К. С. Станиславскому
I [ccxciii]
Глубокоуважаемый Константин Сергеевич!
Мне пришлось стать во главе молодого Передвижного театра, имеющего духовное родство с Вашим художественным созданием, а потому Вы, верно, не удивитесь, что, думая о материальной прочности юного театра, задачи которого — художественное просвещение провинции, опираясь на факт приобретения вкладов некоторыми весьма солидными именами, я решаюсь обратиться именно к Вам с подобным же предложением[ccxciv], для чего и прилагаю квитанцию. Действуя вне общепринятых условностей, я, конечно, жду и рассчитываю на такой же свободный нестесненный ответ. Между тем, Ваше участие как вкладчика (вклад — 500 р.) кроме материальной стороны имело бы немалое моральное значение для всех нас, работающих горячо и убежденно в этом молодом театре, лишенном каких бы то ни было претензий и поднятом только искренней любовью и преданностью нашему искусству.
Жду с понятным Вам нетерпением и волнением Вашего ответа: Санкт-Петербург, Гродненский пер., 1, кв. 44.
Пользуюсь случаем передать Вам искренний привет Надежды Федоровны Скарской и засвидетельствовать мое личное к Вам глубокое уважение и преданность.
Пав. Гайдебуров.
(Февраль – март 1905)
II [ccxcv]
Я позволю себе присоединить к письму Надежды Федоровны и мое горячее, горячее поздравление[ccxcvi], Константин Сергеевич.
Я вспоминаю нашу встречу в Интерлакене[ccxcvii] при начале войны, — я был тогда полон упований, Вы — готовы были считать погибшим Художественный театр, — примерно так выразили Вы тогда свое настроение.
Помню я также негодование, горечь, тревогу, охватившие нас, когда во время последних, кажется, заграничных гастролей Ваших пресса объявляла МХАТ лишь объектом музейного хранилища. И тогда я остался верен своему оптимизму, имея к тому же счастливую возможность сказать в печати о своей вере {395} в глубокие жизнетворческие силы Ваши и Вашего создания[ccxcviii]. По счастью, мой интерлакенский оптимизм оказался, в самом деле, не плохим пророком: мы дожили до Вашего настоящего торжества, и оно укрепляет веру в дальнейшие победы русского искусства и Художественного театра как его блестящего выразителя.
С такою победой все мы, любящие Вас и Ваш театр, должны прежде всего поздравить себя: лучшие плоды этой победы достаются на долю нас, наслаждающихся искусством МХАТа, — оказывается, бывают счастливые случаи, когда ест именно тот, кто не работает?..
Пав. Гайдебуров.
27 октября 1928
В. Н. Давыдову [ccxcix]
… Ваша мысль о выступлении на сцене Передвижного театра, конечно, нас радует, хотя и 101 и даже 103 представления «Женитьбы» у нас уже прошли[ccc]. Но дело в том, что разное содержание требует для своего выражения и разных форм, и Вам, как большому художнику, это, конечно, понятно. Первоначальное наше предположение было основано на желании дать обществу откликнуться должным образом на Ваш юбилей, и я испытываю глубочайшее удовлетворение, что после нашей беседы Александринский театр объявил о своем намерении организовать такое празднование на родной Вам сцене[ccci]. Однако это несколько запоздавшее дело, снятие печати молчания с уст руководителей Александринского театра, все же аннулировало наше первоначальное предположение, для которого нам предстояло сочинить и разыграть маленькое представление в духе гоголевского «Театрального разъезда» как введение к Вашему выступлению и завершение его. Юбилейный спектакль в Александринском театре и Ваше длительное молчание приучили нас к мысли о том, что все устроилось так, как должно было устроиться, и наше вмешательство в это дело окончено. В связи с этим все наши работы и репертуар сложились в определенной уже системе, которую, впрочем, мы рады будем нарушить — конечно, достаточно заблаговременно, — чтобы вновь засвидетельствовать Вам свое искреннее и глубокое преклонение: детей и внуков славному Дедушке!..
Пав. Гайдебуров.
1922, 8 февраля. Петроград.
{396} Н. Ф. Погодину [cccii]
Глубокоуважаемый Николай Федорович,
по обстоятельствам личного характера я оказался в совершенном нерасположении сказать что-либо вразумительное после того, как Вы великолепно прочли пьесу Вашу о Дзержинском[ccciii]. Позвольте же теперь просить Вашего внимания к этим страничкам, на которых я попытаюсь изложить те мысли и чувства, которые вызваны Вашим талантливым произведением, — они могут представить для Вас некоторый интерес как выражение впечатления одного из Ваших слушателей. За минувшие несколько дней эти впечатления не только не сгладились, но еще более усилились.
Николай Погодин — один из немногих советских драматургов этапного значения. Драматург, как говорилось в старину, милостью божьей. Драматург, пьесы которого создавали репутации занятым в них актерам, достаточно вспомнить «Аристократов» и прославившуюся в роли Соньки Варвару Беленькую; такое влияние на артистическую судьбу — удел только полноценной художественной драматургии, поднятой на уровень передового сознания своей эпохи.
Все сказанное в этих нескольких строчках я отношу и к последней Вашей пьесе. В ней нет (к сожалению!) выдающихся сквозных ролей, но прав был выступивший в прениях юноша, — эта пьеса для целого коллектива, в которой эпизодические роли одна другой ярче. Ну, что ж? В этом Ваша авторская воля, — в репинских «Запорожцах», к примеру, тоже нет центрального героя.
А Дзержинский? И он, Вы это сами знаете, не центральная фигура в пьесе, но ею очень хорошо выражается собирательный образ большевизма как исторической силы решающего значения…
Теперь позвольте остановиться на некоторых сомнениях, на которых, впрочем, я не смею настаивать из-за того, что не способен вполне ответственно говорить о своих впечатлениях, воспринятых на слух. Но они, эти впечатления, сидят во мне, и я не могу не поделиться ими хотя бы в виде самых беглых замечаний.
Начать с названия пьесы, — оно ведь является уже как бы ее образом. Между тем слово «заговор» в заголовке — как порванный кредитный билет, на который уже ничего не купишь, пока не обменяешь на новую бумажку.
Далее следует текст пьесы.
Первый акт кажется мне совершенно безупречным. Он слушается с неослабным, захватывающим интересом. Нигде ни одного застоя. Ни одной неточности. И весь он сделан Вами на одном дыхании, глубоком и сильном.
{397} Во втором и третьем есть уже длинноты, прокрадываются какие-то «общие места». Есть недоговоренности, например, в обрисовке Спиридоновой, — всего-то одна может быть недостающая ей реплика вдохнула бы в эту роль жизнь, которой ей еще недостает. А между тем по драматургическому материалу какая она добротная! Не сердитесь на сравнение, — но сейчас она мне напоминает превосходное шампанское, которому дали долго стоять в откупоренной бутылке…
Савинков кажется мне излишне многословен. Я встречал его еще студентом, и тогда он производил впечатление очень — как бы лучше выразиться? — страшного человека. Недооценивать ею, конечно, нельзя, но это был «пустоцвет», и роль этого пустоцвета была бы для народа трагической, если бы такой фигуры не вымела с исторической арены рука рабочего класса.
Великолепен американец, — какой же Вы талантливый мастер! С какой великолепной простотой и лаконичностью достигнута предельная выразительность в характеристике Уолл-Стрита!.. Но сам «заговорщик» — простите! — не удался, он не интересен, бледен, вял.
Я не смог «на слух» разобраться в сцене появления Дзержинского у эсеров, но меня очень смутила длительная бездейственность его здесь.
Я не могу полностью присоединиться к замечанию одного из наших товарищей об эпилоге, но что-то в нем и меня царапает. И почему на сцене паровоз, поезд, когда ожидают прибытия Дзержинского? В жизни, конечно, случается зауряд, что перед отправлением одного поезда другой прибывает, но на сцене, как мне показалось, от этого создается в представлены! зрителя какая-то путаница…
На этом позвольте остановить мои непрошеные излияния. И позвольте мысленно горячо пожать Вам руку, ту самую, которая должна украсить репертуар советского театра еще многими прекрасными, истинно художественными произведениями.
Душевно Ваш
Пав. Гайдебуров.
1953, 16 февраля. Москва.
Г. С. Улановой [ccciv]
Галина Сергеевна, позвольте начать наше приветствие Вам по случаю 25‑летия Вашей художественной деятельности без обычного обращения, — оно кажется нам фальшивым в своей общепринятой, но формальной условности.
По причинам, на которых нет надобности останавливаться, мы пишем Вам с большим запозданием, но все-таки пишем. Мы не можем не писать Вам, раз судьба судила нам быть в числе {398} Ваших зрителей на протяжении всех двадцати пяти лет Вашего творческого пути.
Искусство каждой эпохи имеет своих вдохновенных выразителей, и никто не может усомниться в том, что народное мнение справедливо находит в Вас лучшие особенности советской балетной сцены. Иначе и быть не может. Ваш творческий путь входит в душевный мир зрителя, как живая частица солнца, согревающего советскую землю, как радость жизни, одушевленной творческой силой великого русского искусства.
За четверть века Вашей художественной деятельности Вы не знали поражений, не испытали неудач. Пройденный Вами путь входит неотъемлемым вкладом в культурное богатство советского народа, которое одушевляет всех нас для великой битвы за мир. Искусству в этой борьбе отводится партией почетное и ответственное место. Вашему солнечному таланту открыты заманчивые, глубинные просторы. Позвольте же пожелать Вам счастливого пути «вперед и ввысь» по слову бессмертного Горького. Искусство Ваше — глубокое и мудрое, — может ли оно не радовать и не вдохновлять всех, кто в мире ищет путей только в светлую высь и всегда только — вперед?..
В Вашем творчестве Вы щедры к людям. Позвольте же пожелать Вам, чтобы и в Вашей личной жизни такое же беззаветное и щедрое счастье никогда Вас не покидало.
Н. Скарская
П. Гайдебуров
6 сентября 1953
Приложения
