Особенность заросших травой тропок заключается в том, что по ним редко кто ездит, и значит, для того есть особые причины. И если это не опасности, которые витают вокруг нее, то причина в самой дороге. Иногда обе причины существуют одновременно. В Кантанлонии нечеткие границы цивилизации становились размытыми до такой степени, что угрожали засосать без шанса на спасение.
— И мы туда поедем? — Красный Кент привстал в стременах, подозрительно оглядывая распростертую перед нами болотистую местность с торчащими стрелами камышей, уходящую в зеленовато-коричневую бесконечность.
— Воняет. — Макин несколько раз резко втянул ноздрями воздух, словно не был уверен в своих ощущениях.
Райк только сплюнул и с ожесточением гонял комаров, которые налетали на него тучами, привлекаемые его вонючей плотью.
Герцогство Кантанлония лежало вдоль бывшей границы между двумя крупными королевствами, соединение которых было первым шагом, который сделал Филипп, создавая империю. Существует легенда, что мать родила Филиппа именно здесь, на границе двух королевств, в Авинроне, и поэтому он претендовал на оба. К настоящему времени от Авинрона ничего не осталось, кроме зловонного болота, питаемого речкой с подходящим названием Узе.[4]
Наш путь лежал через эти болотистые земли. Я шел первым, ведя Брейта под уздцы. Мы с братьями провели достаточно много времени среди тоней Кена, поэтому приобрели способность чувствовать ногами ненадежную почву. Растительность давала подсказку. Увидишь пушицу — это первый признак того, что грязь глубокая, ситник черный растет там, где почва человека выдержит, а лошадь — нет, осока указывает на чистую воду, сочный цвет — на кислую рыхлую почву, камыш требует осторожности — вода глубокая, но почва твердая. На болоте нужен острый глаз, чувствительные ноги и надежда, что теплые болота Кантанлонии немногим отличаются от холодных болот на границе Анкрата.
Что касается вони, Макин оказался прав. Жара свидетельствовала о разгаре лета. И все вокруг нас активно гнило и разлагалось, воняло тухлятиной и чем-то еще более мерзким.
Мы прошли несколько миль, но в окружавшей нас местности нечего не изменилось — тропинки не было видно, пейзаж унылый и однообразный без конца и края.
Я нашел место для лагеря, которое давало уверенность, что к утру наша численность сохранится. Ряд поросших травой бугорков, соединенный полосками твердой почвы, обеспечивал достаточно места для людей и лошадей при условии, что мы потеснимся.
Грумлоу занялся ужином: развел небольшой костер, используя палочки и древесный уголь, которые он предусмотрительно собирал по пути, достал железную треногу и повесил котелок. Присел и поверх нарезанной узкими полосками копченой оленины насыпал тонкой струйкой ячмень. Вокруг поднимался пар, оседал на его усах, а потом каплями падал в котелок.
Наступила ночь, душная и безлунная, на небе — ни звездочки. Болото, молчавшее днем, если не считать хлюпанья грязи под нашими ногами, с наступлением темноты ожило. Лягушачий хор, жужжание, щебет, всплески и более тревожные звуки окружали нас с захода солнца до рассвета. Я выставил дозорного, хотя тлеющие угли костра не позволяли разглядеть ни зги: когда пришла моя очередь, я сел с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам ночи.
— Макин! — Я пнул его — осторожно, чтобы он спросонья не отсек мне ногу. — Твой черед.
Он заворчал и сел. Он был в нагруднике и латных рукавицах, перед сном их не снял.
— Ни черта не видно. Что мне в такой темноте высматривать?
— Поверь, есть что, — сказал я. Меня не оставляло чувство, что если мы все уснем, то к утру из нас никто не проснется. — Если ты так уверен, что нам здесь ничего не угрожает, что ж ты лязгаешь доспехами даже во сне?
Сон свалил меня прежде, чем Макин нашелся, что ответить. Пришла Катрин с мертвым ребенком на руках, осыпала меня обвинениями.
На рассвете над оконцами чистой воды поднялся туман. Вначале он висел над пушицей, едва не касаясь ее, но когда мы собрались продолжить путь, туман клубился уже на уровне груди, будто хотел, раз не удалось болотной трясине, поглотить нас.
Есть неприятные запахи, к которым можно притерпеться, и через некоторое время их вовсе не замечаешь. Но не таким было зловоние болот Кантанлонии.
Отвратительная вонь никуда не исчезла по прошествии целого дня и ночи, витала в воздухе с того самого момента, когда легкий бриз невольно принес ее.
Туман выбил из тела пот и вместе с ним озноб. В его пелене братья казались призраками, и я вдруг вспомнил женщину с мертвым лицом, стоявшую у одинокого каменного дома в окружении оборванных детишек. Одиночество имеет много лиц.
— Лучше бы переждать, пока туман рассеется, — сказал Кент.
Всплеск и чертыхание Райка.
— Я в грязи по колено.
Кент дело говорил. Туман не выдержит жара солнечных лучей.
— Хотите здесь подольше задержаться? — спросил я братьев.
Кент ничего не ответил, задумался.
Показавшееся солнце паршиво выполняло свою работу, я никак не мог согреться. Холодный влажный туман пропитал меня насквозь, мутной кисеей висел перед глазами.
— Я вижу дом! — закричал юный Сим.
— Не может быть! — заткнул его Макин. — Какого рожна дому стоять среди…
Из тумана проступили два дома, затем три. Целая деревня. Бревенчатые дома, крытые сланцевой плиткой.
— Что за чертовщина? — сплюнул Роу. Он плевался при каждом удобном случае.
— Может, сборщики торфа? — предположил Грумлоу.
Это казалось более или менее разумным объяснением. Хотя, насколько мне было известно, торфяные болота предпочитают более прохладный климат, но и в таком случае местные жители приходят на болото, собирают торф, а потом возвращаются домой. Они не строят домов на болоте.
В доме слева от нас открылась дверь, и мы все семеро схватились за оружие. Выбежал маленький ребенок, босой, он за кем-то гнался, было не разглядеть, за кем. Он пробежал мимо нас и растворился в тумане. Только слышался плеск воды под его ногами, подтверждая, что он реальный, и зиял чернотой проем открытой двери.
С мечом в руке я приблизился к двери. Она казалась мне входом в склеп, и тянуло оттуда сыростью и гнилью.
— Джейми, ты забыл… — тусклое поблескивание моего меча заставило женщину замолчать. Даже в тумане сталь Зодчих поблескивала. — О! — выдохнула женщина.
— Мадам. — Я чуть заметно склонил голову, не желая опускать ее слишком низко.
— Простите, — сказала женщина. — Я не ждала гостей. — На вид ей было не больше двадцати пяти, светлые волосы, приятное лицо, но из тех, что быстро выцветают, в платье из домотканой холстины, простом, но чистом.
Слева между домами стало отчетливо видно мужчину лет пятидесяти с деревянным бочонком на плече. Он бросил бочонок на стог соломы и поднял руку.
— Добро пожаловать! — сказал хозяин. Поскреб белую щетину на подбородке и пристально посмотрел сквозь туман. — Вы принесли с собой хорошую погоду, юный сэр.
— Что же вы не входите? Входите, — позвала женщина. — У меня горшок на печи, богаты только овсяной кашей, но просим к столу. Ма! Найди хорошую миску.
Я покосился на Макина. Он пожал плечами. Кент таращился на пожилого мужчину, крепко сжимая топор.
— Простите, я — Рут Миллсон. Как невежливо с моей стороны. А это — брат Роберт. — Женщина показала рукой на пожилого мужчину. — Мы называем его «брат», потому что он провел три года в Гоанском монастыре, но не прижился там. — Женщина весело улыбнулась. — Входите!
Что-то промелькнуло в моей памяти. Гоан. Был некий Гоан недалеко от моего дома.
— Ваше гостеприимство на моих друзей тоже распространяется? — спросил я, показывая на Макина.
Рут повернулась, чтобы войти в дом.
— Не стесняйтесь. Еды на всех хватит. Нет ничего хуже пустого желудка!
Я пошел за ней, Макин не отставал. Нам обоим пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о притолоку.
В доме оказалось чисто и сухо. На столе горела лампа, медная, начищенная до блеска, словно фамильная ценность. Царил полумрак, ставни закрыты, будто ночь угрожала ворваться в дом. Макин спрятал меч в ножны. Я не был столь вежлив. В голове вертелась мысль: чего-то не хватает. Или я чего-то упорно не замечаю.
Райк остался снаружи, нависая громадой над столпившимися вокруг него братьями. Они выглядели глупо, сверкая оружием и латами на фоне двух маленьких девочек, со смехом пробежавших мимо. Проковыляла, прихрамывая, старуха с узлом под мышкой, не замечая кинжалов Грумлоу, что-то пробурчала себе под нос.
— Рут, — обратился я к женщине.
— Садись! Садись! — перебила меня та. — У тебя вид полумертвого. А ты еще мальчик. Высоким парнем вымахал, но мальчик. Я-то вижу. А мальчикам надо много есть. Я права, ма? — Неосознанно женщина провела рукой по шее. Белая кожа, очень белая. На солнце она обгорит хуже Райка.
— Права. — Голова ма показалась в проеме дверей, которые, по всей видимости, вели в другую комнату. Седые волосы обрамляли суровое лицо, но мягкие губы сглаживали впечатление. — А как мальчика зовут?
— Йорг, — сказал я. Не место и не время было упоминать свой титул.
— Макин, — представился Макин, хотя Рут смотрела лишь на меня и общалась только со мной, и это казалось немного странным, потому что с обожженным лицом я уже не был таким привлекательным, как раньше, а вот Макин умел находить общий язык практически с любым человеком.
— А существует ли господин Миллсон? — спросил Макин.
— Садись! — повторила Рут. Я сел, Макин последовал моему примеру и занял кресло-качалку у холодного очага. Я приставил свой меч к столу. Женщина лишь мельком на него глянула. Где-то у меня из-за спины Рут взяла куртку.
— Этот Джейми скоро голову свою забудет!
— У тебя есть муж? — спросил я.
Тень пробежала по лицу женщины.
— Два года назад он отправился в замок. Пошел наниматься на службу к герцогу. — Женщина улыбнулась. — В любом случае ты слишком молод для меня. Хочешь, я Сеску позову. Она свежа и мила, как весенний день. — Озорство играло в ее глазах, голубых, как незабудки.
— И что же ты тут делаешь? — спросил я.
Рут была мне симпатична. В ней таилась какая-то искра, и этим она мне напомнила служанку из Логова по имени Рейчел. Я чувствовал себя неловко, так как чувствовал к ней влечение. И после восьми недель путешествия моя неловкость просто бросалась в глаза.
— Тут делаю? — Женщина рассеянно прижала пальцы к губам (красивым губам, следует заметить), а затем начала раскачивать корневой зуб.
Ма вышла из кухни, почерневшим деревянным ухватом она несла глиняный горшок. Макин вскочил, чтобы помочь ей, но она даже не посмотрела в его сторону. Рядом с ним старуха казалась крошечной, сгорбившейся под грузом лет. Она поставила горшок на стол передо мной и положила костлявую руку на крышку, не решаясь ее снять.
— Соль?
— С удовольствием! — Я бы предпочел мед, но я был не в Логове. Подсоленная каша лучше пресной, даже если за неделю за столом герцога Маладона ты съел достаточно соли.
— О, — выдохнула Рут. Она вытащила руку изо рта, на ладони у нее лежал зуб. Не маленький, а большой коренной зуб с длинными белыми корнями в пятнышках темной крови, темной настолько, что она казалась черной. — Простите, — сказала Рут и вытянула руку, словно зуб приводил ее в ужас, но отвести от него взгляд она не могла, глаза у нее были широко раскрыты, взгляд затуманен.
— Ничего страшного, — сказал я. Странно, как быстро сексуальное притяжение может смениться отвращением. Это явление поэты описали как «От любви до ненависти один шаг».
— Может, мы поедим? — предложил Макин.
При мысли о еде мои внутренности перевернуло. Болото исторгало вонь, которая не убывала, напротив, ее словно с новой силой вдохнули в дом.
Ма вернулась с тремя деревянными мисками, одна из которых была украшена резными цветами, и стулом, показавшимся мне слишком хорошим для такого дома. Она поставила миски на стол: мне — с резными цветами, одну — напротив принесенного стула, третью она продолжала держать в руке, растерянно оглядываясь по сторонам, будто что-то искала. Рассеянно она почесала голову чуть выше виска.
— Что-то потеряли?
— Кресло-качалку, — она засмеялась. — Здесь так мало места. Не думаешь, что здесь можно что-то потерять!
Она оторвала руку от головы, в руке остался клок седых волос. Стала видна розовая проплешина. Старуха смотрела на клок волос с ужасом и недоумением, как и ее дочь на свой зуб.
— Говоришь, Рут, отправился в замок герцога? — сказал Макин, сидя в кресле-качалке. — А какому герцогу замок принадлежит? — Макин мог рассеять неловкость ситуации, но ни одна из женщин не посмотрела в его сторону.
Ма сунула клок в фартук и, шаркая ногами, поплелась на кухню. Рут положила зуб на подоконник.
— Верно говорят, что это приносит удачу? — спросила она. — Когда зуб выпадает. Кажется, я однажды слышала об этом. — Она начала открывать ставни. — Пусть солнышко светит.
— Какой герцог правит здесь? — спросил я.
Рут улыбнулась, капелька крови застыла в уголке рта.
— А разве ты не знаешь? Конечно же, герцог Геллетар!
В этот момент я понял, чего мне недостает здесь — мертвого ребенка, он всегда лежал, свернувшись калачиком, там, где появлялись тени. Здесь тени были слишком густые.
С шумом распахнулась дверь, и влетел Джейми. Мальчики в определенном возрасте либо носятся ураганом, либо вообще ничего не делают. Он задел дверной косяк и торчавшим гвоздем содрал кожу размером с монету.
Джейми подбежал ко мне, широко улыбаясь, на верхней губе поблескивали сопли.
— Кто вы? Господин, кто вы? — Он не замечал раны, плоть под содранной кожей блестела и была цветом как свежая печенка.
— Так это земли… — Я не обращал внимания на мальчишку, а пристально смотрел в мутные глаза Рут.
— Конечно же, Геллета. — Она открыла ставни. Гора Хонас к западу от нас. Если ночь тихая и ясная, можно видеть огоньки.
Макин был отличным знатоком карт, но и я знал, что от горы нас отделяют пять сотен миль, а до Геллета и его герцога, которого я превратил в пыль, еще дальше. И только имея глаз орла, можно постараться увидеть гору Хонас из окна дома в Кантанлонии. Но Рут говорила об этом с абсолютной уверенностью.
Она повернулась ко мне, вся правая часть ее тела была красной, словно обваренной кипятком.
31
ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ
Я резко вскочил и вышиб Макина из кресла-качалки.
— Дамы, спасибо большое, но нам пора идти.
— Нам? — спросила старуха, показавшись в дверном проеме кухни. Она, как и ее дочь, была наполовину огненно-красной, только с левой, а не с правой стороны, будто из половинок двух женщин можно было составить одну красную и одну белую.
— Ты здесь один, Йорг, — сказала Рут, обожженная часть ее лица на моих глазах покрывалась волдырями и начала сочиться влагой. — Только ты для нас существуешь. — Она выплюнула два зуба, верхний резец и нижний, в ее улыбке образовалась вертикальная щель.
Макин молнией вылетел из дома. Я схватил меч и был готов отбиваться от женщин, пятясь к выходу. Улыбка Рут приковала к себе мой взгляд, и я забыл о мальчике. Он схватил меня за ногу, кожа слезала с него, как влажная бумага.
— Кто вы? Господин, кто вы?
— Только ты, Йорг, — сказала старуха, ее голова стала лысой, лишь торчали редкие белые клочки. — Вот и солнце взошло. — Она показала рукой на окно.
Туман пропитался желтым свечением, а потом резко отступил, будто был пеленой, которую кто-то одним рывком сдернул, открыв картину реальности.
Казалось, над болотом взошло второе солнце, слишком обжигающее, слишком яркое, чтобы можно было на него смотреть, и слишком устрашающее, чтобы отвести взгляд. Солнце Зодчих.
Женщины одновременно завопили — истошно, душераздирающе. Рут охватило пламя. Лысая голова старухи начала медленно тлеть. Я оттолкнул Джейми, ухватившего меня за ногу, он ударился о стену, клочки его кожи остались на моих чулках. Я выбежал из дома. Слышались крики, я узнал их. Так кричал я сам, когда Гог обжег меня. Так кричал Джастис, когда отец ткнул в него факелом, и он загорелся.
Возможно, случись это раньше, я бы счел картину мечущихся в огне женщин потешным представлением. Райк бы как всегда громко и бесцеремонно хохотал, Роу побился бы об заклад, которая из женщин упадет первой. Но в последнее время мои вкусы изменились. Я дорос до понимания чужой боли. Чьи бы волшебные чары не устроили для меня это представление, люди внутри дома испытывали настоящую боль. Сквозь нереальность проступала реальность, и мне это не нравилось.
Снаружи светило солнце, чуть поднявшись над горизонтом на востоке. Крики стали стихать и прекратились.
— Что за чертовщина? — Красный Кент покрутил головой. — А куда туман делся?
— Ну и чума. — Роу сплюнул.
Дома стояли облепленные грязью, без крыш, глубоко тронутые гниением.
— Что ты там видишь, Макин? — спросил я, глядя в дверной проем дома. Не было ни огня, ни дыма. Черная дыра. Как будто солнце не могло туда проникнуть, даже несмотря на то, что крыша отсутствовала.
Он покачал головой.
— Они тонут, — сообщил Райк.
И я это заметил: дома медленно погружались в болотную трясину. При этом пыхтели и стонали, словно любовники. Хотя меньше всего я сейчас думал о сексе.
— Назад возвращаются, — сказал Сим. Он держался от домов подальше.
И был прав. Когда туман рассеялся, мы увидели все в истинном свете: эти дома затонули давно, но что-то заставило болото исторгнуть их специально для нас.
— Что происходит? — спросил Макин с таким выражением лица, что было ясно: ответа он знать не хочет.
— Дома-призраки, — пояснил я. — Явили их мне для моего же блага. — Это были сгоревшие заживо в Геллете. Погибшие по моей вине. — Но они не могут причинить нам ничего плохого.
За короткое время болото поглотило все дома, от них не осталось и следа на поверхности болотной ряски. Я поглядел по сторонам. Ничего. Болотные топи. Исчезнувший туман открыл больше, чем могли увидеть мои глаза. Спала еще одна пелена. Более тонкий туман застил нам глаза с первой минуты, как мы почувствовали смрад болот. Некромантия пробуждалась во мне пощипыванием и покалыванием. Мы стояли на поверхности океана, под нами плавали покойники. До сих пор что-то подавляло мою силу, ослепляло меня. Что-то или кто-то.
— Челла, покажись! — крикнул я.
Магия некромантки развернула меня к тому месту, где она должна была появиться из болотной грязи. Она всплывала медленно, нагая, с похабной улыбкой на лице и волосами, струящимися по плечам и груди. Нас разделяло десять ярдов черной зыбкой слякоти. У Роу за спиной висел лук, арбалет нубанца остался пристегнутым к седлу Брейта. Грумлоу сжимал в руке кинжал. Вернее, в обеих руках по кинжалу. Но он, похоже, не торопился пускать их в ход. Возможно, он не хотел привлекать к себе внимание Челлы.
Мы все молчали. Никто не сделал попытки воспользоваться оружием. Колдовские чары некромантки распространялись и на живых, и на мертвых. Болото попортило гнилью плоть, которую я так хорошо помнил, она почернела, но сохранила твердость. Ее улыбка сочилась и цеплялась, казалось, она приковывала взгляд, придавала красоту ее телу.
— Здравствуй, Йорг, — сказала Челла.
Она обратилась ко мне с тем же приветствием, что и Катрин на кладбище. Возможно, то, что говорится в таких местах, слышится теми, кто повенчан со Смертью.
— Ты помнишь меня. — Мне было интересно, как долго она вела меня к этому моменту. Сейчас я уже не сомневался в том, что это ее подручные разрушили мост, из-за чего мы развернулись в сторону болота.
— Я помню тебя, — подтвердила Челла. — И эти топи тебя помнят. У болот долгая память, Йорг, они засасывают секреты и крепко хранят их. Но в конце концов… в конце концов все выходит на поверхность.
Я подумал о шкатулке у меня на поясе и о памяти, хранившейся в ней.
— Полагаю, ты хочешь просить меня не оказывать сопротивления принцу Стрелы?
— С чего ты это взял? Думаешь, я с ним связана?
Я покачал головой.
— Я бы почувствовал на нем твой запах.
— Ты не почувствовал мой запах здесь, а эти болота провоняли смертью, — сказала Челла, непрерывно двигаясь, медленно вращаясь и вытягиваясь, не позволяя отводить от нее взгляда.
— Если быть честным, это болото провоняло не только смертью, но еще много чем.
— У принца Стрелы достаточно защитников и сторонников, я ему не нужна. В любом случае ты не хочешь верить всему тому, что написано в книгах, и чем древнее книга, тем меньше доверия рассказанным в ней историям.
И здесь пророчества? Я зарычал. Это плохо, каждый расклад таро и рун предсказывает трон принцу Стрелы. И сейчас книги, мои старейшие друзья, превратились в предателей.
— Зачем пожаловала? — спросил я. Ответ мне был известен, но все же я спросил.
— За тобой, Йорг, — ответила Челла хриплым чувственно-соблазнительным голосом.
— Подойди и возьми меня, — сказал я. Меч я не поднимал, лишь повернул его таким образом, чтобы отблеск лучом резанул ее по лицу. Я не спрашивал, чего она хочет. Месть не нуждается в объяснениях. — Как ты оказалась здесь? — В Геллете на нее обрушилась гора и похоронила ее под собой, низвергла в бездну.
Челла нахмурилась.
— Мертвый Король пришел за мной. — Я видел, клянусь, я видел, как она на мгновение содрогнулась.
«Мертвый Король». Это что-то новое. Я думал, что разгадал ее, понял, что она пришла отомстить — откровенная и примитивная месть, я это понимаю и даже ценю. В конце концов, я обрушил на нее гору Хонас.
— Это он тебя послал за мной?
— Я бы в любом случае пришла, Йорг. Мы еще не закончили наши дела. — И снова обольщение в голосе, и начавшие было двигаться братья замерли в оцепенении.
— И кому я, Челла, больше нужен? Тебе или твоему королю?
Челла чуть слышно зарычала, братья начали освобождаться от ее чар.
— Или он хочет меня больше, чем тебя, Челла? Я угадал? Твой новый король вытащил тебя из бездны только ради того, чтобы ты нашла меня и доставила к нему? — Я выдавил из себя сладчайшую улыбку, и она возымела действие. Челла не могла скрыть раздражения. Оно искрами пробегало по ее лбу. Отлично. Злой враг — лучший враг. Но что понадобилось от меня Мертвому Королю, я никак не мог понять.
— Подойди и возьми меня, — снова предложил я Челле, желая и надеясь привести ее в ярость. Свободной рукой я оттолкнул Макина. — Я знаю, обнаженная женщина, глаз не оторвать, но лучше уводи братьев подальше отсюда, пока ее друзья нас не сожрали.
— Подойти и взять тебя? — Челла улыбнулась, самообладание вернулось к ней. Рукой она вытерла рот и стряхнула болотную грязь, обнажая кроваво-красные губы. — Я хочу тебя. Но не для того, чтобы тебя уничтожить. Я знаю твое сердце, Йорг. Соединись со мной. И мы станем больше, чем просто плоть.
Эта тварь вызвала у меня боль внизу живота, достаточно ощутимую боль, словно граница между вожделением и отвращением полностью исчезла, как исчезла призрачная деревня. Отчасти мне хотелось принять ее вызов. «Прими то, чего ты боишься, — сказал я однажды Гогу. — Прогони свои страхи». И что такое смерть, если не высшая степень страхов, последний из твоих врагов? Когда-то я съел холодное сердце некроманта. Возможно, мне следует взять Челлу, взять смерть за горло и заставить служить мне. Я вспомнил женщин, сгоревших в своем доме.
— В тебе нет плоти, — сказал я.
— Жестокие слова. — Челла улыбнулась и начала приближаться. Ее плавные текучие движения приковывали мой взгляд. Волнообразно колыхались груди, раскачивались бедра, алел рот. — Между нами существует магическое притяжение, Йорг. Ты должен его чувствовать. Разве оно не отзывается в твоей груди? В биении твоего сердца, дорогой? Нам предназначено быть вместе. Мертвый Король сказал мне, что я могу взять тебя. Сказал, чтобы я взяла и привела тебя к нему. И я это сделаю.
— Очень долго тебе придется ждать меня в аду, — сказал я. — Прямо сейчас я тебя туда и отправлю. — Упоминание о Мертвом Короле вывело меня из себя.
Челла улыбнулась и сложила кроваво-красные губы для поцелуя.
— Ты злишься на меня за то, что я показала тебе твоих призраков? Но ведь не я их создала, Йорг.
Ее слова лишили меня уверенности. Перед глазами снова возникли Рут и ее мать, обожженные Солнцем Зодчих.
— Я не знал…
— Ты не знал, что Солнце сожжет их. Ты думал, появится ядовитое облако и опустошит землю. Разве не так? И если бы у Рут, ее матери и ребенка вывернуло все внутренности, кровь текла из глаз и ануса, и они бы страшно, нечеловеческими голосами кричали, это было бы правильно? Было бы отлично, потому что таков был план? — Челла приближалась. Безжалостная. Неумолимая.
Я ничего не мог ей на это ответить. Я хотел отравить Красный Замок, и я знал, что там будут не только воины, но и все его обитатели. А если бы отрава распространилась? Я не знал, чем все это в конечном итоге могло обернуться. И мне было на это наплевать.
— Челла, ты знаешь, чего на самом деле люди боятся? — спросил я.
— Скажи, я послушаю. — Она провела руками по бедрам, погладила живот, размазывая по темной коже еще более темную грязь.
Макин вложил в мою руку арбалет нубанца. Я лихорадочно сжал оружие. В одной руке держать его было тяжело.
— Люди боятся не смерти, они боятся умирать. Они хотят, чтобы смерть была быстрой, без мук и боли. Никто не хочет умирать долго и мучительно. Скажи, Макин, я прав?
— Да, — подтвердил Макин. Он не был скуп на слова, но трудно быть разговорчивым под чарами некромантки.
— Умирать долго и мучительно, — повторил я. — Именно это приводит братьев в ужас. Они просят меня не допускать этого. А ты знаешь, Челла, что такое неумирание? Это предел в затянувшейся смерти. Трус умирает тысячу раз. Ну а что на счет тебя? Ты умерла один раз, но твое неумирание затянулось на чудовищно долгий срок.
— Не смейся надо мной, мальчишка, — сказала Челла. В этот момент начали проступать ее ребра, щеки ввалились. — Я обладаю большей силой…
— Ты можешь показать мне моих призраков, Челла. Ты можешь попытаться напугать меня смертью и всеми ее атрибутами и заставить меня свернуть на твою дорогу. Но у меня свой собственный путь, сворачивать с которого я не собираюсь. Мои призраки — это только мои призраки, я сам с ними разберусь. Ты пустота, наполненная гнилью и страхом, и тебе лучше поискать могилу, которая примет тебя и упокоит.
Время, когда ничто не могло напугать меня, прошло. Похоже, страх — спутник нежного возраста, когда все внове, и с годами, когда есть что терять, он возвращается. Возможно, я еще не приобрел трусость стариков, но призраки Геллета и знание того, как много в болотных топях мертвых, готовых восстать по призыву некромантки, вселили в меня леденящий ужас. А мне еще предстояло победить принца, может быть, жениться на Катрин и заполучить удобный трон. И в мои планы не входило быть утопленным мертвецами в зловонной болотной жиже.
— Я привела с собой не только призраков Геллета, Йорг. — Челла томно воздела руки к небу.
Из болотной мути и грязи начали появляться фигуры… фигуры людей.
Я вонзил меч в твердую почву и поднял арбалет нубанца.
— Я их долго собирала, — сказала Челла.
В возникшей перед ней фигуре было что-то знакомое — широкоплечий, сильный, из-под черной грязи проступало еще более черное тело. И дыра в груди.
— Думаю, он хочет вернуть себе свой арбалет, — сказала Челла.
Слева от нее появилась жирная фигура, кишки свисали из распоротого живота черными колбасами. Вокруг нас вставали мертвецы, растопыренными пальцами они соскабливали грязь и тину с лиц. Над всеми возвышался один, плоть клочьями свисала с его костей.
— Я повсюду следую за тобой, Йорг, я забрал все, что ты пытался сжечь, выкопал все, что ты похоронил. Даже в тени твоих стен.
Я знал их всех. Нубанца, стоявшего между Челлой и моим… его арбалетом, слева от нее — Толстяк Барлоу. Джемт с клочьями тускло-рыжих волос на расколотом черепе, облепленном грязью; брат Гейнс, брат Джоб, брат Роддат. Старый Элбан, который молил Бога о тихой могиле, Лжец, которого мы даже не могли похоронить, не могли найти его тело, хотя он пал в битве за Логово, и брат Прайс, порядочно сгнивший за четыре года в земле. Мертвецы поднимались из болотной жижи и с трудом вытаскивали свои тела на твердую почву.
Челла наблюдала за мной из-за плеча нубанца, как из-за щита. Еще один урок о бесспорном преимуществе стрелять без промедления.
— Соединись со мной. — Ее голос дребезжал и прерывался, сгнившим легким не хватало воздуха. Глаза сверкали, глубоко запав в глазницах, словно подъем моих братьев из царства мертвых выпил ее жизненные силы. — Вся сила моего брата в тебе, но ты ее не используешь, и она тает.
«Брат? Некромант, чье сердце я вырвал и съел, был ее братом?»
— Спасибо, леди, но я сыт некромантами по горло. — Я выпустил обе стрелы из арбалета нубанца. Одна пробила дыру в его плече. Другая попала Челле в горло.
От удара нубанца практически развернуло, но он выпрямился и снова обратил ко мне лицо с серыми неподвижными губами. Челла резко крутанула его голову, послышался хруст позвонков.
— Мы все — одна большая семья. А в семье бывают распри. Но я прощаю тебя, и когда я увлеку тебя в болото… когда мы вместе окажемся в тех холодных местах, что лежат глубоко… обнявшись, как это делают члены одной семьи… ты тоже меня простишь.
Брат Сим очень скрытный, и ты никогда не узнаешь, что у него на уме, как бы долго ты с ним ни говорил. Он шепчет что-то на ухо каждому, кого убивает. Если бы он что-то говорил человеку, а потом оставлял его в живых, я бы в таком случае потерял убийцу.
