Ясно, что актеры в панике пытаются найти Фаину Раневскую.
Зрители в недоумении, оно нарастает, это уже растерянность. Раздаются шепотки. Те, кто хорошо знал Раневскую, в ужасе думают о самом плохом: Раневской стало плохо, она упала, потеряла сознание… Потому что ни в каком ином случае она не может не выйти на сцену! Одна, две, три томительные минуты.
…Наконец радостный актер входит на сцену и объявляет, что миссис Сэвидж идет. За ним входит доктор и повторяет эти слова почти торжественно. За доктором – его помощница, и она тоже, не в силах скрыть радость, говорит не своим партнерам, а практически залу, что миссис Сэвидж идет.
Раневская появилась на сцене с глазами, мокрыми от слез. И хотя в данной ситуации заплаканное лицо миссис Сэвидж было как бы даже к месту (ее же дети хотят оставить в психушке), все в зале поняли, что слезы – самые настоящие, и они по иной, неведомой причине.
Но дальше спектакль пошел на каком‑то необыкновенном подъеме. Актеры играли с небывалым воодушевлением, сама Раневская играла просто блестяще, действо на сцене то и дело прерывали аплодисменты, куда чаще обычного. В конце спектакля Раневская, которой зрители устроили настоящую овацию, принимала цветы, благодаря зрителей своей слегка смущенной, но счастливой улыбкой. Все обошлось.
Но что же случилось?
Техническая неисправность. Обычная поломка, где‑то там проводок переломался‑отвалился. Но в своей гримерной Раневская не могла слышать трансляцию спектакля со сцены. Она заволновалась – в чем дело, почему не начинается спектакль, что случилось?
И вдруг трансляция восстанавливается и Фаина Раневская слышит в динамике голос помощника режиссера, который спокойным голосом сообщает ей, что вот сейчас, в это мгновение она должна появиться на сцене!
Фаина Раневская вскочила в ужасе. Ее гримерная – на втором этаже, нужно спуститься по крутой лестнице, два пролета, а еще длинный коридор.
Она бежала что было сил и не могла сама поверить в то, что случилось: она приезжает всегда минимум за два часа до начала спектакля, она готовится к выходу на сцену за час до этого момента – и вот, опоздать на выход! Ей, для которой действо на сцене – превыше всего в такие минуты.
И слезы сами текли из ее глаз – она плакала от своей собственной беспомощности уже что‑то изменить.
Заметим, что опоздание выхода актера на сцену не такой уж и редкий случай в театре. Всякое бывало. Но у Фаины Раневской это случилось первый и последний раз.
После этого случая она никогда не ждала в гримерной своего выхода – она была за кулисами от самого начала спектакля.
Пазл 3. «Я извинилась»
Фаина Раневская очень реально оценивала то «искусство», которое в массе своей захлестнуло театры и в особенности кино. Нет, она никогда не обвиняла самих актеров в том, что они играют в них роли преданных коммунистов, яростных агитаторов за светлое будущее и прочих… Для нее главное было – как играют. Однажды, когда ее саму обвинили в том, что, дескать, играла в спектаклях, прославляющих Сталина, она ответила: «Мы все (актеры) были уверены, что им, публике, это нужно. Мы видели их воодушевленные лица, мы видели блеск в глазах. Мы работали. Мы просто работали…»
Но она никогда не скрывала своего мнения о пустых, пропагандистских картинах, спектаклях. Конечно, она не стремилась стать этаким критиком, раздающим свои скороспелые рецензии направо и налево, но если ее спрашивали – она отвечала всегда искренне.
И вот что однажды приключилось.
Еще в тридцатые годы жена одного красного командира, который служил где‑то на Дальнем Востоке, вдруг бросила клич: «Девушки – на Дальний Восток!» Скучно ей там одной стало, что ли. Не будем гадать, скорее всего, она исполняла обыкновенное партийное поручение: Дальний Восток в действительности требовал людских ресурсов, а кто ж туда добровольно поедет? Вот и родилось немыслимое по своим масштабам движение, которое уверенно направляла в нужное русло партийная верхушка. Народ двинулся на Дальний Восток – а за ним двинулись и театры: ведь нужно же было как‑то развлекать всю ту публику. И сама Фаина Раневская с дрожью в теле вспоминала не одни гастроли Театра Красной Армии на край света…
И вот перед самой войной, в 1939 году, на экран выходит кинокомедия «Девушка с характером». Кратко напомним сюжет картины. Действие происходит опять же на Дальнем Востоке, на какой‑то там звероводческой ферме. Юная девушка пытается противостоять руководителю хозяйства, бестолковому, злобному бюрократу, не способному ни на что, развалившему все зверохозяйство, которое в прошлые времена было процветающим. И едет искать правду – конечно же, в Москву. По пути она ловко скручивает вражеского диверсанта, попадает в целый ряд иных ситуаций, с честью из них выходит, в кого‑то там влюбляется. Денег на билет у нее, конечно же, не было – ничего, она быстренько устраивается работать в вагон‑ресторан поезда. В конце концов попадает в Москву, заходит в один‑другой кабинет и уже возвращается на свою звероферму… директором! На всем протяжении фильма героиня говорит о том, как здорово работать у них на Дальнем Востоке, и опять приглашает, зазывает, убеждает. В общем, это была самая бесталанная агитка, которую с песенками и танцами подсунули советскому зрителю с надеждой, что он опять рванет на берега Амура – напряжение на китайской границе было чрезвычайно большим, Стране Советов требовалось срочно укрепить свои тылы перед началом войны с Германией.
Фаина Раневская не была киноманшей. Она была человеком искусства, но далеко не все она считала искусством. А фильмы вроде «Девушки с характером» не могли претендовать на это даже отдаленно. Поэтому в кино Раневская ходила крайне редко, разве что по рекомендациям своих друзей, серьезных людей, которым доверяла и во вкусе которых была уверена. Между тем фильм «Девушка с характером» крутили и крутили беспрестанно на протяжении нескольких лет, делая небольшие перерывы. Судя по всему, от первой добровольно‑принудительной волны движения «На Восток!» осталась только пена.
Прошло немало лет. Однажды, немного привлеченная тем, что фильм был комедийный, обещал быть веселым, Фаина Раневская пошла на «Девушку с характером» – в то время, когда у нее, по ее признанию, было прескверное настроение. Думала, развеется, посмеется.
Но за весь фильм она ни разу даже не улыбнулась. Ей было чудовищно горько и противно. Она сейчас не только видела неприкрытую пропаганду, она ведь и понимала прекрасно, насколько эта картинка прекрасной жизни на Дальнем Востоке разится от настоящего быта. Ведь Раневская была там, видела, слышала и чувствовала. Поэтому из кинотеатра она выходила с настроением еще более мерзким, чем заходила.
И тут ее окружили женщины примерно ее же возраста, которые узнали ее. После привычных комплиментов и оханий кто‑то из них невинно поинтересовался: нравится ли Фаине Раневской этот фильм? Такой старый фильм, а она на него пришла посмотреть…
Раневская буквальна сорвалась. Все, что накипело у нее в душе за эти полтора часа просмотра, она буквально выплеснула на немного ошарашенных женщин. Она говорила и говорила, разбивая в пух и прах и режиссуру, и постановку, и игру актеров: плоскую, непродуманную, поверхностную. И заодно – всех зрителей, которые восхищаются этой обыкновенной агиткой старого времени…
И тут случилось совершенно неожиданное для Раневской. Слушавшие ее почтенные дамы, вдруг начали… улыбаться. А потом одна из них сказала, легко тронув руку Раневской:
– Фаина Георгиевна! Разве же мы смотрим фильм? Мы молодость свою смотрим…
Раневская замолчала, глубоко пораженная этим признанием. Она извинилась, как могла. Чувство глубокой симпатии к этим женщинам не оставляло ее несколько дней, она все думала и думала о том, что же произошло. И спустя время в какой‑то беседе, когда вновь зашел разговор об ответственности актера за его игру в разного рода пустых агитационных лентах и спектаклях, Раневская только улыбалась. Она сейчас была уверена, что пусть по капельке, пусть по чуть‑чуть, но настоящее искусство изменяет людей – в том числе и зрителей. Что люди любят фильмы и спектакли не за их идейное содержание, а за игру актеров. «Мы играем не за деньги, мы играем не ради идей, мы играем не для власти. Мы играем для людей. Актеру прощается все, если он – великий актер».
Пазл 4. «Попадья»
Я уже писал о том, какую массу всевозможных вариантов игры предлагала Раневская режиссерам и сценаристам, сколько различных реплик придумывала. Было, и не раз, когда ее приглашали в фильм и предлагали не просто придумать пару реплик для роли, а иной раз и вовсе придумать роль! И объяснение этому было: Раневская своим истовым отношением к игре делала не только одну сцену, а уже весь фильм не просто живым, но убедительным. Она владела тем секретом, который называется правдой искусства, и этот секрет был в ее неиссякаемом желании искать и находить.
Например, в фильме «Мечта» есть сцена, где хозяйка дома (Раневская) уличает свою служанку в краже. При свидетелях она бросается к женщине, выхватывает у нее из‑за пазухи пачку ассигнаций и кричит, что вот, смотрите, это мои деньги, она украла их, сломала комод и украла! Это мои деньги!
Сколько раз репетировали этот кусок – все было нормально. Для всех, но не для Раневской. В какой‑то раз она после своего обвинения вдруг… нюхает деньги и победно заявляет: «Это мои деньги! Они и сейчас еще пахнут нафталином!»
Этот кадр и вошел в фильм. Потому что он оказался самым убедительным, убедительной оказалась и хозяйка дома, для которой (вот такой, жадноватой) было очень даже естественно понюхать деньги. Вместе с тем Раневская придала образу хозяйки и немного больше человечности: ее героиня, хотя подспудно и уверена в краже домработницы, тем не менее желает убедиться, насколько это возможно, в своем предположении. Лично у нее есть только один способ: она знает, что ее деньги должны пахнуть нафталином, потому что в комоде им пахнет. И она нюхает деньги…
Способность Фаины Раневской привнести в любую сцену фильма или спектакля искренность, реалистичность была мгновенно замечена и оценена режиссерами. Ее не единожды приглашали в фильмы, где для нее и роли‑то не было, но ее просили сняться в самом мелком эпизоде, очеловечить его, заставить зрителя поверить, приняв настоящую игру Фаины Георгиевны.
Однажды ее пригласили сняться в микроэпизоде – она должна была просто открыть дверь, встречая кого‑то там. Она и распахнула дверь, встречая, как ей казалось, дорогих гостей. Каково же было потом удивление и негодование Раневской, когда она посмотрела отрывок уже вышедшего на экран фильма и увидела, что она открывает дверь и приглашает войти… работников НКВД! Но, перефразируем, из фильма кадра не выбросишь.
В другой раз один из режиссеров (это был Игорь Савченко) пригласил ее «оживить» свой фильм тоже небольшой сценой. По сценарию фильма она должна была сыграть в эпизоде попадью – жену попа. Сам поп, конечно же, был отрицательным героем.
Раневская не особенно удивилась приглашению, спросила лишь: есть ли какие‑то идеи относительно этого эпизода? Идей не было. Нужно было просто показать дом попа и попадью в нем. Дом на студии был уже готов: в комнате какая‑то простая, но солидная, прочная мебель, были птицы – канарейки в клетке, были даже поросята в закутке. Фаине Георгиевне предложили приехать на студию, а там уже, что называется, по ходу дела что‑нибудь и придумается.
Раневская приехала, облачилась в одеяния, решила пока просто пройтись по комнатам, безо всякого оговоренного плана: вот будто она, попадья, входит в свой дом спустя некоторое время. В свое время она видела и встречала немало всякого рода священников и их жен, монашек, многих хорошо знала, но играть – никогда не играла. Режиссер одобрил желание Раневской «привыкнуть к дому», включили свет, камеры…
Фаина Георгиевна позже вспоминала, что, только ступив на порог, она почему‑то тут же как будто почувствовала себя женой сельского священника. Ей показалось, что это – ее дом, и канарейки эти – ее, и поросята в углу – ее. И она пошла так, как ходит по своему дому хозяйка. К птичкам подошла – и с ними заговорила, палец в клетку сунула, полюбовалась ими. К поросятам обязательно с приговором: «Ах вы, детушки мои дорогие…»
Ее непосредственность, искренность были настолько заразительно‑веселыми, что рабочие съемочной группы еле сдерживали смех – надо было видеть, как радостно захрюкали в ответ на слова Раневской поросята.
Она прошлась, подумала, повернулась к режиссеру, спросила: как?
Отлично, ответил режиссер. Больше ничего не надо.
Раневская предупредила, что на репетициях она всегда держится куда раскованнее, проще, чем на съемках, поэтому ей надо будет постараться, отработать все, чтобы смотрелось все максимально естественно. Она готова приступить к репетициям.
– Да не надо никаких репетиций! – рассмеялся режиссер. – Мы уже все сняли. Прекрасный эпизод! Именно его не хватало фильму.
Это и в самом деле было так – все, что было снято в один‑единственный проход безо всякой репетиции, и вошло в фильм. Случай в кино действительно уникальный, чрезвычайно редкий…
Пазл 5. В больнице
В одно лето, перед самым закрытием сезона, на одном из спектаклей Фаину Раневскую, что называется, продуло – в театре из‑за жары устроили небольшой сквозняк. И когда все партнеры отправились в отпуска, Фаина Георгиевна была вынуждена лечь в больницу.
Ее, уже как народную, положили в известную «кремлевку».
Раневская не отличалась желанием видеть у себя дома гостей – к ней приходили чаще только те, которых она искренне была рада видеть. Но в больнице она бесконечна рада была каждому посещению любого.
Легла она с болью в плече и шее и с простудой. Но тут врачи, коих в «кремлевке» было великое множество, так обследовали Раневскую, что нашли у нее еще массу самых различных заболеваний. Вся тумбочка Раневской была уставлена разными микстурами и таблетками, которые ей предписали принимать по расписанию.
Лечащий врач Раневской, женщина невысокого роста, невыразительная, бледная личность, встретила актрису с радостью:
– Как я рада, что вы у нас лежите! Так приятно увидеть вас в жизни!
– Спасибо большое, – ответила Раневская и продолжила: – Очень надеюсь, что в жизни меня еще увидят и после вашей больницы.
Врачиха тут же принялась делать Раневской кардиограмму и потом заключила: больное сердце.
– Но оно у меня не болит, – удивилась Раневская.
– А я вам говорю – должно болеть, раз больное, – настаивала врачиха.
Так ничего друг другу и не доказали. Но когда лечащая врач ушла, Раневская стала с опаской прислушиваться к своему сердцу, и оно, как она рассказывала, вроде и в самом деле заболело.
Своих посетителей Фаина Георгиевна встречала не просто как дорогих гостей, но и как своих зрителей. Да вот так получалось, что они приходили на мини‑спектакли. Раневская не давала своим гостям говорить о своей болезни, затрагивать эту тему вообще. Она рассказывала о всяких забавных и простых случаях, которые происходили в больнице, артистически изображая при этом каждого участника сцены, прибавляла в эпизоды едкую сатиру или добродушный юмор. Своего лечащего врача она изображала такой удивительно‑образованной, чуткой, доброй и милой женщиной, прекрасно эрудированной, что когда подруги Раневской увидели эту врачиху своими глазами, не могли поверить, что именно о ней рассказывала Раневская: невзрачная, маленькая женщина…
У этой врачихи Раневская выпросила немало разных лекарств. Она делала вид, что одни принимает, другие будет принимать дома, но на самом деле все аккуратно складывала.
Когда ее выписали, она, хотя и чувствовала себя здоровой, была глубоко уставшей. Все лекарства, которые ей передавала лечащий врач, она тут же попросила отвезти Елене Сергеевне Булгаковой, своей подруге, жене Михаила Булгакова.
Как она сама впоследствии признавалась, эти лекарства хоть самую малость оправдывали ее нахождение в «кремлевке».
«Я выписалась из больницы, где мне было очень тяжело, потому что чувствую себя неловко среди „избранных“ и считаю величайшей подлостью эти больницы»…
Пазл 6. Несыгранная роль
Сергей Эйзенштейн очень тщательно, придирчиво даже подходил к выбору актеров на роли в своих фильмах. И не только к главным – ко всем вообще. Даже к массовке были у него свои требования: он хотел видеть не просто людей, но характеры, готовые образы. Поэтому подбор актеров для съемок фильма «Иван Грозный» был для режиссера одним из самых ответственных моментов, временем раздумий и истерзанных нервов. Ведь выбрать актера на роль еще далеко не значило, что он будет сниматься: предварительно все актеры должны были пройти утверждение в госкомитете. А там следили строго…
На роль тетки Ивана Грозного, женщины сильной, волевой, играющей немалую роль в фильме, Эйзенштейн сразу же пригласил Фаину Раневскую. Именно такой она ему и виделась: умной, острой на слово, сильной. Уже проведя первую встречу с Раневской, режиссер понял, что не ошибся: Раневская не только подходила как актриса, она прекрасно разбиралась в истории того времени, она, что называется, чувствовала эпоху.
Но Раневскую не утвердили. Сколько раз ни обращался Эйзенштейн в госкомитет, сколько ни спорил с Большаковым, тот был непреклонен – в фильме будут крупные планы, без них не обойтись, а в таком фильме семитские черты Раневской просто недопустимы! Отснятые пробы только подлили масла в огонь: Большаков и слушать не хотел о Раневской в роли тетки русского царя.
Эйзенштейн сдался. На роль тетки Ивана Грозного была приглашена Серафима Бирман, кстати, молдаванка по национальности.
Начались съемки. И Эйзенштейн вскоре понял, что такая тетка царя ему не нужна. У Бирман никак не получалось создать тот образ, который был нужен Эйзенштейну. Сколько ни бился он с актрисой, она оставалась в фильме не теткой – своенравной, умной, сведущей, а тетушкой – недалекой, приземленной. Как сама потом признавалась Бирман, играя свою роль, вживаясь в образ, она чувствовала себя такой женщиной, у которой есть погреб, где стоит бочка с кислой капустой, кадка с огурцами, рыжики соленые в кадушках… Эйзенштейн уговаривал, ругался, требовал от Бирман избавиться от этой ненужной хозяйственности в голове актрисы, но…
В конце концов он не выдержал. Уже было отснято немало дублей с теткой, но он решается на рискованный шаг. И Фаина Раневская получает срочную телеграмму: «Прошу срочно вылететь для съемок в Грозном».
На что рассчитывал режиссер? Думается, он был настолько уверен в мастерстве Фаины Раневской, что, посмотрев готовый фильм, Сталин (а он был, по сути, главным заказчиком, сценарий фильма утверждался лично им) одобрил бы игру Раневской, и госкомитет во главе с Большаковым кусал бы локти.
Эйзенштейн ожидал в Грозном Раневскую…
Фаина Георгиевна получила телеграмму.
Хотела ли она сниматься в этом фильме? Безусловно. Но…
В это время, вот именно в это время заболела Павла Леонтьевна Вульф, ее друг и учитель. Раневская не смогла бы ни при каких обстоятельствах оставить этого самого близкого ей человека в такой момент. И она не поехала в Грозный. И ничего не ответила Эйзенштейну. Осталась в квартире вместе с больной своей подругой.
Ничего она не сказала и Павле Вульф. Только спустя много времени Павла Леонтьевна узнала о телеграмме Эйзенштейна.
У Раневской в ее архиве остались фотографии с проб на роль тетки Ивана Грозного. Она никому их практически не показывала – это было больно для нее. Она любила Эйзенштейна, но она любила и Павлу Вульф. И пожертвовать одной любовью во имя другой она не смогла.
Как истинно любящая.
Пазл 7. «Madame Собакевич»
Почти 70 лет радио в доме каждого советского человека было обязательным атрибутом. Хотел ты этого или не хотел – радио проводилось и абонентская плата платилась. Для Фаины Раневской радио было источником смеха, сарказма, раздражения…
Эта актриса не терпела искусственности ни в чем. Ее могли забавлять пафосные, шаблонные слова в рецензиях на спектакли, но только забавлять, ведь за этой строчкой стоял конкретный недоученный журналист. Это можно было простить и понять. А вот радио… Ведущие программ каждое утро начинали сыпать такими фразами, что Раневская специально записывала их в отдельный альбом с пометкой «Радиомаразмы». Напыщенность, искусственность, незнание смысла слов и их применение не к месту и времени, создание сложных для понимания фраз там, где можно было бы обойтись простым языком – и все это из уст ведущих, масса такого – в названиях программ. И это – государственное радиовещание!
Свое отношение к этой безграмотной словесной беллетристике Раневская не один раз высказывала своему другу, журналисту Глебу Скороходову. И он, заглянув в список собранных Раневской «шедевров», подсобрав еще и от себя массу услышанных красивостей, написал однажды в «Крокодиле» острую сатирическую статью на эту тему. Раневская в это время находилась вне Москвы, ей прислали журнал со статьей. Она прочла, долго смеялась, довольная, а потом написала Скороходову ответ. Выдержки из этого письма нужно привести дословно. Оно заслуживает того.
«Статья Ваша снисходительна. Вы об этом безобразии, которое претендует на остроумие, пишете мягко и деликатно (очевидно, иначе нельзя). С этими „добрыми утрами“ надо бороться, как с клопами, тут нужен дуст. Умиляющуюся девицу и авторов надо бить по черепу тяжелым утюгом, но это недозволенный прием, к великому моему огорчению. Все эти радиобарышни, которые смеются счастливым детским смехом, порождают миллионы идиотов, а это уже народное бедствие. В общем, всех создателей „Веселых спутников“ – под суд! „С добрым утром“ – туда же, „В субботу вечером“ – коленом под зад! „Хорошее настроение“ – на лесозаготовки, где они бы встретились (бы!) с руководством Театра им. Моссовета и его главарем – маразмистом‑затейником Завадским.
Мне уже давно хочется загримироваться пуделем, лечь под кровать и хватать за икры всех знакомых.
Обнимаю. Ваша madame Собакевич, бывшая Раневская».
Пазл 8. Взгляд матери
Не очень часто, но Раневская отдыхала в санаториях. Она не особенно любила там бывать – далеко не всегда попадались соседи, с которыми бы можно было проводить время себе в удовольствие.
Было лето, Фаина Георгиевна отдыхала в Санатории имени Герцена. Так получилось, что, по ее выражению, не было ни одной живой души, с которой можно было бы поговорить. Раневская долго гуляла по дивному сосновому бору, который в то время был не тронут, просто дышала всей грудью, радуясь этому времени беззаботности.
Но так она была устроена – долго тянуться ее безделье не могло. Душа жаждала действия. И вскоре внимание Раневской привлекла тощая сука с огромным отвислым животом, которая робко бродила вокруг санатория в поисках съестного, иногда крадучись подбиралась к кухне.
Надо ли говорить, что уже на следующий день Раневская отправилась на прогулку с косточками, хлебом и выпрошенной у поваров вчерашней котлетой. Они подружились – беременная собака и народная актриса. Доверие у суки Фаина Георгиевна завоевала сразу же: собаки очень тонко чувствуют искренность людей. Сука стала заходить на территорию санатория, вела себя очень скромно, не лаяла напрасно, ночевать устраивалась под окнами комнаты Раневской.
Раневская, реально оценив положение собаки, которая должна была вот‑вот ощениться, бросилась хлопотать. Она нашла рабочего, упросила его (не за бесплатно, конечно) сделать для собаки хоть какое‑то подобие будки. Потом оправилась в военный городок поблизости – в магазин. Там купила махровую добротную простыню и ею устлала жилище для собаки. Что ж, сука приняла подарки от своей попечительницы и через день в своем новом жилище разродилась щенками.
Раневская вся была исполнена нежности и заботы. Она приносила щенкам и их матери молоко, сама же практически ничего не ела за обедом того, что могла бы съесть сука, – несла ей.
Щенки вскоре открыли глаза, но тут Раневская заметила, что они очень беспокойные, постоянно чешутся, как и их мать. Блохи…
Выпросила у нянечки специальное, жутко вонючее дегтярное мыло. Заплатила ей, и они вместе вымыли щенков и саму суку, которая терпеливо сносила эту процедуру. При этом Раневская волновалась больше всех, вместе взятых, и нянечки, и суки со щенками: она очень переживала, что мыло может попасть в глаза щенкам.
Не попало. После купания семейство чувствовало себя просто великолепно. Щенки были веселы, мама их – сыта. Каждое утро Фаина Раневская начинала с того, что приходила проведать эту семейку.
В одно утро она не увидела ни щенят, ни собаки. Впрочем, собака вскоре подошла к ней. Прилегла и положила голову на лапы.
Раневская все поняла, бросилась выяснять: кто? Кто забрал щенков?
Вскоре ей стало известно, что щенков забрал и утопил в Москве‑реке один из работников санатория, хмурый и нелюдимый дядька. Но сделал он это лично по приказу директора санатория.
Фаина Георгиевна прорвалась в кабинет директора. То, с какой решительностью на лице и ненавистью в глазах она это сделала, заставило директора встать из‑за своего стола и попятиться в угол.
– Изувер! – выкрикнула ему Раневская в лицо и ушла.
Может быть, нам это слово не покажется очень страшным, отражающим всю сущность поступка. Но в то время «изувер» практически всегда звучал с прилагательным «фашистский»…
Потом Раневская видела, как бедная сука бегала в поисках своих щенят по санаторию, как обнюхивала все уголки, заглядывала в лица людей. Потом она, поникшая, подошла к Раневской…
– Подошла ко мне и долго молча стояла. Ее взгляд матери, оставшейся без детей, я не могла выдержать, – рассказывала Раневская.
Пазл 9. Смешное
Умение увидеть смешное – это во многом особый дар, которым обладают далеко не все. Раневская видела это смешное и могла потом показать его, пусть немного гиперболизировано, пусть чуть более выпукло, но показать так, чтобы увидел каждый. В этом, в сущности, и состоит талант комедийного актера – сделать смешное доступным для понимания любым и каждым.
Как вспоминала сама Фаина Георгиевна, первый раз истинно смешную картину она увидела и сама поняла, что это – смешно, еще в пятилетнем возрасте.
Ее няня часто водила гулять девочку в городской сад. И вот однажды маленькая Фаина стала свидетелем такой сцены.
К воротам городского сада подъехал экипаж. Как было видно – экипаж знатный, весь блестит и сверкает. Из него первым выходит в щегольской форме такой же блестящей, как и весь экипаж, военный. Он картинно подает руку – выходит женщина, так же картинно, галантно кивком головы благодарит мужчину. Потом военный помогает сойти маленькой девочке. Все с той же картинностью военный подает деньги извозчику, небрежно добавляет на чай.
Казалось бы, все нормально, все как полагается. Но маленькая Фаина была единственным свидетелем этого действа! Никого рядом не было, был пуст и городской сад. И именно это показалось Раневской тогда смешным – вся притворность, вся показная галантность этой пары с ребенком была явно рассчитана на публику, а публики‑то и нет!
С этого дня буквально маленькая девочка уже постоянно искала это смешное вокруг себя, радовалась, когда находила, а потом показывала или рассказывала в лицах об этом дома. Комичного и на самом деле вокруг маленькой девочки хватало. Ее не тронутая взрослым практицизмом отношений душа воспринимала все существующие условности общения через призму комичного, и сами взрослые, видя себя со стороны, потом смеялись над маленькими спектаклями Фаины.
Нелепость многих ситуаций приводит взрослых, особенно непосредственных участников, в уныние и расстройство. Раневская же видела в этом комичное, то, над чем можно весело и беззлобно посмеяться.
«То, над чем вы смеетесь, не может быть уже страшным», – говорила Раневская.
Пазл 10. С глаз долой…
Об отношении Фаины Георгиевны со своей прислугой, а правильнее будет сказать, – с экономками, вы уже вскользь читали. Действительно, эти отношения у многих, чуть более практичных знакомых Раневской вызывали, самое малое, недоумение.
Обычно хитрые экономки, чтобы больше украсть, всегда записывали все расходы. Да, вот такой искусный ход, который как раз убеждал Раневскую в непогрешимости. В конце месяца экономка вручала Фаине Георгиевне полный отчет. Раневская даже пыталась иногда анализировать эти расходы…
Например, вот первый месяц года. За этот год съедено лично ею мяса ни много ни мало – пять килограммов. В один день Раневская видит неожиданный расход: ветчина, один килограмм. За вечер! «Должно быть, я это съела в память о Ленине», – раздумчиво предполагает она. Но на следующий день опять в расходах помечено еще килограмм ветчины. Наверное, были гости, решает Раневская.
Дальнейшие попытки разобраться с тем, куда и на что уходили килограммы лука, хлеба и сдобы, куда улетели аж три курицы и кто помогал съесть два десятка яиц, приводили Раневскую в полное расстройство. Она еще пыталась пересмотреть несколько бумажек, складывать в уме суммы, вычитать… Потом брала всю пачку исписанных листков и почти торжественно опускала в мусоропровод.
