Вот акцент у него совершенно неопределимый. Когда он говорит своим нормальным голосом. Но как по-южному тянет гласные «старина Тед»…
Я не говорила, что мне нужна помощь.
Зачем тогда ты звонишь?
Разве не могу я позвонить просто потрепаться?
Он засмеялся, и смех показался мне почему-то знакомым. Потом я поняла, что это — эхо того смеха, которым смеялся Питер — или наоборот, то было эхо от смеха Эдуарда. Генетически у них ничего общего нет, так откуда же это? Наверное, подражание.
Ты никогда бы не позвонила просто потрепаться, Анита. Не те у нас с тобой отношения. — Он снова засмеялся, повторяя вполголоса: «Просто потрепаться». Будто ему было так смешно, что и слов не найти.
Твое снисходительное отношение мне не нужно, спасибо.
Я злилась, а права злиться у меня не было. Я позвонила ему, и на себя теперь злилась. Сильно уже жалела, что позвонила — по очень многим причинам.
Что случилось? — спросил он, не обращая внимания на оскорбления.
Он слишком хорошо меня знал, чтобы реагировать на мелкую вспышку.
Открыла я рот, закрыла, потом сказала:
Думаю, с чего начать.
С опасности, — ответил он.
Вот это Эдуард. Не «с начала», а «с опасности».
Я звоню с просьбой о помощи, но помощь у меня уже некоторая есть. Не ты, но и не кучка любителей.
Я говорила честно. Крысолюды почти все — отставные военные, отставные полицейские или завязавшие уголовники. И от некоторых гиенолаков — то же ощущение профессионализма. Есть у меня помощь, не надо было Эдуарду звонить.
Говоришь так, будто пытаешься себя уболтать меня ни о чем не просить.
И в его голосе слышалось любопытство. Любопытство, но никак не тревога.
Пытаюсь.
Почему?
Потому что к телефону подошел Питер.
Резкий вдох.
Питер, повесь трубку, — сказал Эдуард.
Если Анита в беде, я хочу знать, в чем дело.
Повесь трубку, — повторил Эдуард. — И не заставляй меня говорить еще раз.
— Но…
Без но.
Щелчок.
Ну, — начала я.
Подожди.
Я сидела и молчала, гадая, чего мы ждем. Наконец Эдуард сказал:
Он отключился.
Он часто слушает телефонные разговоры?
Нет.
Откуда ты знаешь?
Я знаю… — Он остановился и поправился: — Я думаю, что он этого не делает. Просто ты — особый случай. Он сейчас живет в бывшей комнате Донны. Я разрешил ему оставить у себя телефон, если будет себя хорошо вести. Так что я с ним поговорю.
Если он в прежней комнате Донны, где же спите вы? То есть, это, конечно, не мое дело, — добавила я.
Сделали в доме главную спальню.
Ты переехал к ним?
Типа того.
И продал свой дом? — спросила я.
Нет.
Понятно. Бэтмен не продаст пещеру летучих мышей.
Нечто в этом роде.
Но голос его, который вначале звучал более-менее дружелюбно, сейчас дружелюбным не был. Он был пустым; со мной говорил Эдуард периода до знакомства с Донной. Пусть он сейчас говорил о семейных радостях и воспитании подростков, но я не видала более хладнокровного убийцы. И эта его личность никуда не делась. Вряд ли укладывалась у меня в голове мысль, как он смотрит на Бекки, занимающуюся балетом, или сидит с другими родителями, ожидающими своих крошек в пачках.
Умела бы я врать как следует, сейчас бы сочинила что-нибудь и повесила трубку.
Почему? — спросил он тем же пустым голосом.
Потому что, когда на звонок ответил Питер, до меня дошло, что развлечения и игры кончились. Если тебя убьют, они снова потеряют отца. И мне не хочется объяснять его потерю Питеру, Донне или Бекки.
Особенно Питеру, — заметил он.
Ага.
Поскольку врать мне ты не умеешь, Анита, то просто расскажи.
Его голос стал чуть теплее, в нем слышалось чувство. Эдуард ко мне относился хорошо, мы были друзьями. Ему не хватало меня, когда меня не было, а мне — его, но всегда имелся маленький вопрос: что, если как-нибудь мы с ним окажемся по разные стороны одной проблемы, и придется нам в конце концов выяснить, кто же из нас сильнее? Я надеялась, что не настанет такой день, потому что теперь для меня здесь победы нет. Живыми мы будем или мертвыми, но для нас обоих это будет поражением.
