Есть мужчины, которые должны взойти на гору, а есть мужчины, которые сами как гора. Горгот, хотя я и не могу назвать его братом, был выкован из качеств, которых мне недоставало. 14 страница
Лекции.Орг

Поиск:


Есть мужчины, которые должны взойти на гору, а есть мужчины, которые сами как гора. Горгот, хотя я и не могу назвать его братом, был выкован из качеств, которых мне недоставало. 14 страница




В Логове повара готовили глазированную медом оленину и подавали ее с запеченным сони, сбрызнутым розмариновым маслом, чтобы пробудить мой аппетит. После многих дней в седле мой аппетит может пробудить любая еда, и горячая, и холодная, и предпочтительно — но необязательно — если это животное. Оно на момент поедания не должно двигаться и до попадания в котел обязано было иметь в наличии позвоночник.

В первый вечер вокруг походного костра мы сидели поредевшей компанией — не было самого маленького и самого большого. Я смотрел в огонь и ощущал покалывание в челюсти, несмотря на чудодейственную мазь.

— Я скучаю по мальчишке, — удивил меня Грумлоу.

— Ну да. — Сим сплюнул.

Красный Кент, полировавший свой топор, поднял голову.

— Он не подвел, Йорг?

— Он спас нас обоих, меня и Горгота, — ответил я. — И он прикончил Ферракайнда, в результате чего и сам погиб.

— Герой, — сказал Роу. — Безбожный был выродок этот мальчишка, но в нем горел огонь, его сам Господь создал.

— Макин, — окликнул я.

Он посмотрел на меня, в его глазах отражался огонь.

— Поскольку Коддин дома… — я замолчал на полуслове, поняв, что впервые назвал Логово домом. — Поскольку Коддин дома, а нубанца с нами нет…

— Да? — Макин ждал продолжения моей мысли.

— Я говорю, если я буду… скажем, немного жестоким, скажи мне об этом. Договорились?

Макин прикусил свои пухлые губы, а затем шумно сквозь зубы втянул воздух.

— Попытаюсь, — ответил он. Он пытался все эти годы, я знал это, но сейчас я дал ему обещание.

Целую неделю мы огибали деревни и объезжали города, выбирали путь по нечетко прочерченным границам королевств, по которым мы проезжали по пути на север. Мы прибыли в населенный пункт Рай, слишком крупный, чтобы быть деревней, слишком новый и слишком беспорядочно застроенный, чтобы именоваться городом. Направляясь на север, мы закупали здесь провиант, и сейчас намеревались наполнить наши пустые седельные сумки. Платить за провиант все еще казалось мне странным, но это хорошая привычка, ее следует освоить, когда у тебя достаточно монет, которые можно потратить. А может быть, стоит воровать при каждом удобном случае, силой отнимать, радуясь своей дурной выходке, а иначе как же не потерять навык? Но рекомендуется платить, особенно если ты король и у тебя в карманах звенят золотые монеты.

Главная площадь в Рае вовсе и не площадь, да и главная с большой натяжкой, поскольку есть здесь и другие площади, и открытые пространства размерами больше ее. Пока Райк грузил последний мешок овса на своего тяжеловоза, а Макин пытался привязать к седлу четырех потрошеных зайцев, вокруг нас успела образоваться толпа. Я, почувствовав слабость, привалился к Брейту. Лето решило оповестить о своем приближении, и солнце остервенело жарило в белесом небе. Мое лицо безжалостно горело, и у меня начинался жар.

— Принц Терний! — глядя на меня, воскликнул какой-то старик достаточно громко, и головы повернулись мою сторону.

— Уже король, — пробормотал я. — И если есть на карте Тернии, то я их, должно быть, проехал мимо.

Он стоял на расстоянии ярда от меня и изо всех сил вытягивал голову, чтобы получше рассмотреть. Худой и высохший, как чернослив, с белыми волосами, пушком торчавшими по обеим сторонам лысой головы. Глаза молочно-бледные, но не как у больных катарактой, а цвета жемчужины с радужным отливом.

— Принц Терний! — На этот раз еще громче крикнул старик. Люди стали плотнее обступать меня.

— Прочь! — сказал я тем тихим голосом, который вынуждает повиноваться.

— Золотые Ворота откроются для принца Стрелы. — В воздухе вокруг нас послышался электрический треск, и белый пушок у него на голове встал дыбом. — Ты можешь только…

Молниеносно выхватить меч — искусство. Основное условие — ремешок ножен должен быть расстегнут, у меня он всегда расстегнут. Ты вытаскиваешь клинок на несколько футов, просто свободно подцепляя рукой за перекрестье, и буквально выбрасываешь его вверх.

Не теряя времени, быстро развернувшись, ты хватаешь рукоятку в высшей точке взлета меча, и когда он падает, это падение превращаешь в неожиданный выпад в того, кого считаешь своим противником.

Я оглянулся через плечо. Молочно-бледные глаза старика все еще смотрели на мир, но он перестал вещать и пророчить. Отступая, я вытащил меч из его груди. Он посмотрел на алое пятно удивленно и растерянно, но не упал.

Я ждал, прошло мгновение, другое. Толпа хранила молчание, а старик стоял, глядя, как из раны, пульсируя, течет кровь.

— Эй, — окликнул я.

Старик поднял голову. Мне это было кстати. Одним ударом я отсек ее. Я не люблю хвастаться, но отсечь голову одним ударом не так-то просто. Я видел опытных палачей, которые во время казни топором отсекали голову только с третьего раза, пока жертва стояла на коленях, положив голову на плаху.

Провидцу достало выдержки рухнуть лишь после того, как голова упала к его ногам. Молочно-бледные глаза старика продолжали смотреть на меня. В этом нет ничего сверхъестественного, отсеченные головы способны смотреть еще с минуту, если им не мешать. Но, говорят, это плохое предзнаменование, если ты — последнее, что эти глаза видят перед тем, как навсегда закрыться.

Я поднял голову за белый пушок на уровень своих глаз.

— В самом деле? Ты можешь сказать, кто я есть и кем буду в ближайшие годы, но не знаешь, что станет с тобой в следующее мгновение? — Я говорил громко, чтобы толпа слышала. — Это плутовство живет веками только благодаря твоей убогости и убогости тебе подобных.

И затем тихо, чтобы слышали только прорицатель и тот, кто смотрел на меня через его глаза, — все, кто предвидел этот момент задолго до моего рождения:

— Я сам построю свое будущее. То, что ты мертв, не делает тебя правым. Все когда-нибудь умирают.

Губы улыбнулись. Губы искривились.

— Мертвый Король, — беззвучно произнесли губы, и руку, которой я держал его за волосы, неприятно защекотало, будто у меня в ладони паук расправлял лапки.

Я бросил голову на землю и пнул ее в толпу. По правде говоря, пинать голову — плохое дело. Я понял это несколько лет назад — урок, стоивший мне двух сломанных пальцев. Хочешь пнуть голову, сделай это не носком, а боковой частью стопы. Она сама покатится без особых усилий с твоей стороны. Секрет отсеченных голов заключается в том, что владелец больше не заинтересован минимизировать удар, да и возможности сделать это уже не имеет. Когда ты время от времени отпинываешь чьи-то головы, они откатываются в сторону с твоего пути и не мешают. Отсеченная голова — ненужный балласт, даже если ее глаза смотрят на тебя.

Это единственный урок, который я извлек, пиная отсеченные головы. Признаться, большинство людей мало что могут добавить на эту тему, кроме древних майя, которые знали гораздо больше меня. Отсеченными головами они играли в совершенно иную игру.

Макин наконец приладил заячьи тушки к седлу и встал рядом со мной.

— Слишком жестоко, на мой взгляд, — сказал он. — Ты просил меня высказывать свое мнение.

— Да пошел ты…

Я махнул братьям:

— Трогаемся.

По Северному пути мы проехали примерно сотню миль в обратном направлении через герцогства Паркват и Бавар, где большинству путников оказывали радушный прием, если они не планировали долго там задерживаться, — и даже к нам они сохраняли толерантность, при условии, что мы не спешивались.

Ганвер встречал нас флагами. С беспорядочно разбросанными соломенными хижинами, на которые я обратил внимание, когда мы ехали на север, город казался не тронутым войной и сохранял размеренность мирной жизни. Она беззаботно текла среди возделанных полей, разграниченных на крошечные участки.

— Похоже, у них церковный праздник. — Для лучшего обзора Кент даже в стременах привстал. Этот невежественный и жестокий выродок отличался нешуточной набожностью.

— Хах. — У Райка было свое отношение к церковным праздникам, он расходился дико, все превращая в разгул и дебош.

— Хор петь будет, — сказал Сим, извечный любитель музыки.

И без какого-либо учета того факта, что я король Ренара, а они, в конце концов, не более чем безродные плебеи, братья направились в Ганвер, а я за ними. Мы ехали по главной улице, сквозь толпу — местные жители с чисто вымытыми лицами, разодетые в свое лучшее из старого, окруженные детьми, размахивавшими палочками с лентами, у некоторых в руках были сахарные яблоки, не потерявшие свой сладкий вкус за зиму. Через некоторое время братья разъехались в соответствии со своими интересами: Сим направился к церкви, Грумлоу — к кузнице, Райк отдал поводья мальчишке у первой встретившейся ему таверны. Роу, более щепетильный, выбрал следующую таверну, а Кент разыскал коновала, чтобы тот опытным глазом посмотрел, что случилось с правой передней ногой у его Хелаксы.

— Похоже, здесь не только церковный праздник. — Макин кивнул в сторону площади, видневшейся впереди. Там был установлен деревянный помост, сколоченный из досок, на которых еще не успели застыть капельки смолы. Широкий помост, виселица и три веревки, раскачивавшиеся на ветру.

У общественной коновязи мы оставили лошадей, и Макин бросил мальчишке два медяка, чтобы тот присмотрел за ними.

— Церковная казнь, — сказал Макин. У дальнего края платформы развивался белый флаг: святой крест и чаша на белом полотнище.

— Хм-м. — В Высоком Замке я не проявлял особого интереса к церковным делам и событиям. На дорогах церковь распространяет римскую отраву очень сдержанно. И это, пожалуй, единственный вопрос, в котором отец на меня не давил.

Вместе с жителями мы стояли на солнце и ели жареную баранину на вертеле, купленную у уличного разносчика. Мальчишка продал нам арак в оловянных кубках, темный и горький напиток, крепче вина. Он подождал, пока мы выпили, забрал пустые кружки и пошел дальше. Меня не интересовали церковные распри, но почему бы не поглазеть на хорошую казнь? Несколько лет назад мы были свидетелями казни брата Меррона, и тогда Роу сказал: «Для хорошей казни не нужно веской причины».

Вначале мы услышали пение, пели четыре мальчика из местного церковного хора, возможно, даже не кастрированные, что скорее всего в городе соломенных хижин. Ничего не происходило, только высоко подняли серебряный крест на древке. Затем толпа расступилась, и взлетели ввысь голоса мальчиков в белых монашеских одеяниях. Я увидел Сима, он подпевал им, имитируя слова, так как латынь не знал.

Появились священники — два черных ворона — размахивая кадилами. Не старше Макина, лица тупые, как у братьев. За ними тащилась телега, в ней — связанные по рукам и ногам мать с двумя дочерьми, лет десять-двенадцать, трудно сказать, от ужаса смертельно бледные. Старший священник замыкал шествие, пурпурный шелк кардинала, усыпанный бриллиантами, просматривался под черной сутаной. Суровый мужчина с довольно красивым лицом, седые волосы и глубокие залысины придавали ему солидности.

— Хочу хорошего эля. — Макин сплюнул. — Этот арак оставляет кислый привкус.

Возможно, для хорошей казни не нужно веской причины, но, кажется мне, ни одна казнь, которую проводит церковь, не может быть хорошей. Всю жизнь я презирал отца Гомста за ложь и слабость. Ночь терновника и дождя выявила его лживость, словно молния ярко осветила темную комнату. Но эта лживость проявлялась не только в ту ночь. Справедливости ради следует сказать, что хилый оптимизм Гомста и его разговоры о любви имели мало общего с доктриной Римской церкви. Мой отец не допустил бы влияния священника на дела замка.

Слышались улюлюканья и насмешки, когда женщину с девочками затаскивали на помост, хотя большинство зрителей хранили молчание, стояли с непроницаемыми, безрадостными лицами.

— Ты знаешь, что общего между Римской церковью и той, что существовала до нее, с верой, которую исповедовали во времена Зодчих и столетия до них? — спросил я.

Макин покачал головой:

— Нет.

— Этого никто не знает, — сказал я. — Священник Антикус заглянул в каждую Библию, уцелевшую в глубоких подвалах после Тысячи Солнц, перелистал все священные книги, просмотрел все архивы Ватикана. Проштудировал все, что не сгорело, но могло сгореть, — каждую букву, каждую сноску. Богослов никогда не скажет тебе больше того, что тебе разрешено знать.

Священник расхаживал у края платформы и вещал толпе о грехе и колдовстве. Бриллиантовая россыпь на его одеянии ловила солнечные блики и разбрасывала их над головами ближе всех стоявших к помосту.

— Йорг, я никогда не водил тебя на проповеди богослова. — Макин развернулся. — Пойдем, выпьем хорошего эля.

Я наблюдал, как палач потащил сопротивлявшуюся девочку к виселице. Нас ожидало не только зрелище повешения, но прежде маленькое кровопролитие. Девочка боролась за свою жизнь как могла: на руках палача появились царапины.

— Не хочется с утра видеть трупы, сэр Макин? — Я подначивал Макина, но насмешка относилась в первую очередь ко мне, к тому, что вызвало у меня во рту неприятный кислый привкус, как у Макина — арак.

Макин заворчал.

— Называй меня слабаком, но я не хочу на это смотреть. Не хочу видеть, как вешают детей.

Я думаю, Макин никогда не имел пристрастия наблюдать казни ни детей, ни взрослых. Хотя много лет назад он втянулся в мрачный и кровавый мир братства, когда принял миссию защищать меня.

— Но они ведьмы. — Я отпустил еще одну ядовитую насмешку в свой адрес. Возможно, они были ведьмами. На своем пути я встречал немало самых разнообразных ведьм, и кажется, что с каждым годом все больше магии и волшебства проникает в наш мир через того или иного человека, словно ткань нашего времени все больше покрывается прорехами. Я уверен, священник обязательно приказал бы затащить меня на этот помост, если бы он знал, что я умею разговаривать с мертвыми, если бы увидел черные вены, бегущие по моей груди. Если бы у него хватило духу. Возможно, они и ведьмы, но только потому, что любая женщина может противоречить или выдумывать. А Рим больше всего на свете ненавидит выдумки и фантазии. Священник может приказать сжечь тебя, чтобы освободить от опутавших тебя чар, или найти более хитрый предлог, или вдруг уличить в алхимии, практиковавшейся Зодчими, и тогда умельцы будут умерщвлять тебя целую неделю.

Макин снова сплюнул, покачал головой и стал выбираться из толпы. Выказал мне осуждение. Своему, мать его, королю! Я почувствовал выброс злобы, это было бегство, я мог в этой злобе спрятаться. Но разозлил меня не Макин. Пусть люди молятся Богу, мне все равно. Возможно, из этого и получится нечто хорошее, но и хорошее мало что для меня значит. Вовлекай его в сети церкви, если это твой долг, и горько оплакивай его там. Но Рим? Рим — это оружие, которое используется против нас. Сладкий яд, которым кормят голодных.

На платформе девочка кричала, с нее принялись стаскивать одежду. Подошел мужчина, в руке он держал плетку, унизанную металлическими шипами, блестящими, красивыми.

— Это же епископ? — Как из-под земли рядом со мной возник Кент и положил свою руку на мою, которая непроизвольно начала вытаскивать меч. С его помощью я вернул меч в ножны.

— Да, Мурилло, — подтвердил я. Немногие отваживались при мне упомянуть имя епископа Мурилло. Я сожалел о гвоздях. Я медленно забивал их ему в голову, и все же недостаточно медленно, раз он смог выжить.

— Черный день, — сказал Кент, хотя я не понял, имел ли он в виду тот день или этот. Верующий или нет, он ни разу не поносил меня за племянника папы.

Я кивнул. У меня были и более веские причины ненавидеть Рим, нежели Мурилло, но епископ довел эту ненависть до крайности.

— Что с Хелаксой? — спросил я.

— Жить будет. Сделали ей горячую примочку на ногу, — ответил Кент.

Девочка истошно завопила, но ей еще ничего не успели сделать, только плетку показали.

— Галопом пойдет? — спросил я.

— Йорг! — Кент многозначительно покосился на меня.

Мы все созданы из противоречий, все без исключения. В единстве и борьбе противоположности дают нам силы, подобно арке, где две дуги давят друг на друга. Покажите мне человека, у которого все черты характера выстроены в одну линию в полном согласии, и я покажу вам умопомешательство. Мы идем по узкой тропинке, по обеим сторонам которой безумие. Человек без противоречий, которые помогают ему сохранять баланс, очень скоро отклонится от заданного направления.

— Давай выберем точку обзора получше. — Я начал пробираться сквозь толпу. Большинство уступали дорогу, кому-то приходилось делать больно. Кент не отставал, я чувствовал его спиной.

Макин ушел, потому что его противоречия позволяли ему найти компромисс. Мои противоречия не такие гибкие. Ненависть гнала меня на помост. Ненависть к Риму за его учение о непорочности и невинности человека, за разврат и продажность его пап и кардиналов. Мои братья скажут вам, что моя решимость питается моим упрямством, возмущение — тем, что пленниц держат не только и не столько веревки, сколько страх перед священником и беспощадностью толпы. Разумеется, моя решимость питалась не тремя месяцами, проведенными на троне Ренара. Когда на мою голову надели корону, я естественным образом принял на себя ответственность за всех подданных в моем королевстве. Но корона обязывает в значительно большей степени, нежели какая бы то ни было ответственность, недаром же я уже давно снял корону с головы.

Никто не пытался мне препятствовать, когда я забирался на помост. Могу поклясться, мне даже помогали. Я выхватил у палача плетку, когда он замахнулся ею, чтобы нанести первый удар. По всей длине она была унизана маленькими острыми железными шипами, скрученными винтом. Обнаженная девочка, привязанная к столбу, смотрела на плетку так, словно в мире больше ничего не существовало. Для крестьянской девочки она была слишком чистой. Возможно, священники помыли ее перед экзекуцией, чтобы следы наказания были лучше видны.

Кровавая резня была возможным вариантом, моя рука жаждала ощутить твердую рукоятку меча, я был абсолютно уверен, что убью любого на этом помосте. Ганвер целое поколение вырастил без войны, и я был готов изменить это положение. Но я пытался сохранить благоразумие — ну или то, что я под этим понимал. Мне достаточно было сделать три шага, и теперь от седовласого священника меня отделяло не более ярда. Я крутил в руке плетку с железными шипами.

— Я — Йорг, король Ренара. Я убил больше епископов, чем ты — ведьм. И я говорю, что ты отпустишь эту троицу по одной лишь причине, что я так хочу. — Я говорил четко и достаточно громко, чтобы слышала толпа, которая вмиг замерла, слышно было, как хлопает на ветру флаг. — И сейчас, епископ, ты скажешь: «Да, ваше высочество», в противном случае железные зубы этой плетки с удовольствием отведают твоей мягкой плоти.

К чести епископа он поколебался, а затем сказал:

— Да, ваше величество. — Я сомневался, что епископ поверил в мое высокое происхождение, но он поверил угрозам применить плетку.

В толпе среди крестьян были вооруженные люди, немного, но достаточно — высокорослые, в шлемах и кожаных куртках — следили за тем, чтобы молодой лорд не нарушал порядок. Я встретился с ними взглядом, кивком головы подозвал троих, стоявших у лошадиной кормушки. Они пожали плечами и отвернулись. Не могу сказать, что мне это понравилось. Макин стоял как раз у них за спиной — в конечном счете, компромисс не увел его дальше ближайшей пивнушки.

— Скажи мне: «Нет!» — Мой меч сверкнул в воздухе, сталь зазвенела — так быстро я выхватил его из ножен.

Жажда крови мелькнула на лицах в толпе, и разочарование, что их лишили ожидаемого зрелища. Я разделял с ними те же смешанные чувства. Пустота требует заполнения. Я ждал и хотел, чтобы они взбунтовались и, кипя яростью, кинулись вперед.

— Скажи мне: «Нет!» — Но они стояли молча.

Веревки виселицы мгновенно сдались острию моего меча.

— Убирайтесь отсюда! — зло крикнул я женщине, словно она была во всем виновата. С трудом ковыляя, женщина схватила девочек и, пряча их за спиной, поспешила к краю помоста. Макин помог им спуститься вниз.

Позже я спрашивал себя, достаточно ли этого поступка, чтобы преследовавшее меня привидение исчезло. Помогут ли мои добрые дела, неважно, что меня на них сподвигло, изгнать мертвого ребенка из моих видений? Но он вернулся, как только появились тени.

Целый день мы провели в Ганвере, выехали ранним солнечным утром с набитыми под завязку седельными сумками, флаги все так же бились на ветру. Такова красота места, не тронутого войной. И благоразумия надолго не хватает.


 

30

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я оставил своих монстров — Гога и Горгота — на севере, но все мои демоны были со мной, как всегда.

Путешествие с севера на юг было хорошим. Мы переплыли Райм на ветхом пароме, от таких средств переправы я наотрез отказывался, когда мы ехали на север. А сейчас мне это показалось занимательным опытом — мое первое плавание по воде, и оказалось куда увлекательнее, чем переходить вброд или по мосту. Лошади, нервничая, сбились в кучу в небольшом загоне на палубе, но потребовалось всего несколько минут, чтобы с помощью веревки перетянуть паром с одного берега на другой. Я стоял на носу парома и смотрел на искрящуюся солнечными бликами воду. Удивлялся капитану, взмокшему от пота, и трем его помощникам: Тащить паром миля за милей по сотни раз в месяц — и не оторваться от точки старта дальше, чем может долететь человеческий крик.

— А скажи мне, — обратился Макин, когда мы сошли на берег, — почему бы нам не направиться прямиком в Логово, где мы и ты наконец могли бы зажить по-королевски, а не ехать к каким-то родственникам, которых ты никогда не видел?

— Некоторых видел. Но никогда не был у них в гостях.

— А почему мы едем в гости именно сейчас? Ты для того завоевывал Логово, чтобы Коддин правил там вместо тебя? — спросил Макин.

— В моей семье всегда высоко ценили дворецких, — ответил я.

Макин улыбнулся.

— Мы едем туда, потому что нам нужны друзья. Каждая собака на моем пути твердит, что принц Стрелы метит на императорский трон. Даже если это только отчасти соответствует истине, то это значит, что он очень скоро заявится в Высокогорье Ренара, и, однажды столкнувшись с ним, уверяю, остановить его будет очень трудно. Несмотря на мое легендарное дружелюбие, моя интуиция подсказывает, что именно сейчас я должен проехать полмира, чтобы найти тех, кто поможет нам в трудные времена, — сказал я.

И все это было правдой, но сверх интересов империи я просто хотел познакомиться с членом моей семьи, который не испытывал желания убить меня. Говорят, кровная связь крепкая, но мой отец доказал обратное. Становясь старше, я начал анализировать свою природу и почувствовал, что должен познакомиться с родственниками по материнской линии, хотя бы чтобы убедиться, что я не безнадежно жесток и грешен.

Мы проезжали у подножия Аупс, эти горы своей величественной вышиной и количеством пронзавших небо пиков превосходили Маттеракс. Мириады белоснежных вершин тянулись с востока на запад, пересекая границы государств, — великая Римская стена.

Юный Сим был от гор в полном восторге и с таким энтузиазмом крутил головой, что, казалось, вот-вот вывалится из седла.

— Эти горы ни один человек перейти не сможет, — заключил он.

— Ганнибал перешел их на слонах, — сообщил я.

Юный Сим на мгновение нахмурился.

— А, на слонах, — произнес он.

До этого момента я даже не подозревал, что Сим не имеет никакого представления о слонах. Даже в цирке доктора Тэпрута не было слонов. Возможно, Сим подумал, что они карабкаются по горам, как обезьяны.

На протяжении нескольких недель мы ехали вдоль размытых границ мелких королевств по едва истоптанным дорогам. Семеро путешественников — опасное число. Слишком много, чтобы проехать незамеченными. Слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности. И все же мы выглядели крепкими парнями. Возможно, не настолько крепкими, как это было на самом деле, но достаточно для того, чтобы у местных бандитов пропало желание на нас нападать. И наш обтрепанный вид в том помогал. У нас были лошади, оружие, доспехи — хорошая добыча, но ее ценность значительно уменьшалась тем обстоятельством, что пришлось бы иметь дело с Райком и Макином.

Нижние склоны Аупс тянулись вдоль границ Тевтонии длинными бесплодными долинами, пересеченными высокими нагромождениями обрушившихся массивных горных пород и щебня. Давным-давно здесь происходили напряженные события. Это называлось «изоляция территории», и даже сегодня мало что росло на кислых, покрытых слоем пыли почвах. Среди этой безжизненной пустоты, откуда до любого населенного пункта не менее недели езды, мы обнаружили дом, самый одинокий во всем мире. Я читал когда-то, что среди белых снегов севера у края замерзшего моря люди живут в ледяных хижинах, завернувшись в меха, как во вторую кожу, ежась от ветра, который своей силой может разорвать пополам. Но это был каменный дом, затерянный среди огромных валунов, с пустыми глазницами-окнами, которые делали его еще более одиноким. Из дома вышла женщина, перед ней столпились трое ребятишек, которые внимательно наблюдали, как мы проезжаем мимо. Они стояли и смотрели молча. В этой безжизненной долине, куда долетает только шепот ветра, но где не слышно ни карканья вороны, ни звонких песен жаворонков, казалось грешно говорить, словно человеческий голос может разбудить то, чему лучше пребывать в глубоком сне.

Лицо у смотревшей на нас женщины было слишком белым, слишком гладким, как лицо мертвого ребенка. Дети в серых лохмотьях толпились вокруг нее.

По дороге на север мы въезжали в царство весны. Сейчас казалось: мы галопом врываемся в лето. Грязь засохла твердью, весенний цвет облетел, появились мухи. Райк сделался красным — так с ним всегда бывало с наступлением лета, даже грязь не спасала его от солнечных лучей, обгоревшая кожа не смягчала его нрава.

Мы оставили позади горы и их унылое подножье, оказались на просторах, заросших диким вереском, а затем пошли великие леса юга.

К концу жаркого дня, когда лицо стало болеть чуть меньше, ожог не зарубцевался полностью, но перестал сочиться, я достал из ножен меч. Мы разбили лагерь на опушке леса, Райк добыл оленя, и филейная часть брызгала жиром, заставляя костер потрескивать.

— Ну что, сэр Макин из Трента, потренируемся!

— Ну, если ты не забыл, как им пользоваться, мой сеньор, — усмехнулся Макин и обнажил свой меч.

Мы вели тренировочный бой: отбивали удары и делали ложные выпады, восстанавливали растяжку мышц и отрабатывали взмахи. Без предупреждения Макин увеличил скорость, острие его меча почти касалось моего тела.

— Продолжаем урок? — спросил он и усмехнулся, на этот раз свирепо.

Я позволил интуиции вести меня, а сам лишь наблюдал ход боя — движения вперед и отступления, — не обращая внимания на такие детали, как колющие и рубящие удары. За спиной у Макина солнечный свет лился сквозь макушки деревьев тонкими нитями, похожими на струны арфы, за шелестом листвы и пением птиц я уловил напряженную песнь клинка. Мечи мелькали все быстрее и быстрее, сталь звенела, дыхание участилось. Боль вернулась ко мне. Она жгла, словно осколки Гога застряли в костях челюсти и горели. Быстрее. Усмешка исчезла с лица Макина, пот струился по лицу. Быстрее — искры отраженного света мелькали в его глазах. Быстрее. Секундное отчаяние — и: «Достаточно!» И он разжал руку, выпуская меч.

— Боже правый! — воскликнул Макин, тряся рукой. — Тебе нет равных.

Братья побросали свои занятия и наблюдали за нашим поединком с удивленными лицами, будто глазам своим не верили.

Я пожал плечами.

— У меня был хороший учитель.

Руки у меня дрожали, и я с трудом попал клинком в ножны.

— А-а! — На мгновение показалось, что я порезался, и я закусил пальцы. Но крови не было, были пузырьки в том месте, где раскаленная сталь обожгла меня.

Мы обогнули горный хребет и изгиб одной широкой реки, затем другой. На картах у них есть названия, иногда местные жители, не доверяя картам, дают им свои имена. Иногда вверху по течению реку называли одним именем, а внизу — другим. Меня это не особенно заботило, так как не сбивало с пути и не мешало ехать туда, куда я направлялся. Хотя были иные препятствия. Сторожевые башни, патрульные отряды, разливы рек, слухи об эпидемии чумы заставляли делать поворот то там, то здесь, словно направляли нас на юг по конкретным дорогам. Мне не нравилось быть направляемым, но Макин сказал, что это всего лишь мои эмоции.

— Вот черт! — Я спрыгнул на землю и подошел к разрушенному мосту. С нашей стороны каменная кладка еще держала свод моста, тянувшегося над бурным потоком на несколько ярдов, а там мост обрывался и торчал сломанным зубом. Обломки глыбами выступали из воды, рождая волны и водовороты. Было очевидно, что мост обрушился недавно.

— Придется повернуть немного на восток. Это не конец света, — сказал Макин.

Из нас он лучше всех ориентировался на местности и умел находить верный путь. Карты были у меня. Я мог закрыть глаза и четко представить каждый участок, но у Макина был дар каждый чернильный завиток и черточку на карте превращать в правильный выбор того или иного горного хребта или какой-то определенной долины.

Я хмыкнул. Присев у края моста, почувствовал запах гнили, едва уловимый, который не мог перебить острый запах речной влаги.

— Значит, на восток, — сказал я.

И мы свернули на дорогу, уходившую на восток, — узкую темно-зеленую полоску, тянувшуюся среди зеленого развесистого ивняка и густых зарослей ежевики, которая своими колючими ветками цеплялась за сапоги.





Дата добавления: 2018-11-12; просмотров: 65 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов


Читайте также:

Рекомендуемый контект:


Поиск на сайте:



© 2015-2020 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.015 с.