Лекции.Орг


Поиск:




Повод написания. Разговор Сократа с Гермогеном. 12 страница




(45) Так говорил Антисфен.

Каллий сказал:

— Клянусь Герой, завидую твоему богатству, и особенно потому, что ни город не налагает на тебя повинностей и не распоряжается тобою, как рабом, ни люди не сердятся, если не дашь взаймы.

— Нет, клянусь Зевсом, — возразил Никерат, — не завидуй: я вернусь домой, позаимствовав у него это "ни в чем не нуждаться"24. Так уж научил меня счету Гомер:

Семь огня не видавших треножников, десять талантов Злата, да двадцать лоханей блестящих, да коней двенадцать.

И я вечно стремлюсь увеличить как можно больше свое богатство и весом и счетом; поэтому, может быть, некоторые и находят, что я слишком жаден до денег.

Тут все рассмеялись, считая, что он сказал правду.

(46) После этого кто-то сказал:

— Теперь за тобой дело, Гермоген: ты должен рассказать, кто такие твои друзья, и показать, что они сильны и заботятся о тебе: тогда видно будет, что ты имеешь право ими гордиться.

(47) — И эллины и варвары признают, что боги все знают — и настоящее и будущее; это вполне очевидно: по крайней мере, все города и все народы через оракулов вопрошают богов, что делать и чего не делать. Затем, мы верим, что они могут делать и добро и зло; это тоже ясно: по крайней мере, все молят богов отвратить дурное и даровать хорошее. (48) Так вот, эти всеведущие и всемогущие боги так дружественно расположены ко мне, что, при своем попечении, они никогда не забывают обо мне, — ни ночью, ни днем, куда бы я ни шел, что бы ни собирался делать. Благодаря своему предвидению последствий каждого дела они, посылая в виде вестников голоса, сны, вещих птиц25, указывают мне, что необходимо делать и чего не должно делать; когда я следую этим указаниям, никогда не раскаиваюсь; но бывали случаи, когда я им не верил и был наказан.

(49) Тут Сократ сказал:

— В этом нет ничего невероятного. Но мне хотелось бы вот что узнать от тебя: каким образом ты им служишь, что они так дружественны к тебе?

— Клянусь Зевсом, — отвечал Гермоген, — это очень дешево: я славлю их, ничего не тратя; из того, что они даруют, всегда часть воздаю им; насколько могу, говорю в благочестивом духе; в делах, в которых призываю их в свидетели, не лгу добровольно.

— Клянусь Зевсом, — сказал Сократ, — если к такому человеку, как ты, боги дружественно расположены, то, надо думать, и они радуются добродетели.

В таком серьезном тоне шла беседа.

(50) Но когда дело дошло до Филиппа, его спросили, что великого он находит в смехотворстве, почему им гордится.

— Как же не гордиться, — отвечал Филипп, — когда все, зная, что я шут, приглашают меня охотно, если у них дела идут хорошо, а если плохо, бегут без оглядки, из опасения, как бы им не засмеяться даже против воли?

(51) — Клянусь Зевсом, — заметил Никерат, — ты имеешь право гордиться. У меня бывает наоборот: кому из моих друзей живется хорошо, тот уходит прочь; а с кем случится несчастье, тот говорит о своем родстве и не отстает от меня.

(52) — Ну, хорошо, — сказал Хармид. — А ты, сиракузянин, чем гордишься? Наверно, мальчиком?

— Клянусь Зевсом, — отвечал он, — вовсе нет; напротив, я страшно боюсь за него: я замечаю, что некоторые замышляют коварно погубить его.

(53) Услышав это, Сократ сказал:

— О Геракл! Какую же такую обиду, думают они, нанес им твой мальчик, что они хотят убить его?

— Нет, — отвечал он, — конечно, не убить его они хотят, а уговорить спать с ними.

— А ты, по-видимому, думаешь, что если бы это случилось, то он бы погиб?

— Клянусь Зевсом, — отвечал он, — совершенно.

(54) — И сам ты, значит, — спросил Сократ, — не спишь с ним?

— Клянусь Зевсом, все ночи напролет.

— Клянусь Герой, — заметил Сократ, — большое тебе счастье, что природа дала тебе такое тело, которое одно не губит тех, кто спит с тобою. Поэтому, если не чем другим, то таким телом тебе следует гордиться.

(55) — Нет, клянусь Зевсом, — отвечал он, — не им я горжусь.

— Так чем же?

— Клянусь Зевсом, дураками: они смотрят на мой кукольный театр и дают мне хлеб.

— Так вот почему, — сказал Филипп, — намедни я слышал, как ты молился богам, чтобы они посылали везде, где ты будешь, хлеба обилие, а ума неурожай.

(56) — Ну, хорошо, — сказал Каллий. — А ты, Сократ, что можешь сказать, почему ты вправе гордиться таким бесславным искусством, которое ты назвал?

— Уговоримся сперва, — сказал Сократ, — в чем состоит дело сводника. На все мои вопросы отвечайте без замедления, чтобы нам знать все, в чем придем к соглашению. Вы тоже так думаете?

— Конечно, — отвечали они. Сказавши раз "конечно", после этого все давали ответ этим словом.

(57) — Итак, — начал Сократ, — задача хорошего сводника — сделать так, чтобы тот или та, кого он сводит, нравился тем, с кем он будет иметь дело, не правда ли?

— Конечно, — был общий ответ.

— Одно из средств нравиться не состоит ли в том, чтобы иметь идущие к лицу прическу и одежду?

— Конечно, — был общий ответ.

(58) — Не знаем ли мы того, что человек может одними и теми же глазами смотреть на кого-нибудь и дружелюбно и враждебно?

— Конечно.

— А что? Одним и тем же голосом можно говорить и скромно и дерзко?

— Конечно.

— А что? Не бывает ли так, что одни речи возбуждают вражду, другие ведут к дружбе?

— Конечно.

(59) — Так хороший сводник не будет ли из всего этого учить тому, что помогает нравиться?

— Конечно.

— А какой сводник лучше, — который может делать людей приятными одному, или который — многим?

Тут голоса разделились: одни сказали: "Очевидно, который — очень многим", а другие: "Конечно".

(60) Сократ сказал, что и относительно этого все согласны, и продолжал:

— А если бы кто мог делать так, чтобы люди нравились даже целому городу, не был ли бы он уже вполне хорошим сводником?

— Клянемся Зевсом, несомненно, — был общий ответ.

— Если бы кто мог делать такими людей, во главе которых он стоит, не был бы он вправе гордиться этим искусством и не был бы вправе получать большое вознаграждение?

(61) Когда и с этим все согласились, он продолжал:

— Таков, мне кажется, наш Антисфен.

— Мне передаешь ты, Сократ, это искусство? — сказал Антисфен.

— Да, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ, — я вижу, ты вполне изучил и родственное этому искусство.

— Какое это?

— Искусство завлечения, — отвечал Сократ.

(62) Антисфен, ужасно обидевшись, спросил:

— Какой же поступок такого рода ты знаешь за мной, Сократ?

— Знаю, — отвечал он, — что ты завлек нашего Каллия к мудрому Продику, видя, что Каллий влюблен в философию, а Продику нужны деньги; знаю, что ты завлек его к Гиппию из Элиды, у которого он научился искусству помнить, и оттого с тех пор стал еще больше влюбчивым, потому что никогда не забывает ничего прекрасного, что ни увидит. (63) Недавно и мне ты расхваливал этого проезжего из Гераклеи26 и, возбудив во мне страсть к нему, познакомил его со мною. За это, конечно, я тебе благодарен: человек он, мне кажется, в высшей степени благородный. А Эсхила из Флиунта27 разве ты мне не расхваливал, а меня ему? И не довел ли ты нас до того, что мы, влюбившись под влиянием твоих речей, бегали, как собаки, разыскивая друг друга? (64) Так, видя, что ты можешь это делать, я считаю тебя хорошим завлекателем. Кто способен узнавать, какие люди полезны друг другу, и кто может возбуждать в них взаимную страсть, тот мог бы, мне кажется, и город склонять к дружбе, и браки устраивать подходящие: он был бы дорогим приобретением и для городов, и для друзей, и для союзников. А ты рассердился, как будто я обругал тебя, назвав тебя хорошим завлекателем.

— Теперь нет, клянусь Зевсом, — сказал Антисфен. — Если я действительно обладаю такой способностью, то душа у меня уж совсем набита будет богатством.

Так завершился этот круг бесед.

 

Глава 5

 

[Спор о красоте между Критобулом и Сократом]

 

(1) Каллий сказал:

— А ты, Критобул, не хочешь вступить в состязание с Сократом о красоте?

— Клянусь Зевсом, не хочет, — заметил Сократ, — может быть, он видит, что сводник в почете у судей.

(2) — А все-таки, — возразил Критобул, — я не уклоняюсь. Докажи, если у тебя есть какие мудрые доводы, что ты красивее меня. Только, — прибавил он, — пускай он лампу поближе пододвинет.

— Так вот, — начал Сократ, — прежде всего я призываю тебя к допросу по поводу нашего дела: отвечай!

— А ты спрашивай!

(3) — Только ли в человеке, по-твоему мнению, есть красота, или еще в чем-нибудь другом?

— Клянусь Зевсом, — отвечал он, — по-моему, она есть и в лошади, и в быке, и во многих неодушевленных предметах. Я знаю, например, что и щит бывает прекрасен, и меч, и копье.

(4) — Как же возможно, — спросил Сократ, — что эти предметы, нисколько не похожие один на другой, все прекрасны?

— Клянусь Зевсом, — отвечал Критобул, — если они сделаны хорошо для тех работ, ради которых мы их приобретаем, или если они по природе своей хороши для наших нужд, то и они прекрасны.

(5) — Знаешь ли ты, — спросил Сократ, — для чего нам нужны глаза?

— Понятно, — отвечал он, — для того, чтобы видеть.

— В таком случае мои глаза, пожалуй, будут прекраснее твоих.

— Почему же?

— Потому что твои видят только прямо, а мои вкось, так как они навыкате.

— Судя по твоим словам, — сказал Критобул, — у рака глаза лучше, чем у всех животных?

— Несомненно, — отвечал Сократ, — потому что в отношении силы зрения у него от природы превосходные глаза.

(6) — Ну, хорошо, — сказал Критобул, — а нос у кого красивее, — у тебя или у меня?

— Думаю, у меня, — отвечал Сократ, — если только боги дали нам нос для обоняния: у тебя ноздри смотрят в землю, а у меня они открыты вверх, так что воспринимают запах со всех сторон.

— А приплюснутый нос чем красивее прямого?

— Тем, что он не служит преградой зрению, а дозволяет глазам сразу видеть, что хотят; а высокий нос, точно издеваясь, разделяет глаза барьером.

(7) — Что касается рта, — сказал Критобул, — то я уступаю: если он создан, чтобы откусывать, то ты откусишь гораздо больше, чем я. А что у тебя губы толстые, не думаешь ли ты, что поэтому и поцелуй твой нежнее?

— Судя по твоим словам, — сказал Сократ, — можно подумать, что у меня рот безобразнее чем даже у осла. А того не считаешь ты доказательством большей моей красоты, что и Наяды1, богини, рождают Силенов2, скорее похожих на меня, чем на тебя?

(8) — Больше я не могу тебе возражать, — сказал Критобул. — Пускай они3, — прибавил он, — кладут камешки, чтобы скорее мне узнать, какому наказанию или штрафу следует мне подвергнуться. Только пусть они кладут их тайно: боюсь я, как бы твое и Антисфеново богатство меня не одолело4.

(9) Тут девушка и мальчик стали тайно по очереди класть камешки. Тем временем Сократ, из опасения, что судьи могут быть введены в обман, хлопотал, чтобы лампу поднесли уже к Критобулу и чтобы наградой победителю от судей были не ленты5, а поцелуи. (10) Когда камешки высыпали и они все оказались в пользу Критобула, Сократ воскликнул:

— Ай, ай, ай! Твое серебро, Критобул, не похоже на Каллиево. Каллиево делает людей справедливее, а твое, как и у большинства людей, имеет свойство совращать судей и в суде и в состязаниях.

 

Глава 6

 

[Разговор Сократа с Гермогеном и сиракузянина с Сократом]

 

(1) После этого одни из гостей требовали, чтобы Критобул получал победные поцелуи, другие советовали ему попросить позволения на это у хозяина1, иные шутили. А Гермоген и тут молчал2. Тогда Сократ, назвав его по имени, сказал:

— Можешь ли ты, Гермоген, сказать нам, что такое "скандалить в пьяном виде"3?

Гермоген отвечал:

— Если ты спрашиваешь, что это, я не знаю; но свое мнение могу высказать.

— Хорошо, — отвечал Сократ, — скажи нам это.

(2) — Так вот, за вином делать неприятность гостям — это, по-моему, и есть скандалить в пьяном виде.

— Понимаешь ли ты, что и ты делаешь нам неприятность своим молчанием?

— Даже когда вы говорите?

— Нет, когда перестаем.

— Так неужели ты не замечаешь, что между вашими речами волоса даже не всунешь, не то что слова?

(3) — Каллий, — сказал Сократ, — можешь ли ты помочь человеку, которого приперли к стене4?

— Да, — отвечал он, — когда раздаются звуки флейты, мы совершенно молчим5.

— Уж не хотите ли вы, — сказал Гермоген, — чтобы я разговаривал с вами под звуки флейты6, вроде того, как актер Никострат7 декламировал тетраметры?

(4) — Ради богов, Гермоген, — сказал Сократ, — так и делай8. Как песня под звуки флейты приятнее, так и твои речи будут хоть сколько-нибудь приятнее от звуков, особенно если ты, как флейтистка9, будешь сопровождать слова жестами.

(5) — Так когда наш Антисфен во время пирушки будет кого-нибудь опровергать, — сказал Каллий, — какая будет мелодия10?

— Для того, кого опровергают, — заметил Антисфен, — подходящей мелодией, думаю, был бы свист.

(6) Между тем сиракузянин, увидев, что во время таких разговоров гости не обращают внимания на его представления, а забавляются между собою, сердился на Сократа и сказал ему:

— Сократ, это тебя прозывают мыслильщиком11?

— Так это почетнее, — отвечал Сократ, — чем если бы меня звали не мыслящим.

— Да, если бы не считали тебя мыслильщиком о небесных светилах12.

(7) — Знаешь ли ты, — спросил Сократ, — что-нибудь небеснее богов?

— Нет, клянусь Зевсом, — отвечал он, — но про тебя говорят, что ты не ими занят, а вещами самыми неполезными.

— Так и в этом случае окажется, что я занят богами: они посылают с неба полезный дождь, с неба даруют свет. А если моя шутка холодна13, то в этом ты виноват, потому что пристаешь ко мне.

(8) — Оставь это, — продолжал тот, — а скажи-ка мне, скольким блошиным ногам равно расстояние, отделяющее тебя от меня14: говорят, в этом состоит твое землемерие.

Тут Антисфен сказал:

— Ты, Филипп, мастер делать сравнения: как ты думаешь, не похож ли этот молодчик на любителя ругаться?

— Да, клянусь Зевсом, и на многих других, — сказал Филипп.

(9) — Все-таки, — сказал Сократ, — ты не сравнивай его ни с кем, а то и ты будешь похож на ругателя.

— Нет, если я сравниваю с людьми, которых все считают прекрасными и наилучшими, то меня можно сравнить скорее с хвалителем, чем с ругателем.

— Именно сейчас ты похож на ругателя, раз говоришь, что все лучше его15.

(10) — А хочешь, я буду сравнивать его с худшими?

— Не надо и с худшими.

— А с кем?

— Не сравнивай его ни с кем ни в чем.

— А если я буду молчать, не знаю, как же мне делать, что полагается за обедом.

— Очень просто: если не будешь говорить, чего не следует, — сказал Сократ.

Так был погашен этот скандал.

 

Глава 7

 

[Продолжение пира и предложение Сократа сиракузянину]

 

(1) После этого одни из гостей высказывали желание, чтобы он приводил сравнения1, а другие были против. Поднялся шум, и Сократ опять взял слово.

— Раз мы все хотим говорить, так не лучше ли всего теперь нам и запеть хором?

После этих слов он сейчас же начал песню. (2) Когда они кончили пение, для танцовщицы принесли гончарный круг, на котором она должна была выделывать свои фокусы.

Тут Сократ сказал:

— Сиракузянин, пожалуй, я и в самом деле, как ты говоришь, мыслильщик: вот, например, сейчас я смотрю, как бы этому мальчику твоему и этой девушке было полегче, а нам бы побольше получать удовольствия, глядя на них; уверен, что и ты этого хочешь. (3) Так вот, мне кажется, кувыркаться между мечами — представление опасное, совершенно не подходящее к пиру. Да и вертеться на круге и в то же время писать и читать — искусство, конечно, изумительное, но какое удовольствие оно может доставить, я даже и этого не могу понять. Точно так же смотреть на красивых цветущих юношей, когда они сгибаются всем телом на манер колеса, нисколько не более приятно, чем когда они находятся в спокойном положении. (4) В самом деле, совсем не редкость встречать удивительные явления, если кому это нужно: вот, например, находящиеся здесь вещи могут возбуждать удивление: почему это лампа, оттого что имеет блестящее пламя, дает свет, а медный сосуд, хоть и блестящий, света не производит, а другие предметы, видимые в нем, отражает? Или почему масло, хоть оно и жидкость, усиливает пламя, а вода потому, что она жидкость, гасит огонь? (5) Однако и такие разговоры направляют нас не туда, куда вино. Но вот если бы они под аккомпанемент флейты стали танцами изображать такие положения, в которых рисуют Харит, Гор2 и Нимф, то, я думаю, и им было бы легче, и наш пир был бы гораздо приятнее.

— Клянусь Зевсом, ты прав, Сократ, — отвечал сиракузянин, — я устрою представление, которое вам доставит удовольствие.

 

Глава 8

 

[Рассуждение Сократа об Эроте и о превосходстве любви духовной]

 

(1) Сиракузянин вышел, сопровождаемый одобрением, а Сократ опять завел новый разговор.

— Не следует ли нам, друзья, — сказал он, — вспомнить о великом боге, пребывающем у нас, который по времени ровесник вечносущим богам, а по виду всех моложе, который своим величием объемлет весь мир, а в душе человека помещается, — об Эроте1, тем более, что все мы — почитатели его? (2) Я с своей стороны не могу указать времени, когда бы я не был в кого-нибудь влюблен; наш Хармид2, как мне известно, имеет много влюбленных в него, а к некоторым он и сам чувствует страсть; Критобул, хоть еще и зажигает души любовью, уже сам испытывает страсть к другим. (3) Да и Никерат, как я слышал, влюблен в свою жену, которая сама влюблена в него3. Про Гермогена кому из нас не известно, что он изнывает от любви к высокой нравственности, в чем бы она ни заключалась? Разве вы не видите, как серьезны у него брови, недвижим взор, умеренны речи, мягок голос, как светел весь его нрав? И, пользуясь дружбой высокочтимых богов, он не смотрит свысока на нас, людей! А ты, Антисфен, один ни в кого не влюблен?

(4) — Клянусь богами, — отвечал Антисфен, — очень даже — в тебя!

Сократ шутливо, как бы заигрывая, сказал:

— Нет, теперь, в такое время, не приставай ко мне: ты видишь, я другим занят.

(5) Антисфен отвечал:

— Как откровенно ты, сводник себя самого, всегда поступаешь в таких случаях! То ссылаешься на голос бога4, чтобы не разговаривать со мною, то у тебя есть какое-то другое дело!

(6) — Ради богов, Антисфен, — сказал Сократ, — только не бей меня5; а твой тяжелый характер во всем остальном я переношу и буду переносить по-дружески. Однако будем скрывать от других твою любовь, тем более, что она — любовь не к душе моей, а к красоте. (7) А что ты, Каллий, влюблен в Автолика, весь город это знает, да и многие, думаю, из приезжих. Причина этого та, что оба вы — дети славных отцов и сами — люди видные. (8) Я всегда был в восторге от тебя, а теперь еще гораздо больше, потому что вижу, что предмет твоей любви — не утопающий в неге, не расслабленный ничегонеделаньем, но всем показывающий силу, выносливость, мужество и самообладание6. А страсть к таким людям служит показателем натуры влюбленного. (9) Одна ли Афродита, или две, — небесная и всенародная, — не знаю7: ведь и Зевс, по общему признанию один и тот же, имеет много прозваний8; но что отдельно для той и другой воздвигнуты алтари и храмы и приносятся жертвы, — для всенародной менее чистые, для небесной более чистые, — это знаю. (10) Можно предположить, что и любовь к телу насылает всенародная, а к душе, к дружбе, к благородным подвигам — небесная. Этой любовью, мне кажется, одержим и ты, Каллий. (11) Так сужу я на основании высоких достоинств твоего любимца, а также по тому, что, как вижу, ты приглашаешь отца его на свои свидания с ним: конечно, у благородно любящего нет никаких таких тайн от отца.

(12) — Клянусь Герой, — заметил Гермоген, — многое в тебе, Сократ, приводит меня в восторг, между прочим и то, что теперь ты, говоря комплименты Каллию, в то же время учишь его, каким ему следует быть.

— Да, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ, — а чтобы доставить ему еще больше радости, я хочу доказать ему, что любовь к душе и гораздо выше любви к телу. (13) В самом деле, что без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности, это мы все знаем. А кто восхищается духовной стороной, у тех дружба называется приятной и добровольной потребностью; напротив, кто чувствует вожделение к телу, из тех многие бранят и ненавидят нрав своих любимцев; (14) если же и полюбят и тело и душу, то цвет юности скоро, конечно, отцветает; а когда он исчезнет, необходимо должна с ним увянуть и дружба; напротив, душа все время, пока шествует по пути большей разумности, становится все более достойной любви. (15) Далее, при пользовании внешностью бывает и некоторое пресыщение, так что по отношению к любимому мальчику необходимо происходит то же, что по отношению к кушаньям при насыщении; а любовь к душе по своей чистоте не так скоро насыщается, однако по этой причине она не бывает менее приятной; нет, тут явно исполняется молитва, в которой мы просим богиню даровать нам приятные и слова и дела. (16) И действительно, что восхищается любимцем и любит его душа, цветущая изящной внешностью и нравом скромным и благородным, которая способна уже среди сверстников первенствовать и отличается любезностью, — это не нуждается в доказательстве; а что такой любящий естественно должен пользоваться взаимной любовью и со стороны мальчика, я и это докажу. (17) Так, прежде всего, кто может ненавидеть человека, который, как ему известно, считает его высоконравственным? Который, как он видит, о нравственности мальчика заботится больше, чем о своем собственном удовольствии? Если, сверх того, он верит, что дружба с его стороны не уменьшится, когда его юность пройдет или когда он от болезни потеряет красоту? (18) А если люди взаимно любят друг друга, разве не станут они смотреть один на другого с удовольствием, разговаривать с благожелательностью, оказывать доверие друг другу, заботиться друг о друге, вместе радоваться при счастливых обстоятельствах, вместе горевать, если постигнет какая неудача, радостно проводить время, когда они находятся вместе и здоровы, а если кто заболеет, находиться при нем еще более неотлучно, в отсутствии заботиться друг о друге еще более, чем когда оба присутствуют? Все это разве не приятно? Благодаря таким поступкам они любят эту дружбу и доживают до старости с нею. (19) А того, кто привязан только к телу, за что станет любить мальчик? За то, что он себе берет, что ему хочется, а мальчику оставляет стыд и срам? Или за то, что, стремясь добиться от мальчика цели своих желаний, он старательно удаляет от него близких людей? (20) Да и за то даже, что он действует на него не насилием, а убеждением, даже и за это он заслуживает скорее ненависти: ведь, кто действует насилием, выставляет себя в дурном свете, а кто действует убеждением, развращает душу убеждаемого. (21) Но даже и тот, кто за деньги продает свою красоту, за что будет любить покупателя больше, чем торговец на рынке? Конечно, и за то, что он, цветущий, имеет дело с отцветшим, красивый — с уже некрасивым, с влюбленным — не влюбленный, и за это он не будет любить его. И действительно, мальчик не делит с мужчиной, как женщина, наслаждения любви, а трезво смотрит на опьяненного страстью. (22) Поэтому нисколько не удивительно, что в нем появляется даже презрение к влюбленному. Если присмотреться, то найдешь, что от тех, кого любят за его нравственные достоинства, не исходит никакого зла, а от бесстыдной связи бывает много преступлений.

(23) Теперь я покажу, что для человека, любящего тело больше души, эта связь и унизительна. Кто учит говорить и поступать, как должно, имеет право пользоваться уважением, как Хирон и Финик со стороны Ахилла9; а вожделеющий тела, конечно, будет ходить около него, как нищий: да, он всегда следует за ним, просит милостыню, всегда ему нужен еще или поцелуй или другое какое прикосновение. (24) Не удивляйтесь, что я выражаюсь слишком грубо: вино побуждает меня, и всегдашний мой сожитель Эрот подгоняет меня, чтобы я говорил откровенно против враждебного ему Эрота. (25) И в самом деле, человек, обращающий внимание только на наружность, мне кажется, похож на арендатора земельного участка: он заботится не о том, чтобы возвысить его ценность, а о том, чтобы самому собрать с него как можно больший урожай. А кто жаждет дружбы, скорее похож на собственника имения: он отовсюду приносит, что может, и возвышает ценность своего любимца. (26) То же бывает и с любимцами: мальчик, знающий, что, отдавая свою наружность, он будет властвовать над влюбленным, естественно, будет относиться ко всему остальному без внимания. Напротив, кто понимает, что, не будучи нравственным, он не удержит дружбу, тот должен более заботиться о добродетели. (27) Величайшее счастье для того, кто желает из любимого мальчика сделать себе хорошего друга, это то, что ему и самому необходимо стремиться к добродетели. И действительно, если он сам поступает дурно, не может он близкого ему человека сделать хорошим, и, если он являет собою пример бесстыдства и неумеренности, не может он своему любимцу внушить умеренность и стыд. (28) Я хочу показать тебе, Каллий, также и на основании примеров из мифологии, что не только люди, но и боги и герои любовь к душе ставят выше, чем наслаждение телом. (29) Зевс, например, влюбляясь в прелести смертных женщин, после сочетания с ними оставлял их смертными; а в ком он восторгался добродетелями души, тех делал бессмертными; к числу их принадлежат Геракл и Диоскуры10, да и другие, как говорят. (30) Я тоже утверждаю, что и Ганимеда11 Зевс унес на Олимп не ради тела, но ради души. В пользу этого говорит и его имя: у Гомера есть выражение:

gavnutai dev tЖ ajkouvwn.

Это значит: "радуйся слушая". А где-то в другом месте есть такое выражение:

pukina; fresi; mhvdea eijdwv"12.

Это имеет смысл: "зная в уме мудрые мысли". Как видно из этих двух мест, Ганимед получил почет среди богов не потому, что был назван "радующий телом", но "радующий мыслями"13. (31) Затем, Никерат, и Ахилл, как говорит Гомер, славно отомстил за смерть Патрокла, считая его не предметом страсти, а другом. Равным образом, Орест, Пилад, Тесей, Пирифой14 и многие другие доблестнейшие полубоги, по словам поэтов, совершили сообща такие великие и славные подвиги не потому, что спали вместе, а потому, что высоко ценили друг друга. (32) А что? Не окажется ли, что и теперь все славные деяния совершают ради хвалы люди, готовые трудиться и подвергаться опасностям, более, чем люди, привыкшие предпочитать удовольствие славе? Правда, Павсаний15, влюбленный в поэта Агафона, говорит в защиту погрязших в невоздержании, что и войско из влюбленных и любимых было бы очень сильно, потому что, сказал он, по его мнению, они больше всех стыдились бы покидать друг друга. (33) Странное мнение, будто люди, привыкшие относиться равнодушно к осуждению и быть бесстыдными друг перед другом, будут больше всех стыдиться какого-либо позорного поступка! (34) В доказательство он приводит то, что также фиванцы и элейцы держатся этого мнения: по крайней мере, хотя любимые мальчики и спят с ними, они ставят их около себя во время сражения. Однако это — совершенно не подходящее доказательство. У них это законно, а у нас предосудительно. Мне кажется, люди, ставящие их около себя, как будто не надеются, что любимцы, находясь отдельно, будут совершать геройские подвиги. (35) Спартанцы, напротив, убежденные, что человек, хоть только вожделеющий тела, не способен уже ни на какой благородный подвиг, делают из своих любимцев таких героев, что даже если они стоят в строю с чужеземцами, не в одном ряду с любящим, все-таки стыдятся покидать товарищей: они признают богиней не Бесстыдство, а Стыдливость16. (36) Мне кажется, мы все можем прийти к одному мнению о предмете моей речи, если рассмотрим вопрос так: при какой любви можно скорее доверить мальчику деньги или детей, либо оказывать ему благодеяния? Я со своей стороны думаю, что даже тот самый, кто пользуется наружностью любимца, скорее доверил бы все это достойному любви по душе. (37) А ты, Каллий, думается мне, должен быть благодарен богам за то, что они внушили тебе любовь к Автолику. Что он честолюбив, это вполне очевидно, коль скоро он готов переносить много трудов, много мук для того, чтобы глашатай объявил его победителем в панкратии. (38) А если он мечтает не только быть украшением себе и отцу, но получить возможность, благодаря своим высоким достоинствам мужа, делать добро друзьям, возвеличить отечество, воздвигая трофеи по поводу побед над врагами, и благодаря этому стать известным и славным среди эллинов и варваров, то неужели ты думаешь, что он тому самому, в ком видит лучшего помощника в этом, не станет оказывать величайшее уважение? (39) Таким образом, если хочешь ему нравиться, надо смотреть, какого рода знания дали Фемистоклу возможность освободить Элладу; смотреть, какого рода сведения доставили Периклу славу лучшего советника отечеству; надо исследовать также, какие философские размышления помогли Солону дать такие превосходные законы нашему городу; надо доискаться, наконец, какие упражнения позволяют спартанцам считаться лучшими военачальниками; ты — их проксен17, и у тебя всегда останавливаются лучшие из них. (40) Поэтому город скоро доверил бы тебе руководство своими делами, если ты хочешь; будь в том уверен. У тебя есть все для этого: ты — знатного рода, ты — жрец богов эрехтеевых18, которые вместе с Иакхом ополчились на варваров, и теперь на празднике ты более, чем кто-либо из твоих предков, кажешься достойным священного сана; на вид ты красивее всех в городе; у тебя достаточно сил переносить труды. (41) Если вам кажется, что я говорю слишком серьезно для беседы за вином, не удивляйтесь и этому: я, наравне с другими гражданами, всегда влюблен в людей, одаренных от природы хорошими задатками и считающих для себя честью стремление к добродетели.





Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2016-11-23; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 298 | Нарушение авторских прав


Поиск на сайте:

Лучшие изречения:

Свобода ничего не стоит, если она не включает в себя свободу ошибаться. © Махатма Ганди
==> читать все изречения...

626 - | 570 -


© 2015-2024 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.008 с.