Вы не прислали нам черную маску, — ответила я.
Оранжево-желтые глаза обернулись ко мне, из мохнатой глотки вырвался звук, средний между рычаньем и мурлыканьем. От него у меня волосы на шее встали дыбом.
Ты умрешь!
Соледад, совет вампиров помешан на правилах. Нельзя нас убивать, раз вы прислали нам только белые маски. Честная игра и прочее в этом роде.
Я не очень хорошо умею понимать мимику даже знакомых оборотней в звериной форме, но она, кажется, испугалась.
Если ты нас убьешь, остальные тебя загонят и убьют, Анита. Закон вампиров запрещает убивать арлекинов.
Я вас убью не как слуга-человек Жан-Клода, я убью твою госпожу как федеральный маршал и официальный ликвидатор вампиров.
Я знаю ваши законы, Анита. У тебя нет на нас ордеров.
У меня два ордера на двух вампиров, которые чертовски похожи на Мерсию и твою госпожу.
И снова испуганная искра у нее в глазах. Кажется, научилась я читать по мохнатым лицам — очко в мою пользу.
В ордерах — имена членов церкви! — прорычала Соледад.
Ордер формулируется достаточно широко, Соледад. Там сказано, что я могу убить вампира, ответственного за смерть жертвы, и могу, по своему усмотрению, убивать любого, кто этой смерти содействовал. Также мне позволено убивать всякого, кто препятствует мне в выполнении этого моего долга. — Я глянула в красивое странной красотой лицо-морду. — То есть тебя.
Олаф появился рядом с Эдуардом, держа в руке банку ВД-40 и факел, сделанный из тряпки, намотанной на ручку от швабры. От всего этого шел острый маслянистый запах. Олаф своим густым голосом объявил:
Я шел за горючим к машине, но чулан уборщицы оказался ближе.
Я чуть не спросила, что такое «горючее», но, может, и хорошо, что не спросила. Хотя то, что в машине, могло быть быстрее, чем то, что мы сейчас собирались к ней применить.
Олаф дал Эдуарду зажечь факел — наверное, пропитал чем-то заранее, потому что занялось прозрачным ярким пламенем.
Клодия велела тем, кто стоял дальше, расчистить место — охранники раздались как занавес, оставив Соледад открытой, и образовали две цепи — одна стоит на коленях, другая в полный рост. Эдуард встал с ними.
В сердце или в голову! — крикнула Клодия.
Соледад прыгнула — не в сторону двойной цепи, где были двери и свобода, не в сторону расстрельного взвода, а туда, где цепь была реже — в коридор.
Все стволы грохнули одновременно — и взлетевшая лента золота с серебром свалилась кучей на пол. Она умела заживлять раны от пуль, но изначально раны получались настоящими. В нее продолжали стрелять, и под конец она дергалась, но не пыталась снова встать.
Олаф повернулся так, чтобы я увидела у него сзади на поясе пистолет.
Прикрой меня.
Я все ждала, что начнет чувствоваться рана, но меня продолжал нести адреналин. Потом мне это отольется, но пока что все хорошо.
Охватив ладонью рукоять, я извлекла пистолет из внутренней брючной кобуры. У Олафа я ожидала увидеть что-то большое, но это был хеклер-коховский «ю-эс-пи компакт». Я на такой поглядывала перед тем, как все-таки выбрала «Кар». Взяв его двуручным хватом, я нацелилась в упавшую тигрицу.
Готова, — доложила я.
Олаф с факелом и банкой-спринцовкой растопки скользнул в круг. Я не скользила, шла шагом, но была рядом с ним, когда он оказался возле тигрицы. Была рядом с ним, когда он сбрызнул горючим ее растерзанное лицо и грудь. Вдруг возникший нефтяной запах мешал дышать. Тигрица среагировала на жидкость или на запах, попытавшись нас ударить — я выстрелила ей в морду. Пистолет в моих руках подпрыгнул стволом к потолку, и я не сразу смогла навести на нее снова.
Что за хрень? — спросила я.
Он ткнул факелом в сделанную мною рану, и тигрица завопила. Ударил удушливый и горький запах жженого волоса, забивающий запах растопки — Олаф поджег тигрицу, залил ее густой маслянистой жидкостью и поджег. Она была слишком сильно еще ранена, чтобы сделать что-то всерьез, но могла еще вопить и дергаться — похоже, ей было больно. Она переставала двигаться, и запах горелой шерсти сменялся запахом горелого мяса и нефти. Но долго, очень долго еще слышались высокие, раздирающе слух стоны.
Эдуард встал рядом со мной, целясь из пистолета. Мы трое стояли и смотрели, как по частям умирает Соледад. И когда она перестала не только двигаться, но и стонать, я сказала:
