Так предо мной, стеная, несся круг
Теней, гонимых вьюгой необорной.
(Перевод М. Л. Лозинского)
Как стилизация звучит и описание европейской ситуа-
ции конца 1840-х гг.:
В раздумье тяжком князи и владыки
И держат вожжи трепетной рукой.
Это скорее напоминает обращение Данте к князьям и
правителям Италии с призывом к миру по случаю избрания
императора Генриха VII, чем харак-
Тютчев Ф. И. Лирика. М., 1966. Т. 2. С. 121.
2 Данте А. Божественная комедия. М., 1967. С. 28.
теристику русским чиновником дипломатической службы
глав государств Европы середины XIX в.
В чем же смысл этого неожиданного "дантовского" ко-
лорита в стихотворении, казалось бы столь далеком по
идеям и замыслу?
Политическая концепция Тютчева опиралась на два ми-
фа. Один из них - идея Третьего Рима - лежит на поверх-
ности и для нашей темы не имеет первостепенного значе-
ния. Но для проблемы "Россия и Запад" не меньшее значе-
ние имел второй историко-политический миф.
В 1850 г. 7 марта в "Северной пчеле" появился инте-
ресующий нас сонет, а в январе того же года во фран-
цузском журнале "Revue des Deux Mondes" - статья Тютче-
ва "La papaute et la question romaine" ("Папство и
римский вопрос"). Как и в других своих статьях, Тютчев
видел в папстве источник духа индивидуализма и квинтэс-
сенцию западной культуры с ее духовной атомарностью,
материализмом и революционностью. Католицизм - Ренес-
санс - революция - таковы для Тютчева закономерные вы-
явления западного духа. Тем более был ему близок дан-
товский миф об Империи, противостоящей папству. Идея
эта, пронизывающая "Божественную комедию", нашла энер-
гичное выражение и в трактате "Монархия", близком Тют-
чеву не только политически, но и философски. Тютчев
разделял мысль Данте о надличностном единстве, "спаян-
ном" "любовью" и образующем человечество, которое в
рамках единой империи складывается в коллективную лич-
ность, реализующую высшие потенции человека. Только в
таком коллективном бытии человек способен реализовать
заложенный в человечестве "возможный интеллект" и со-
вершить то, что "не может совершить ни отдельный чело-
век, ни семья, ни селение, ни город, но то или иное ко-
ролевство"1. Не случайно вторая часть "Монархии" начи-
нается цитатой из второго псалма, звучащей прямо как
продолжение тютчевского сонета: "Зачем мятутся народы,
и племена затевают тщетное? Восстают повелители земли,
и князья совещаются вместе против Господа и против По-
мазанника Его" (Псалтырь, 2:
1-2)2. Здесь "повелители земли и князья", у Тютчева
- "князи и владыки". Но кто же в сознании Тютчева мог
выполнить роль этой вселенской идеальной империи и ее
главы Императора, про которого, как про Августа Римско-
го, Данте мог бы сказать:
Он подарил земле такой покой,
Что Янов храм был заперт повсечасно? ("Рай". VI.
8I-82)
Роль эту Тютчев в 1850 г. предназначал России и Ни-
колаю I.
И здесь приоткрывается еще один - полемический -
смысл интересующего нас сонета. Тютчев был давним
светским знакомым П. Я. Чаадаева. Они взаимно высоко
ценили ум и широту мышления друг друга, Чаадаев читал и
распространял "мемории" - политические трактаты Тютче-
ва, посылал ему с любезной надписью свой портрет, выра-
жал в письме Шевыреву
Данте А. Малые произведения. М., 1968. С. 307. 2
Там же. С. 321.
желание выслушать мнение Хомякова о тютчевских идеях1.
Однако взгляды их напоминали противоположно направлен-
ные зеркальные отражения. Чаадаев также считал папство
основой западной идеи личности, но делал из этой пред-
посылки прямо противоположные выводы. В том, что Россия
осталась чужда и католицизму, и западной цивилизации, и
идее личной свободы, Чаадаев видел страшный историчес-
кий грех и фатальную предуказанность рабства.
Сонет Тютчева обращен к дантовской традиции. Он на-
поминает строки Данте, пронизанные гневным отрицанием
папства, продиктовавшим поэту слова (от лица апостола
Петра), принадлежащие к самым патетическим в "Божест-
венной комедии":
Тот, кто, как вор, воссел на мои престол,
На мои престол, на мои престол, который
Пуст перед сыном божиим, возвел
На кладбище моем сплошные горы
Кровавой грязи...
("Рай", XXVII. 22-26)
Острие тютчевских стихов было обращено против идей
Чаадаева. Проблема "Тютчев - Данте" сливается с пробле-
мой "Тютчев - Чаадаев" и проливает, таким образом, не-
который дополнительный свет на борьбу идей в России се-
редины XIX в.
Романтический монархизм Тютчева приводил к тому, что
политическую действительность России он видел как бы в
двойном освещении: современную реальность - глазами
трезвого и насмешливого наблюдателя, дипломата, слишком
хорошо знающего закулисную сторону правительственной
машины, чтобы питать какие-либо иллюзии; историческое
предназначение - глазами романтика, возводящего совре-
менность до степени мифа. Такое преломление позволяло
увидеть в том, что Николай I посетил Рим и молился в
соборе св. Петра, параллель к появлению в Риме Генриха
VII, на которого возлагал надежды Данте. Поэтическая
иллюзия Тютчева наложила отпечаток на его политические
сочинения этого периода.
Мировоззрение Тютчева обычно рассматривается в кон-
тексте философских идей европейского романтизма. Введе-
ние в идеологический кругозор Тютчева новых - в данном
случае дантовских - источников подводит нас к более ши-
рокой проблеме: преодоление культуры XVIII в. вызывало
актуализацию более раннего, доренессансного культурного
наследия, в частности великих идей, рожденных в эпохи,
отвергнутые "веком философов". Тютчев в контексте дан-
товской и додантовской космогонии, натурфилософских
идей средних веков - проблема, еще ждущая исследования.
Одновременно дан-товские истоки имперских идей Тютчева
бросают свет на тютчевскую традицию в "имперской теме"
молодого Мандельштама.
1983
I См.: Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. пись-
ма: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 214-215.
"Человек природы"
