После того, как смыло Ферракайнда и искры, испускавшиеся останками Гога, угасли, вернулась темнота. Я понял, что мне скорее суждено утонуть, нежели сгореть заживо. И мне это было безразлично. Хотелось только одного, чтобы все произошло быстрее.
И вдруг среди воды, во мраке меня нащупали чьи-то руки. Специфический запах, исходивший от троллей, и запах моей обожженной плоти смешались, меня куда-то тащили. Я проклинал их, теперь моя агония будет более долгой. В голове пронеслось: «Решили, что я все-таки сгожусь на обед». Возможно, они любят слегка поджаренное. В таком случае готов поспорить, что вкусы троллей значительно хуже их запаха. Дальше я ничего не помню. Думаю, они ударили меня головой о стену, в спешке спасаясь от наводнения.
22
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
— Где Коддин, черт возьми?
— Там, внизу. — Хоббз, начальник Дозора, показал на долину. Седовласый дозорный делал зарисовку неровной передовой линии войск Стрелы.
— Нужно было его в замке оставить, Йорг, — сказал Макин, тяжело дыша. — Он слишком старый, чтобы бегать по горам.
Я сплюнул.
— Кеппену сто лет, если не больше, и он побыстрее тебя бегает по этим горам, сэр Макин.
— Ему, должно быть, шестьдесят, — сказал Макин. — И он старше Коддина, тут я с тобой соглашусь.
Начальник Дозора Хоббз вместе с капитаном Стоддом, чья белая борода странно контрастировала с его красным лицом, присоединились к нам на гребне горы.
— Ну что тут? — спросил Хоббз.
Я внимательно посмотрел на него.
— Сир, — добавил он.
В горах легко потерять доверие, но и обрести его тоже легко. Все становится другим, если ты находишься на несколько тысяч футов ближе к Богу.
Но, по правде говоря, у Хоббза были причины для недоверия. В одном месте долина сужалась и представляла собой проход между двумя отвесными скалами — уязвимое место, где трем сотням солдат придется серьезно сбавить шаг, а у солдат Стрелы появится возможность наконец-то после долгого преследования пустить в ход мечи. Выше — снеговая линия и долгий подъем к перевалу Голубой Луны, в это время года непроходимому. Ниже — армия противника, в десять раз превосходящая нас численностью, выстилала долину живым, непрерывно движущимся ковром, сверкала на солнце шлемами, щитами, мечами и пиками.
— Давайте дождемся Коддина, — сказал я. В горах даже авторитет Коддина нуждался в подтверждении.
— Сир. — Хоббз склонил голову, он держал в руке лук и ждал, тяжело дыша. Хороший человек. Если не хороший, то надежный уж точно. Отец перевел его из королевской гвардии в Лесной Дозор не в наказание, а для поощрения Дозора.
Я перевел взгляд с копошащейся массы людей на горные пики в снежных шапках, погруженные в вечный покой. Снеговая линия располагалась недалеко от нас, чуть выше опасного места. Ветер закручивал небольшие снежные вихри, но мы не чувствовали холода. Пробежка по горам огнем горела в ногах, заставляя их дрожать мелкой дрожью. На западе вздымался к небу Перст Всевышнего. Сегодняшняя усталость не шла ни в какое сравнение с той, что я испытывал, поднявшись на его вершину. Я лежал там, полумертвый, под голубым небом несколько часов, в конце концов поднялся, сгибаясь под сильным ветром, и обнажил меч.
Для восхождения ты не берешь с собой ничего, кроме самого необходимого. Я взял меч, закрепив его на спине. Сталь меча умеет петь. Но вершине Перста Всевышнего эта песня слышалась особенно явственно. Я лез на скалу, чтобы вырвать из памяти музыку моей матери, но скала спела мне другую песню. Возможно, небеса здесь были ближе, возможно, ветер ее принес. Как бы там ни было, в тот день я услышал песню своего меча и сделал ката: рассекал мечом ветер с вращением, с поворотом, наносил удары, высоко подняв меч, опустив низко. На вершине скалы так я танцевал под песню меча час или более. Дикая пляска с риском сорваться и разбиться насмерть. И пока не село солнце, я оставил меч на вершине в дар стихиям природы и начал спуск.
Стоя на вершине Перста Всевышнего, я впервые понял, что заставляет людей ожесточенно драться за какой-то клочок земли, за горы и реки, не особенно беспокоясь, кто провозгласил себя там королем. Сила места. Это чувство вернулось ко мне вновь, когда я смотрел на долину, где кишели полчища принца Стрелы.
— Эй, Коддин, — негромко крикнул я, когда мой камергер, пошатываясь, подошел к нам. — На вид ты чуть живой.
Он ничего не сказал, едва переводя дыхание.
— То, что я дал, с тобой? — спросил я. В тот момент, когда я давал ему эту вещицу, я не знал, зачем, просто знал, что должен так сделать.
Все еще с трудом переводя дыхание, Коддин скинул с плеча мешок и запустил в него руку.
— Скажи спасибо, что я не выбросил его, чтобы бегать было полегче и враги не догнали, — сказал он.
Я взял у него свисток, длиной не больше фута, с кожаным пистоном, такими в Высокогорье пользуются пастухи коз.
— Я не сомневался, что ты его вернешь, Коддин, — сказал я, хотя еще один был у Макина, а третий у Кеппена. Доверие — отличная вещь, но на нем не надо строить планы.
— Мы не из этих мест, — обратился я к своим капитанам, повышая голос, чтобы слышали дозорные, начавшие собираться вокруг нас. — А ты здешний. — Я ткнул пальцем в парня из второй шеренги. — Большинство из нас родилось и выросло в Анкрате.
Подошел последний из дозорных, солдаты Стрелы в паре сотен ярдов от нас медленно тащились по щебню.
— Вы здесь со мной, солдаты Анкрата, потому что вы — самые лучшие воины, потому что вы научились сражаться за земли, которые очень трудно защищать и которые упорно хотят отнять. Земля Высокогорья — наша земля, ее легко защищать, так как здесь ничего нет, кроме щебня и коз. — Раздались редкие смешки. В некоторых из дозорных жил только дух войны.
— Сегодня, — продолжал я, — мы все станем жителями Высокогорья.
Я взял в руки свисток и, высоко держа, всунул пистон, но не слишком далеко, чтобы не испортить звук. Постоянное давление обеспечивает наилучший результат.
В горах свисток слышно за несколько миль. Он устроен так, что его звук ветер подхватывает и уносит, звук летит, резонируя то от одной скалы, то от другой. Один длинный свист может долететь до Логова, достигнуть ушей каждого жителя Высокогорья, которого я спрятал на высоких склонах наблюдать за нашей тропой сверху. Не просто жителя, а тех людей, которые из поколения в поколение жили на этих самых склонах. Людей, которые, подобно их отцам и дедам, берут камни на прогулку. Они крепко хранят свои секреты, эти люди Ренара, и все это открылось мне в тот день на вершине Перста Всевышнего. Потребовалось семь труб, чтобы разрушить стены Иерихона, а их строили не для того, чтобы они пали. Один свисток приведет в движение Высокогорье Ренара. По обоим склонам долины, по всей их протяженности, дюжины осыпей и обвалов. Жители Высокогорья знают все изгибы этих склонов, как любовники знают все изгибы тел друг друга. Большие камни, готовые в любой момент скатиться, валуны, которые без труда поддадутся рычагу и ринутся вниз, сталкиваясь и увлекая за собой все больше и больше камней. Мы почувствовали, как задрожала земля у нас под ногами. И шум, словно заработали жернова, перемалывающие камни, словно заклацали зубы о край кружки. В мгновение ока вся долина пришла в движение, и тысячи воинов Стрелы исчезли в поднявшихся клубах пыли, и камни превращали плоть в кровавое месиво.
— Спасибо, Коддин, услужил, — я вернул ему свисток. — Хоббз, — окликнул я, — как только пыль осядет, стреляйте по тем, кто остался на ногах.
— Пресвятой Боже, — произнес Макин, вглядываясь в клубы пыли. — Как…
— Топология, — перебил я его. — Это своего рода волшебство.
— И что дальше, король Йорг? — спросил Коддин, доказавший свою преданность, но все еще обеспокоенный численностью противника, хотя наши шансы улучшились. Теперь нам противостояло шестнадцать-семнадцать тысяч вместо двадцати.
— Разумеется, отступаем! — сказал я. — Мы не можем атаковать отсюда.
23
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
Мы возвращались в Логово по совершенно другой земле — вспоротой, усыпанной растерзанными бездыханными телами, сотрясаемой криками раненых. Мы двигались вперед, серые изношенные платья дозорных покрылись пылью, поднятой обвалом, на лицах застыл ужас.
Армия принца Стрелы уже окружила Логово, лучники рассредоточились по возвышенностям, осадные машины были расставлены по местам. Мое войско за стенами замка окружало такое плотное кольцо солдат врага, что камню негде было упасть. Я увидел, как мои лучники спускались колонной по двое, — вероятно, получили приказ встретить нас, пока нас не перебили. Похоже, принц Стрелы умел быстро извлекать уроки. Он предвидел мою новую атаку. И было не похоже, чтобы он рассматривал три сотни моих солдат как маленькую досадную помеху.
— Ему не следует торопиться, — сказал шедший рядом со мной Макин.
— Для начала он разрушит стены и уничтожит первые ряды защитников замка, — предположил Коддин.
— Ему нет надобности рваться за стены замка, пока не лег снег, глубокий снег, — не согласился с ним Хоббз. — Зимой ему захочется укрыться за стенами у теплого огня. А весной и в долине хорошо.
— Он хочет войти в замок сегодня, — сказал я. — В крайнем случае — завтра. И войти он хочет через главные ворота.
— Почему ты так решил? — спросил Коддин. Он не спорил, просто хотел понять мой ход мыслей.
— А зачем разрушать хороший замок? — в свою очередь спросил я. — Осада. Атака. И сдача. Небольшая порция милосердия, и в его распоряжении еще одна крепость и новый гарнизон. Надо будет только залатать пробоины в главных воротах. Ему не нужны полумеры, как мне. Действовать быстро и мощно, и цель достигнута.
— Небольшая порция милосердия? — переспросил Макин. — Ты думаешь, от пресловутого милосердия принца что-то осталось после наших вылазок?
— Может быть, и нет, — усмехнулся я, — но и я не настроен на милосердие. Запомни, дружище, на этот раз никто живым отсюда не уйдет.
— Красный Йорг. — Макин хлопнул себя по груди, как он сделал это в маленькой крепости у Римагена несколько лет назад.
— Красный день, — поправил я и сунул два пальца в то, что еще недавно жило и смеялось, а затем провел пальцами по щекам, оставляя две алые полосы. Пока мы шли по долине, я вертел в руке медную шкатулку, висевшую в кожаном мешочке у меня на поясе. Весь день я чувствовал, как Сейджес нарушает границы моего воображения, полузабытья и грез наяву, именно в эти области ему удавалось найти тропки. Мои источники, шпионская сеть, далеко не такая разветвленная и хитроумная, как у остальной Сотни, донесли мне, что у принца Стрелы есть еще одна армия, малочисленная по сравнению с той, что встала у моих ворот. Она направилась в Анкрат, к Высокому Замку, — вероятно, чтобы гарантировать, что армия моего отца остается за стенами. И казалось, у Сейджеса не было причин посещать меня, если, конечно, он не присоединился к Стреле, когда баланс сил стал очевиден, и теперь не служил принцу советчиком. Хотя на самом деле он стремится не столько направлять принца, сколько овладеть его разумом.
С другой стороны, этот злонравный Повелитель снов может сидеть в Высоком Замке. Вполне возможно, что Сейджес горит желанием разведать мои планы для того, чтобы продать их Стреле и тем самым купить независимость моему отцу. В любом случае я не собираюсь ему все выкладывать.
Я ухватил нить памяти, которую искал, и потянул за нее. Предварительные планы, которые я хранил в шкатулке, всегда возникали как неожиданное вдохновение или прозрение, и все разрозненные факты выстраивались в логической последовательности. Я потянул нить своих планов, но на этот раз что-то пошло не так. На этот раз, вопреки моей осторожности, шкатулка приоткрылась — крошечная, с волосок, щелка — и я внутренним зрением увидел под крышкой мрачный свет. Я тут же захлопнул шкатулку. Крышка клацнула, закрываясь.
Какое-то время я полагал, что из шкатулки ничего не ускользнуло.
И вдруг память моя наполнилась.
— Здравствуй, Йорг, — сказала она, и все умные слова исчезли из моей головы.
— Здравствуй, Катрин.
Мы стояли среди надгробий, между нами статуя девочки и собаки, ветер кружил опавшие лепестки розовым снегом, я думал о полусфере, разбившейся много лет назад, и гадал, как это все разрешится.
— Тебе не следует гулять здесь одной, — сказал я. — Мне говорили, что в этих лесах бродят шайки разбойников.
— Ты разбил мою вазу, — сказала она.
Я порадовался, что и она с трудом подбирает слова. Она коснулась головы в том месте, где я ударил ее. Ваза разбилась, и Катрин упала. Те, кто ей был дорог, по моей милости лежат в сырой земле, а она говорит о какой-то вазе. Так бывает: когда мы хотим заглушить сильную боль, мы начинаем говорить о вещах посторонних и малозначащих.
— Справедливости ради, ты хотела меня убить.
Она нахмурилась.
— Здесь я похоронил свою собаку, — сказал я.
Катрин умела развязывать мне язык и вытягивать секреты, знать которые у нее не было права. Существовало нечто общее между этой ее способностью и ударом мечом по голове, что я получил от Оррина Стрелы. Катрин лишала меня здравого смысла.
— Здесь Ханна похоронена. — Она вытянула руку в сторону могилы. Ее рука была белой, жест спокойный и твердый.
— Ханна? — переспросил я.
Бровь ее грозно дернулась, зеленые глаза вспыхнули.
— Старая служанка, которая хотела задушить меня? — спросил я. Перед глазами возникла картина: красное лицо в обрамлении седых всклокоченных прядей, мои руки сжимают ее горло.
— Не хотела! — тихо и с абсолютной уверенностью произнесла Катрин. — Она не хотела тебя убивать.
Но она знала, что хотела.
— Ты убил Галена, — сказала она, сверкая глазами.
— Это правда, — подтвердил я. — Еще мгновение, и он бы вонзил мне меч в спину.
Она не стала этого отрицать.
— Убирайся к черту, — сказала она.
— Ты скучала по мне? — спросил я и улыбнулся, потому что был просто рад ее видеть, дышать с ней одним воздухом.
— Нет. — Но ее губы дернулись, и я понял, что она думала обо мне. Я понял это, и странным образом меня это обрадовало.
Она вскинула голову, развернулась и пошла, медленно, словно преследуя свои мысли. Я смотрел на изгиб ее шеи. Катрин была одета в костюм для верховой езды из кожи и замши, сочетание коричневого и приглушенно-зеленого. Солнечный свет выхватил сотни рыжих искр в ее вьющихся волосах.
— Ненавижу тебя, — сказала она.
Лучше, чем равнодушие. Я пошел за ней следом.
— Король, а воняешь, как смерд, — сказала она.
— То же самое ты сказала при нашей первой встрече, — напомнил я ей. — По крайней мере, это честный запах, так пахнет дорога. Запах лошади и пота. Придворные интриги воняют куда хуже. По крайней мере, для меня.
Она пахла весной. Я подошел почти вплотную, и она не ушла от меня. Я стоял очень близко и чувствовал силу, текущую между нами, от нее покалывало кожу, она проникала внутрь, от нее дрожали пальцы. Стало трудно дышать. Я хотел Катрин.
— Ты не хочешь меня, — сказала она, словно я выразил свое желание вслух. — И я тебя не хочу. Ты просто мальчишка, один из самых порочных и жестоких. — Она плотно сжала губы, но они не потеряли своей желанной привлекательности.
Я видел изгибы ее тела и желал ее так, как ничто иное в этом мире. А желаний у меня была тьма-тьмущая. Я не мог говорить. И вдруг я почувствовал, как мои руки непроизвольно тянутся к ней, с большим трудом удалось их сдержать.
— Какой интерес у тебя может быть к сестре, блуднице из рода Скоррон? — спросила она и вновь нахмурилась.
Ее вопрос заставил меня улыбнуться и вернул дар речи.
— Что? Мне следует быть рассудительным и благоразумным? Это плата за взросление? Слишком высокая плата. Если я не могу не любить женщину, которая заменила мне мать… не могу из глупого ребячества обижать… о, это слишком высокая цена, поверь.
И снова ее губы дернулись — призрачный намек на улыбку.
— Моя сестра — блудница? По правде говоря, у меня нет тому никаких свидетельств, — сказал я.
Катрин натянуто улыбнулась и погладила юбку, глядя на деревья, будто искала среди них не то друзей, не то врагов.
— Ты же не хочешь, чтобы я был благоразумным.
— Я вообще тебя не хочу, — сказала она в ответ.
— Не благоразумие творит мир, — продолжал я. — Мир — это обманщик, вор, убийца. Говорят, ворон ворону глаз не выклюет.
— Я должна ненавидеть тебя за Ханну, — сказала она.
— Она пыталась убить меня. — Я направился к могиле, на которую показала Катрин. — Хочешь, я извинюсь перед ней? Знаешь, я умею разговаривать с мертвыми.
Я остановился, чтобы сорвать колокольчик, цветок на могилу Ханны, но в моей руке стебель потерял силу и согнулся, а синий цвет потемнел до черного.
— Ты должен был умереть, — сказала Катрин. — Я видела твою рану.
Я поднял рубашку и показал шрам — темную полосу в том месте, где вошел нож отца. От шрама темными нитями расползались его корни, стягивали плоть, проникали внутрь, к сердцу.
Катрин перекрестилась — иллюзия защиты.
— Йорг, в тебе сам дьявол живет, — сказала она.
— Возможно. Дьявол живет во многих мужчинах, да и в женщинах тоже. Просто я его не особенно стараюсь скрыть.
Я задумался. Вначале Корион, затем сердце некромантки. Я мог бы на них свалить вину за мои бесчинства, но что-то внутри меня подсказывало, что все причины во мне.
Катрин закусила губу и отступила, затем выпрямилась и сказала:
— В любом случае, мое сердце расположено к хорошему человеку.
Каким бы умным и сообразительным я ни был, такое мне в голову не приходило. Я даже не представлял себе, что Катрин может смотреть на других мужчин.
— Кто? — только и выдавил я.
— Принц Оррин, — ответила она. — Принц Стрелы.
И я падаю.
С проклятьем бьюсь о камни, рукой закрывая лицо. Макин без церемоний, резко ставит меня на ноги.
— Короли падают в битве, а не спотыкаясь на пути к ней, — сказал он.
Мне потребовалось долгое мгновение, чтобы стряхнуть воспоминания. Это не так больно, как падать лицом в землю, а потом подниматься с окровавленными руками, чтобы оказаться здесь и сейчас. Горы в нависающих снежных шапках, превосходящая армия. Реальные проблемы, а не горькие воспоминания, которые лучше забыть.
— Я в порядке. — Я похлопал по мешочку на бедре. Шкатулка на месте. — Мы разобьем Стрелу.
24
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
С высоты даже многотысячная армия Стрелы казалась ничтожно малой, разбросанной по склонам перед Логовом и вдоль хребта на восток. Ободряло то, что мой замок по-прежнему выглядел внушительно, хотя его и подтопило с трех сторон человеческое море, сверкающее на зимнем солнце шлемами и пиками.
Планирует ли принц Стрелы в соответствии с моим предположением сокрушительную атаку, или, как считают Макин и Коддин, осаду, оставалось неясным. Ясным было то, что следующая атака будет нам дорого стоить. На пути к замку войска принца растянулись перед основными силами разорванной буферной зоной, пешие солдаты удачно укрывались за горными склонами, дополнительной защитой им служили наспех перевернутые телеги и сваленный в кучи военный скарб. Но, несмотря на это, Дозор мог выбрать любую цель. Наши стрелы убивали и ранили десятками, но момент отдать приказ спускаться с восточного хребта неумолимо приближался. Возможно, тысяча из четырех тысяч лучников принца откроет ответный огонь с минуты на минуту.
— Положение у них не самое счастливое, — заметил Макин. У него самого вид был не особенно счастливый.
— Согласен, — сказал я. Рев армии принца то усиливался, то затихал, повинуясь порывам ветра. Нет настоящего воина, который бы испытывал теплые чувства к лучникам и их искусству. Смерть летит на невидимых крыльях, преодолевая большие расстояния, и каким бы опытным и искусным воином ты ни был, это не защитит тебя от нее. Я вспомнил, как четыре года назад Мейкэл свалился с серой кобылы, словно вдруг разучился ездить верхом. Появление лучников принца вряд ли меня обрадует. Моя короткая жизнь, полная греха и бесшабашных авантюр, может быстро закончиться, если метко пущенная стрела попадет в мое слабое место.
— Нам пора уходить, — бросил Макин.
— Без поддержки лучников они не станут нас преследовать, — сказал я.
— А разве нам нужно, чтобы они начали нас преследовать? Горный обвал, конечно, произвел впечатление, отрицать не буду, но нам его не повторить, — засомневался Коддин.
— Разве? — откуда-то справа с надеждой подал голос Хоббз.
— Нет, — отрезал я. — Но мы должны отвлечь от замка как можно больше солдат. Замок может сослужить нам службу, но только не при таком перевесе сил. И помните, господа, прекрасная королева Ми… как ее там?
— Миана, — подсказал Коддин.
— Да, королева Миана. Хоббз, напомни солдатам, за кого они сражаются.
И тут Коддин пришелся как нельзя кстати. Он наблюдал и запоминал. В нем сочетались порядочность и сдержанность, и это находило отклик в моей душе: такими качествами мне самому никогда не овладеть, но оценить их я все же мог. Когда я через четыре года вернулся в Анкрат, он был первым человеком, кого я встретил. Когда-то он казался мне высоким, но сейчас я был выше его. Когда-то он казался мне старым, но сейчас его черные волосы лишь едва тронула седина, и он был в самом расцвете лет. Он был капитаном стражников, я повысил его до командира Лесного Дозора, потому что было в нем что-то такое, что подсказывало мне: он не подведет и не покинет в беде. Именно поэтому год назад он облачился в платье камергера. Лучники старого Кеппена, рассыпанные по склону, подняли луки, так что флажки затрепетали на ветру, и дождь стрел пролился на солдат принца.
Я видел, как из рядов выступили вперед лучники, солдаты Белпана с большими длинными луками и солдаты принца с красными драконами, гербом Стрелы, на их кожаных табардах.
— Пришло время уходить. — Я поднял высоко свой лук с лиловой лентой — знак дозорным.
Мелькнула мысль (запоздалая предосторожность): лучше бы это сделал кто-то другой. Кто-то менее значительный. К моему счастью, лучники принца выбирали наиболее удачные места для прицела, и стрелы, выпущенные в меня, не достигли цели. Но один из моих дозорных, стоявший ярдов на десять ближе к ним, резко дернулся и упал на спину с торчащей под ключицей стрелой.
— Черт, — выругался Коддин.
Я мгновенно развернулся к нему. Что-то у подножия склона приковало его внимание, я не мог понять, что.
— У нас проблема? — спросил я.
Коддин поднял руку, его пальцы были алыми от крови. Я не сразу догадался, начал оглядывать его, искать рану.
— Осторожней. — Макин поддержал пошатнувшегося Коддина.
Наконец я увидел стрелу — темная на черной коже, прикрывавшей его живот.
— О, дьявол.
У раненного в живот нет шансов. Это всем известно. Даже если у него под кожаными доспехами шелковая одежда. Защитить рану от инфекции и безболезненно вытащить стрелу можно, если обернуть ее шелком. Но даже в этом случае раненные в живот не имеют шансов.
— Понесли, — сказал я.
Все молча посмотрели на меня. На короткое мгновение я увидел вельву с застывшей на иссохших губах насмешливой улыбкой, почувствовал на себе пронизывающий взгляд ее единственного глаза. «Даже у раненного в живот есть призрачная надежда», — прошамкала старуха. Весь день она наблюдала за мной.
— К черту все предсказания и пророчества! — Я сплюнул, ветер подхватил и унес мой плевок.
— Прости? — Макин вопросительно посмотрел на меня. Посмотрел даже Коддин.
— Позовите людей, пусть поднимут его и несут, — приказал я.
— Йорг… — начал Макин.
— Я останусь здесь, — произнес Коддин. — Вид здесь хороший.
Мне нравился Коддин с самой первой нашей встречи. Четыре года, проведенные вместе в Логове, еще больше привязали меня к нему. Я любил его за быстрый ум, прямодушие и смелость в момент, когда нужно было сделать трудный выбор. Но больше всего я любил его за то, что он любил меня.
— Оттуда вид еще лучше. — Я махнул рукой по склону вверх.
— Это меня убьет, Йорг. — Он смотрел мне прямо в глаза. И мне это не нравилось. Это рождало во мне странную боль. От раны в живот умирают медленно, рана начинает гноиться. Живот вздувается, человек обливается потом, кричит, затем умирает. И так дня два, возможно, четыре. Один из братьев умирал неделю, а может, и больше. Ни разу в жизни я не встречал человека, который бы показал мне шрам на животе и рассказал, как это было чертовски больно — вытаскивать стрелу из тела.
— Ты в долгу передо мной, Коддин, — сказал я. — Твой долг перед королем наименьший из них. Эта стрела, возможно, убьет тебя, но не сегодня. И если ты думаешь, что я из жалости брошу тебя здесь умирать и на несколько дней раньше срока лишу себя твоих мудрых советов, особенно сейчас, когда я в них больше всего нуждаюсь, ты ошибаешься.
Я никогда не встречал человека, который бы выжил после такого ранения. Но я слышал об одном. Это возможно.
— Мы донесем его до того места, где был обвал. Пошлем людей вперед, чтобы они сделали укрытие среди камней. Мы оставим его там и прикроем как следует камнями. Если ему повезет, мы потом за ним вернемся. Если нет, то камни послужат ему могилой, — принял я решение.
Дозорные не заставили себя долго ждать. Они собрались, скрестили руки и подняли Коддина. Никто не спорил. Они его тоже любили.
25
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
Пока несли Коддина в гору, ни единого слова неудовольствия не прозвучало. Дозорные просто не могли перевести дух, чтобы на что-то пожаловаться. Но даже если бы и могли, все слова они бы оставили при себе. Коддин подавал им пример. Каким-то невероятным образом он вдохновлял людей все делать по совести.
— Йорг, я люблю тебя не только как своего короля, но как отец любит сына.
Существует не много слов, которые мужчины говорят друг другу, когда под ливнем стрел один из них смертельно ранен, а вокруг стеной стоят безмолвные горы, валяются груды разбросанных камней, и тысячи вражеских солдат приближаются. Неуютная обстановка.
Мы несли Коддина, бывшего капитана стражи Анкрата Лоре Коддина, лорд-камергера Высокогорья Ренара. Мы несли его впереди бодро шествовавшей армии Стрелы, горевшей желанием отомстить за тысячи погибших под камнепадом. Лучники Дозора удерживали их у каждого хребта, сколько это было возможно, осыпая приближавшихся солдат стрелами, заставляя их карабкаться по мертвым телам, как по горам. Мои дозорные, измотанные, с Коддином на руках, продолжали трепать вражеские ряды.
Небольшая группа, высланная вперед, обнаружила среди утреннего обвала подходящую полость между двумя большими валунами, устоявшими после камнепада. Они расширили пространство и приготовили камни, чтобы надежно замаскировать рукотворную пещеру.
Когда мы добрались до пещеры, дозорные, что несли Коддина, были красными от крови, а он стонал при каждом их шаге.
Приказы капитанов Кеппена и Гарольда разносились по склону, и стрелы летели, чтобы отвлекать внимание наших врагов. И убивать их.
Впереди узкая долина, над ней искрится снеговая граница, холодный ветер гуляет порывами, унося с собой весеннее тепло, солдаты Стрелы пыхтят, преодолевая последние несколько сот ярдов, которые нас разделяют. А я лежу на камне и разговариваю с умирающим, слыша его прерывистое дыхание.
— Помолчи, старина, — сказал я.
— Хочешь, чтобы я замолчал, тогда уйди, — выдохнул Коддин. — Или лучше беги. Но, знаю, не побежишь пока еще. — Он закашлялся, скрывая стон. — Ты должен это услышать, Йорг. Ты должен знать, что тебя не только боятся, но и любят. Ты должен это знать, чтобы не так сильно мучиться от того, что тебя съедает.
— Не обязательно.
— Ты должен знать. — Он снова закашлялся.
— Я вернусь за тобой, когда все закончится, Коддин. Поэтому не говори того, о чем можешь потом пожалеть. Я могу повернуть это против тебя.
— Я люблю тебя без причин, Йорг. У меня нет сыновей, но если бы они были, я бы не хотел, чтобы они походили на тебя. Ты жестокий ублюдок, и это в лучшем случае.
— Полегче, старина. Щель здесь достаточно широкая, чтобы я мог просунуть в нее свой меч и избавить тебя от своего занудного общества.
Слева от меня дозорный вскрикнул и упал, стрела попала ему в горло. Как и Мейкэлу, только тот вскрикнул тише. Еще одна стрела упала на камень у меня за спиной и разбилась вдребезги.
— Я люблю тебя без причин, — повторил Коддин, его голос ослаб, и вернулся акцент той местности, откуда он был родом.
Я слышал топот сапог, лязг стали, крики.
— … но я люблю тебя.
Я поднял голову и посмотрел наверх. На склоне Макин вступил в схватку с первым вражеским солдатом, нагнавшим нас. Искусный меч воина против уставших заурядных мечей дилетантов. Неравные шансы. По крайней мере, до тех пор, пока перевес сил не станет критическим.
— Позаботься о той девушке. — Голос Коддина набрал силу.
— Миане? — уточнил я. В замке она в безопасности. По крайней мере, сейчас.
— Катрин Скоррон. — Снова закашлялся. — Пока ты молод, эти вещи много значат. Все эти дела сердечные. В восемнадцать лет они главные в жизни. Поверь мне. Когда тебе перевалит за сорок пять, прошлое видится в легком тумане… и все же оно продолжает много значить. Сделай что-нибудь. Тебя преследует множество призраков. Я знаю, хотя ты хорошо скрываешь это.
