Этот голландский буканьер охотился за добычей в Атлантике, захаживая также и на Карибы. Наиболее активными в его пиратской карьере были 1681–1683 годы. Ф. Архенгольц, искушенный знаток пиратских судеб, пишет о нем так: «Ван Хоорн был сперва простой матрос, искусный в управлении рулем. В должности рулевого он нажил несколько сот пиастров. С этими деньгами он отправился во Францию, выхлопотал себе каперское свидетельство и вооружил небольшое судно, которое, чтобы лучше устранить все подозрения, величиною, формою и внутренним устройством совершенно походило на рыбачью барку. На нем находилось не более двадцати пяти человек. Не имея пушек, бедные патентованные пираты надеялись только на абордажи. Франция вела в то время войну с Голландией. Голландец, превратившись во флибустьера, нисколько не совестился нападать на своих земляков. Он скоро сделал несколько призов, которые продал в Остенде, и на вырученные деньги купил военный корабль. Счастье продолжало благоприятствовать ему, и он скоро собрал небольшой разбойничий флот. Этот успех позволил ему до того возгордиться, что, за исключением французских, он стал нападать на корабли всех наций, принуждая их к безусловной сдаче. Наконец Ван Хоорн не стал щадить и французов. Французское правительство, осыпаемое со всех сторон жалобами, приказало преследовать и поймать его и отправило военный корабль, который действительно скоро отыскал Ван Хоорна. Пират, догадываясь о намерении идущего на него корабля, всячески старался уйти, но военный корабль нагнал его. Пускаться в битву было очень опасно; потому он счел за лучшее как‑нибудь поладить с командиром корабля, приказал собрать паруса и добровольно отправился на корабль к нему. Командир объявил ему, что имеет приказание отвезти его во Францию. Ван Хоорн изъявил чрезвычайное удивление и старался доказать, как беспристрастно и согласно с выгодами Франции поступал он во всех случаях. Капитан не мог удовольствоваться этими извинениями, имея точные предписания, он приказал поворотить корабль. Приведенный в отчаяние, Ван Хоорн быстро подошел к капитану и сказал: „Вы поступаете очень неосторожно и рискуете многим. Неужели вы думаете, что люди мои будут спокойно смотреть, как меня увозят в глазах их? Все они люди отборные, испытанные, не боятся смерти, а лейтенант мой самый решительный человек в свете. Ведь еще не решено, на чьей стороне останется победа. Поэтому, если вы твердо решились исполнить данное вам предписание, советую приготовиться немедленно к отчаянной битве“.
Эти решительные слова и высокое мнение, какое имели о мужестве и решимости пиратов, подействовали на командира военного корабля и заставили его опасаться, что неудача в битве покроет стыдом французский флаг, даже самая битва может иметь неожиданную развязку, поэтому он отпустил Ван Хоорна. Последний был убежден, что двор не одобрит этой излишней мнительности капитана, и потому решился отправиться на берега испанской Америки, не желая дожидаться в европейских морях новых приказаний схватить его, которые, вероятно, исполнились бы с большей решительностью».
Это было на редкость правильное решение. Самое же удивительное, что Николас ван Хоорн даже не подозревал, какие трофеи, образно говоря, уже практически готовы прийти к нему прямо в руки! Ф. Архенгольц сообщает по этому поводу следующее: «Он поехал в Пуэрто‑Рико, откуда должны были скоро отправиться в Европу испанские галеоны. Хотя время и было военное, но испанцы не столько опасались французских и голландских военных кораблей, сколько каперов их, и потому хлопотали о приискании надежного эскорта. Ван Хоорн, имя которого было известно всем морякам, при громе барабанов и цимбал въехал в гавань, объявил о своих новых отношениях к Франции, собрал еще несколько отдельно крейсировавших кораблей своих и предложил галеонам свои услуги. Испанцы имели неосторожность принять их. Флотилия скоро вышла в открытое море, Ван Хоорн сопровождал ее довольно далеко, выжидая удобного случая для исполнения задуманного уже в Европе плана. Наконец он овладел двумя богатейшими галеонами и рассеял остальные. Этот приз неимоверно обогатил его. Будучи чрезвычайно щедр, он царски наградил самых смелых товарищей своих, между тем как во время сражения собственноручно убивал тех, которые показывали хоть малейший признак страха. Эта дикость в битве и щедрость за успешное действие в ней соединялись с особенным кокетством. Находясь на твердой земле, он одевался чрезвычайно роскошно, носил на шее огромную нитку крупных восточных жемчужин, а на пальце перстень с неоцененным рубином».
Как видите, ничто человеческое не было ему чуждо! Однако между тем Николас ван Хоорн не мог не отдавать себе отчета в том, что за сравнительно короткий промежуток времени умудрился восстановить против себя практически всех: англичан, французов, голландцев, испанцев. И ведь заметьте: речь идет, по сути, об основных морских державах мира. В итоге он был обречен: для него автоматически закрывались все моря и океаны. Конечно же, он вполне мог какое‑то время плавать на свой страх и риск, но продлилось бы это совсем недолго. Ван Хоорн, понимая это, принял единственно верное решение: он пошел на сговор с флибустьерами. Причем не с простыми пиратами, без особого опыта и умения, не говоря уж об удаче. Как пишет Ф. Архенгольц, он «…соединился с двумя из умнейших предводителей флибустьеров де Граммоном и Лораном (Лоренсом) де Граафом (первый был родом француз, второй – голландец) и вместе с ними решился ограбить Веракрус. Так как эти три мужа особенно прославились между флибустьерами, то не мешает познакомиться с ними ближе, для чего представим здесь некоторые черты из их жизни и характера.
Де Граммон был французский дворянин из Парижа. В 1678 году отправился он с отрядом в 700 человек в Маракайбо и овладел этим городом. Потом он бросил свои корабли, пошел во внутренность земли, переправился через быстрый поток, разбил сопротивлявшихся ему испанцев и взял город Торилья. Но и здесь, как и в Маракайбо, жители имели время спастись со всем своим имуществом. Добыча, состоявшая в товарах и других громоздких вещах, не приносила флибустьерам совершенно никакой пользы, притом пора было подумать об отступлении. Поэтому Граммон возвратился на остров Тортугу с весьма незначительной добычей, при всем том он потерял в этом неудачном походе только 20 человек из 700. В следующем году Граммон предпринял экспедицию на берег Куманы с отрядом в сто восемьдесят человек, штурмовал Пуэрто‑Кавалло, взял два форта, срыл укрепления их до основания и заклепал все пушки. Все окрестные жители взялись за оружие, чтобы прогнать эту горсть флибустьеров, и даже 2000 человек шли к городу и укреплениям. На Граммона, находившегося в городе с сорока семью человеками, напали триста испанцев; пора было думать об успешном отступлении. Граммон послал прочим флибустьерам приказание немедленно оставить форты и садиться на корабли, между тем как сам, беспрерывно сражаясь, причем был два раза опасно ранен в шею, прикрывал садившихся на корабли. Флибустьеры сражались с таким остервенением, что лишили испанцев всякого присутствия духа, и они должны были наконец быть спокойными зрителями того, как Граммон со своим отрядом и 150 пленными, между которыми находился и губернатор города, спокойно сел на корабли. При весьма незначительной добыче, приобретенной в этой экспедиции, флибустьеры рассчитывали на выкуп пленных. Но счастье не благоприятствовало им по‑прежнему. Граммон, ужасно страдая от раны и находясь в большой опасности, стоял на Гоавском рейде, когда буря бросила корабли его на берег и разбила их. Между ними находился главный корабль его о 52 пушках, на котором было все его имущество. Наконец Граммон выздоровел, но совершенно обнищал, почему и просил принять его как простого флибустьера в отряд, отправлявшийся в экспедицию, целью которой был город Веракрус, чего Ван Хоорн, однако, не допустил».
Еще бы он это допустил! Ван Хоорн был достаточно мудр, чтобы понимать: если он окажет уважение столь именитому и заслуженному флибустьеру, то пираты не смогут не оценить этого. Так, в сущности, и вышло. Что же до второго компаньона, Лоренса де Граафа, то ему тоже было чем похвастаться. Ф. Архенгольц уведомляет нас, что он «…не менее двух первых (т. е. Ван Хоорна и Мишеля Граммона. – Авт.) был предприимчив и мужествен. Он был превосходный артиллерист, долго служил в испанских войсках, даже крейсировал против флибустьеров и не раз брал пленных из среды их, пока сам не попал к ним в руки. Флибустьеры, испытав на себе мужество его, предложили ему вступить в их братство, на что он и согласился, несколько раз участвовал в походах Ван Хоорна и скоро сделался ужасом и бичом испанцев. Раз как‑то наткнулся он совершенно неожиданно со своим хорошо вооруженным, но маленьким кораблем на два испанских шестидесятипушечных линейных корабля, отправленных именно против него. Партия была слишком неравна, и потому он всячески старался уйти от них. Однако, видя, что усилия его бесполезны, увещевал своих людей защищаться до крайности. В краткой речи он изобразил ужасное положение, в какое приведет их плен, который кончится постыдной смертью в ужаснейших мучениях. Эта речь произвела ожидаемое действие: она возбудила во всех флибустьерах отчаянную решимость.
Для поддержания этого расположения Лоран подозвал одного из самых решительных пиратов, приказал ему взять горящий фитиль, стать в двух шагах от пороховой камеры и ждать там от него знака к взорванию корабля, когда всякая надежда будет потеряна. Потом он сделал все нужные распоряжения, главной целью которых был меткий и хорошо рассчитанный мушкетный огонь, и вскричал: „Мы должны пройти между неприятельскими кораблями!“ И Лоран прошел действительно, хотя ядра испанцев сильно повредили корабль его, но зато искусные в стрельбе флибустьеры десятками убивали толпившихся на неприятельских шканцах испанцев.
Лоран, раненный ядром в бедро, продолжал, однако же, командовать и особенно воспользовался своим искусством в меткой пальбе из пушек: сам наводил их и наконец сбил главную мачту на адмиральском корабле, что произвело смущение. Лоран воспользовался им и избегнул верной гибели.
Вскоре потом отправились из Картахены еще три корабля против того же отряда флибустьеров, на двух из них было по тридцати шести пушек и по 400 человек; на третьем было 6 пушек и 90 человек. Между тем с Лораном соединилось несколько других судов: при виде их испанская флотилия, надеявшаяся победы только от превосходства в силах, стала думать о том, как бы отретироваться с честью. Но флибустьеры не дали им времени на это и немедленно напали на них. После восьмичасовой битвы испанские корабли были взяты. Эта неудача до того поразила испанцев, что они совершенно упали духом и надолго отказались от надежды победить и уничтожить своих противников».
Да, что и говорить, в мае 1683 года эти люди встретились далеко не случайно. Их сердца не знали страха, а души устремлялись к неведомому. Прибавьте сюда богатый мореходный опыт наряду с блестящими пиратскими навыками, и станет очевидно, что судьба незадачливых обитателей города Веракрус в скором времени должна была коренным образом перемениться! У них еще имелся некий призрачный шанс, чтобы спастись, но, увы: им даже не было ведомо, какие мрачные тучи стягиваются над их головами…
Однако возникает закономерный вопрос: а почему выбор трех корсаров пал именно на Веракрус? Ведь это же была настоящая неприступная твердыня. Неоднократно цитируемый нами Ф. Архенгольц, дивясь дерзости пиратов, осмелившихся замахнуться на столь желанный, сколь недосягаемый трофей, приводит в своей замечательной книге обстоятельную характеристику этого города: «В самом деле трудности этого предприятия казались непреодолимыми. В городе находился трехтысячный гарнизон из лучших испанских войск, тогда еще славившихся своей храбростью и беспрерывными победами в Старом Свете, кроме того, в соседней крепости Сен‑Жан‑дю‑Люк, защищавшей с одной стороны берег, а с другой – город, находилось 800 человек с 60 пушками, а в течение суток из окрестностей могло собраться сюда еще до 16 000 вооруженных людей».
Да, трудно представить себе, как стали бы действовать пираты, не будь среди них Мишеля Граммона. Тот «…во всех подробностях изучивший местность и обстоятельства и преимущественно настаивавший на этом предприятии, объявил, что богатые испанцы всячески постараются выиграть время, чтобы исполнить намерение, укоренившееся во всех колониях их: при нападении неприятеля не рассчитывать, велика ли опасность, и выжидать первого успеха защитников, но тотчас увозить или зарывать свои богатства и самим скрываться в соседних лесах. Несмотря, однако же, на все это, Граммон считал успех возможным, если будет действовать с необходимым благоразумием, твердо, быстро и сохранив тайну. Советовать флибустьерам последнее было лишнее: строгое молчание о предприятиях было священным законом их; так как испанцы и их приверженцы тщательно выведывали о каждом движении пиратов, то везде надобно было ожидать измены, следовательно, от строгого соблюдения этого закона зависели жизнь, успех и добыча.
Созвав все отряды, Граммон объявил им план свой, но только поверхностно, в общих чертах, скрывая подробности. Хотя Лоран и Ван Хоорн были совершенно согласны с Граммоном, однако большая часть флибустьеров не одобряла предприятия, в котором видели одни непреоборимые затруднения».
Однако на то ведь корсары и действовали втроем, чтобы предвидеть возможные осложнения и знать, как их проще и лучше всего разрешить. Пришла очередь появиться на авансцене самому Ван Хоорну. Он был уверен, что на простых пиратов более всего подействуют простые и очевидные факты того, что огромная добыча не только рядом, но и может быть сравнительно легко захвачена. С этой целью Ван Хоорн, которого активно поддержали его партнеры, приказал «…привести двух пленных испанцев, которые уверяли, что на днях ожидают в Веракрусе два богато нагруженные корабля из Гоавы. Это известие произвело ожидаемое действие: все единодушно решились немедленно распустить паруса. Оказалось 1200 флибустьеров, согласных на предприятие. Все флибустьеры, приблизясь к Веракрусу, должны были сесть на два корабля, кроме немногих матросов, которым поручили управлять остальными судами, долженствовавшими остаться в открытом море и явиться только после окончания предприятия. Флибустьеры надеялись таким образом скрыть свои силы и заставить испанцев поверить, что это те два корабля, которые ожидали из Гоавы».
Поистине интрига в духе Макиавелли! План пиратов блестяще удался!
Ф. Архенгольц свидетельствует: «…все жители Веракруса были обмануты: старые и малые бросились к гавани, радуясь, что давно ожидаемые и наконец едущие корабли прекратят недостаток в какао – главной потребности испанцев.
Радость жителей увеличилась еще, когда они увидели испанский флаг, поднятый флибустьерами, но, когда заметили, что корабли, несмотря на попутный ветер, остаются в некотором отдалении, многими овладело подозрение, которое сообщили губернатору дону Людовику де‑Кордова. Но губернатор и слышать не хотел об этом и утверждал упорно, что это точно те корабли, о которых он извещен, и что они совершенно сходны с доставленным ему описанием. Такой же ответ получил комендант крепости Св. Ионна, Улуа, советовавший Кордове быть осторожным. Наступила ночь, и все отправились по домам, успокоенные уверенностью того, кому более всех надлежало заботиться о безопасности вверенного ему города.
Флибустьеры как нельзя лучше воспользовались этой беспечностью. Едва наступила ночь, задние корабли их, которых не видали из города, соединились с двумя первыми, и пираты около полуночи высадились у старого города Веракрус, который находился в двух милях от нового того же имени. Часовые на берегу были захвачены врасплох и перерезаны; несколько невольников, встретившихся пиратам, взяты в проводники, за что обещали им свободу. Ведомые ими, флибустьеры перед рассветом подошли к воротам города. Беспечные жители не помышляли ни о какой опасности, когда вдруг враги ворвались в город и перерезали всех сопротивлявшихся. Лоран повел отборный отряд к крепости, защищавшей город с твердой земли, и скоро овладел ею. Здесь нашли двенадцать пушек, из которых Лоран велел сделать несколько выстрелов по городу, чтобы уведомить товарищей об удаче. Испанские солдаты, пробужденные необыкновенным шумом, все еще не трогались с места. В этот день праздновали день знаменитого святого, и они полагали, что некоторые из знатнейших жителей вздумали начать празднество раньше назначенного времени. Даже смешанные крики друзей и врагов почитали они радостными кликами, и, словом, защитники города узнали последние, что он находится уже в руках флибустьеров.
Наконец солдаты взялись за оружие и изо всех сил стали кричать, что „las ladrones“ (воры, разбойники) в городе (когда все уже знали об этом). До сих пор флибустьеры еще щадили кое‑кого, но, приведенные в ярость новым сопротивлением, убивали всех, кого могли только настигнуть. В короткое время все солдаты были перебиты, ранены или рассеяны, а знатнейшие жители взяты в плен. Надежда на безопасность, которой убаюкал их комендант, препятствовала им воспользоваться обычаем жителей испанской Америки – искать спасения в поспешном бегстве. Наконец убийства прекратились, и тревога умолкла. Пленных, далеко превосходивших числом победителей, заперли в соборную церковь, у дверей ее поставили бочонки с порохом и часовых с горящими фитилями, чтобы при малейшем покушении на бегство взорвать церковь со всеми находившимися внутри нее.
Таким образом, флибустьеры в несколько часов и с весьма незначительной потерей овладели одним из прекраснейших и богатейших городов в Америке. Двадцать четыре часа употребили на грабеж и переноску всех драгоценностей на корабли. Добыча состояла из золота и серебра в монете, из драгоценных камней, кошенили и прочего – всего на 6 миллионов испанских талеров. Эти сокровища, впрочем, не могли войти ни в какое сравнение с тем, что флибустьеры могли бы собрать в богатом городе, если бы имели более времени. Но его‑то и недоставало им: они опасались, и не без причины, что в скором времени все войска, расположенные в окрестностях, соберутся вместе и явятся на выручку города. Поэтому они были вынуждены прекратить грабеж, но утешались надеждою, что возвратятся со временем и с лихвою вознаградят себя за невольную умеренность».
Что касается последней фразы (о надежде вернуться и довершить начатое), то нужно отметить любопытную особенность, присущую тогдашним пиратам: они всерьез полагали, что все имущество, находящееся в ведении испанцев, на самом деле… принадлежит им! История сохранила множество подобных набегов на города, когда пираты, не успев почему‑либо разграбить город вчистую, возвращались через некоторое время обратно с жестким требованием «заплатить проценты». Невероятно, но все так и было!
Кстати, данный случай тоже не стал исключением: «…ограбив город, флибустьеры думали только о том, как бы выкупом за пленных увеличить свою добычу. Для этого отправили в церковь испанского монаха, который объявил несчастным жителям в коротких словах волю победителей. Он сказал, что флибустьеры даруют им жизнь и свободу, если они внесут выкуп. При этом он заклинал их исполнить требование это как можно скорее, чтобы выйти из своего ужасного положения.
Увещание было успешно. Пленники тотчас приступили к сбору, и так как большая часть жителей при бегстве взяла с собой деньги и другие драгоценности, то в полчаса собрали до 200 000 испанских талеров, которые и вручили флибустьерам, но эта сумма показалась пиратам недостаточной. Скупость их боролась со страхом за безопасность, которая действительно была не слишком велика. Они узнали, что вице‑король Новой Испании приближается к городу со значительным войском. Но счастье и тут не оставило их. Епископ Веракруса, во время нашествия флибустьеров посещавший другие подведомственные ему паствы, услышав о несчастье, постигшем Веракрус, и опасаясь исполнения угрозы пиратов испепелить город и истребить всех жителей, поспешно собрал миллион пиастров и отправил к флибустьерам. Несмотря и на эту новую дань, пленные должны были пробыть еще несколько часов в заключении. Их освободили только тогда, когда флибустьеры оставили город, что случилось при наступлении ночи.
Пираты взяли с собой всех пленников обоего пола, также всех мулатов и свободных слуг, числом до тысячи пятисот человек, за которых требовали еще миллион пиастров. И эту сумму обещал им епископ. Деньги были действительно собраны, но уже поздно, пираты не осмеливались ждать их долее. Кроме того, что сухопутные войска быстро приближались к городу, флибустьеры узнали, что новоиспанский флот приближается с моря. Они действительно встретили его при выходе из гавани. Нагрузив уже свои корабли драгоценностями и зная, что на этом флоте найдут только товары, которые мало ценили по трудности сбыта, они не решились вступить в бой – и оба флота прошли друг мимо друга».
Ну уж если это не считать везением, то что же тогда?!
Только все, увы, преходяще в подлунном мире, как справедливо утверждают поэты и философы. Пираты еще не успели как следует насладиться своим невероятным триумфом, как вдруг обнаружилось, что, спеша захватить как можно больше добычи, корсары совсем упустили из виду необходимость пополнения запасов пресной воды. Причем, если бы еще речь шла об удовлетворении нужд только самого экипажа, это было бы еще полбеды. Но не забывайте, пожалуйста, о том, что пиратами было захвачено свыше полутора тысяч (!) рабов, которых они намеревались выгодно продать. В итоге этими несчастными пришлось пожертвовать, в противном случае воды уж точно не хватило бы на всех. За время путешествия три четверти рабов испустили дух.
А тут еще начались серьезные конфликты среди пиратских главарей. Нехватка воды и необходимость распределения рабов в равных частях по всем кораблям стало лишь первой каплей. Ситуация предельно обострилась, когда дело дошло до распределения добычи. Да, подчас люди просто не в силах выдержать бремя благополучия. Какоето мгновение назад верные друзья и надежные партнеры «…два предводителя, Ван Хоорн и Лоран, поссорились при дележе пленных и в двух милях от Веракруса вышли на дуэль. Ван Хоорн был опасно ранен и умер несколько дней спустя на корабле от небрежного присмотра».
Это, пожалуй, просто невозможно себе представить: корабли пиратской эскадры не отошли от берега еще и на пару миль, а от триумвирата уже не осталось и следа. Умирая от гангрены в жутких страданиях, Ван Хоорн завещал свое судно Мишелю де Граммону. Тело корсара было предано земле неподалеку от Веракруса, в провинции Юкатан.
Золотая эра корсаров (1690–1730)
Энн Бонни (Anne Bonney, Anne Cormac)
C. 1697–1782?), Ирландия
Когда в 1720 году был захвачен корабль пирата Джека Рэкхема, на его борту были обнаружены две женщины – Энн Бонни и Мэри Рид. Суд счел их жертвами поначалу, но потом свидетели начали давать показания. Выяснилось, что они обе были невероятно распутны, их чудовищной ругани мог бы позавидовать любой сквернослов. Когда пираты готовились взять чье‑то судно на абордаж, Энн Бонни и Мэри Рид переодевались в мужскую одежду и хватали по пистолету. После обнародования этих фактов вердикт суда изменился, и обеих пираток приговорили к повешению. Однако обе бестии завопили, что они беременны; они кричали: «Мой господин, за нас просят наши чрева!» Суд проявил понимание, казнь была отложена. Пираток заключили под стражу. Оттуда им удалось бежать. Впрочем, по другим источникам следует, что спаслась лишь Энн Бонни, о которой после этого не было никаких сведений.
Это факты.
Вместе с тем на протяжении нескольких столетий вплоть до наших дней куда более популярными оказались истории жизни этих пираток в подаче Даниэля Дефо. Несмотря на то что в этих историях фактически справедливы лишь имена героинь, но подчас случается, что вымысел привлекает куда больше фактов. Чтобы не томить читателей, мы приводим ниже историю Энн Бонни – так, как она представилась творцу «Робинзона Крузо» и «Полковника Джека». Хотя Дефо сотворил нравоучительную новеллу, которая впоследствии послужила ему при создании романа.
Энн Бонни
«Красотка Энн родилась в городке близ Корка, в Ирландском королевстве, отец ее был адвокатом, однако Энн не была одним из признанных его отпрысков, что явно противоречит старой пословице, гласящей, что у ублюдков везения больше. Отец ее был женат, и жена его, разродившись, после того заболела, и, дабы она могла поправить здоровье, ей присоветовали переехать в места, где воздух лучше. Место, ею выбранное, отстояло на несколько миль от ее жилища, и там жила мать ее мужа. Здесь она пребывала какое‑то время, а муж оставался дома, дабы вести свои дела. Служанка, которую она оставила присматривать за домом и обслуживать семью, будучи красивою молодою женщиной, принимала ухаживания молодого человека из того же города, некоего Тэннера. Сей Тэннер обычно пользовался случаем, когда семьи не бывало дома, дабы являться продолжать свои ухаживания. И как‑то, будучи со служанкою, когда та занята была по хозяйству, он, не имея страха Божьего перед глазами, улучил момент и, лишь только она повернулась спиною, утащил к себе в карман три серебряные ложки. Служанка скоро хватилась ложек, и, зная, что с тех пор, как они виделись в последний раз, в комнату более никто не заходил, она обвинила его в сей пропаже. Он же весьма упорно отрицал свою вину, отчего она пришла в негодование и пригрозила, что пойдет за констеблем, дабы тот отвел его к мировому судье. Угроза испугала его до безумия, ибо он хорошо знал, что не выдержит обыска; по сей причине вознамерился он ее утихомирить, посоветовав проверить выдвижные ящики и прочие места, дескать, может быть, она найдет пропажу. В это время он прокрадывается в другую комнату, где горничная обычно спала, и кладет ложки меж простыней, а после тайно уходит заднею дверью, заключив, что она обнаружит их, когда пойдет спать, и тогда на следующий день он сможет притвориться, будто сделал это, только чтобы напугать ее, и дело можно будет обернуть в шутку.
Она же, лишь только хватилась его, прекратила свои поиски, рассудив, что он унес их с собою, и направилась прямо к констеблю, дабы тот его арестовал. Молодого человека известили, что его искал констебль, но он придал тому мало значения, не сомневаясь, что на следующий день все образуется. Минуло три или четыре дня, и ему все еще говорили, что констебль ищет его, и это заставило его скрываться. Не уразумев в происходящем смысла, он вообразил, ни более ни менее, что горничная вознамерилась присвоить ложки к своей выгоде, а кражу приписать ему.
В сие время случилось так, что хозяйка, совершенно оправившись от недавнего своего недомогания, возвратилась домой вместе со свекровью. И первое, что услышала, была новость о пропаже ложек, и каким образом сие произошло. Служанка сообщила ей и то, что молодой человек убежал. Тот же, получив известие о прибытии хозяйки и рассудив, что никак не сможет более там появиться в прежнем своем качестве, покуда дело не уладится, а женщина она по характеру добрая, решил идти прямо к ней и рассказать всю историю, с тою лишь разницей, что он якобы сделал это в шутку.
Хозяйка вряд ли тому поверила, однако пошла прямо в комнату горничной и, отвернув одеяла на кровати, к своему великому удивлению, нашла там эти три ложки; после чего присоветовала молодому человеку идти домой и заниматься своими делами, ибо он может более не беспокоиться об этом.
Хозяйка не могла представить, что бы все то могло означать: она никогда не замечала за горничною мелких краж, и потому у нее не умещалось в голове, что та в самом деле намеревалась украсть ложки; заключив из всего в целом, что со времени той пропажи горничной не было в своей кровати, она тут же возревновала, заподозрив, что горничная во время ее отсутствия занимала ее место подле мужа, и сие было причиною того, почему ложки не были найдены раньше.
Она тут же воскресила в памяти несколько благосклонных деяний, которые ее муж свершал для горничной, деяний, кои в то время прошли незамеченными, но теперь в ее голове поселилась сия мучительница, ревность, которая множила доказательства их близости; другим обстоятельством, усугубившим все остальное, было то, что муж ее знал, что она должна была в тот день прибыть домой, и не входил с ней в сношения четыре месяца до последних родов, и все же воспользовался случаем уехать в то утро из города под каким‑то незначительным предлогом. Все эти факты, взятые вместе, утвердили ее в ее ревности.
Поскольку женщины редко прощают оскорбления такого рода, она замыслила выместить зло на горничной. Для этого она оставляет ложки там, где нашла, и приказывает горничной постелить чистые простыни на кровать, сказав ей, что намерена сама здесь спать этой ночью, потому что ее свекровь будет спать на ее кровати, и что она (горничная) должна ночевать в другой части дома; горничная, готовя постель, была удивлена, завидев ложки, но у нее были весьма веские причины, по которым ей не подобало говорить, где она их нашла, посему она забирает их и кладет к себе в сундук, намереваясь оставить затем в каком‑нибудь месте, где бы их можно было случайно найти.
Хозяйка, дабы все выглядело так, как будто делалось без умысла, ложится этою ночью в постель горничной, едва ли воображая, какое приключение из того выйдет. После того как она какое‑то время провела в постели, думая о том, что произошло, ибо ревность не давала ей заснуть, она услышала, как кто‑то входит в комнату; вначале она подумала, что это воры, и была так испугана, что не осмеливалась даже вскрикнуть; но когда она услышала слова: „Мэри, ты не спишь?“ – то поняла, что это голос ее мужа. Тут страх ее прошел, но она не стала отвечать, ибо он узнал бы ее с первого слова, и решила притвориться спящей – а там будь что будет.
Муж лег в постель и в ту ночь разыграл неутомимого любовника; и удовольствие жене портило лишь то соображение, что все это предназначалось не для нее; однако она покорилась и сносила это как подобает христианке. Перед рассветом она выскользнула из кровати, оставив его спящим, пошла к свекрови и рассказала той, что произошло, не в силах забыть, как он обращался с нею, принимая за горничную; муж тоже украдкою вышел, полагая, что негоже ему быть застигнутым в этой комнате. Тем временем хозяйка, горя желанием отомстить горничной и не принимая во внимание, что обязана той развлечением прошедшей ночи и что одна добрая услуга должна бы стоить другой, послала за констеблем и обвинила ее в краже ложек. Сундук горничной взломали и нашли ложки, после чего она была отведена к мировому судье и приговорена оным к заключению в тюрьму.
Муж прослонялся до двенадцати часов дня и затем пришел домой, делая вид, будто только что вернулся в город. Лишь только он услышал, что случилось с горничной, как разъярился на жену; сие еще подлило масла в огонь, мать воспротивилась сыну и приняла сторону жены, и наконец ссора разгорелась с такою силою, что мать и жена, взявши лошадей, тут же вернулись в дом матери, а муж с женою никогда после того не спали вместе.
Горничная провела в тюрьме около полугода, все это время дожидаясь приговора; но, прежде чем произошло разбирательство, обнаружилось, что она носит ребенка; и, когда суд состоялся, она была освобождена по желанию свидетельницы: сердце жены смягчилось, и поскольку она сама не верила, что горничная виновна в какой‑либо краже, кроме кражи любви, то не выступила против нее. Вскоре после своего оправдания та разрешилась дочерью.
Но что больше всего встревожило мужа, так это то, что жена его, как оказалось, тоже носит ребенка, и он, считая очевидным, что не имел близости с нею со времени ее последних родов, в свою очередь возревновал и ныне оправдывал тем свое обращение с нею, делая вид, что давно подозревал ее, а то, что она тяжела, и есть доказательство; она разрешилась двойней, мальчиком и девочкой.
Мать заболела и послала за сыном, дабы примирить его с женою, но он не хотел о том и слышать; посему она составила завещание, передав все свое имение через доверенных лиц в пользу жены и двух новорожденных, и через несколько дней умерла.
Это был для него скверный оборот, ибо он сильнейшим образом зависел от матери; однако жена была к нему добрее, нежели он заслуживал, ибо выплачивала ему ежегодное содержание из полученного наследства, хотя они и продолжали жить раздельно; так продолжалось лет пять. В это время, питая большую привязанность к девочке, которую имел от горничной, он надумал взять ее к себе жить; но так как весь город знал о его дочке, то, дабы получше скрыть дело и от горожан, и от жены, он нарядил ее в бриджи, будто мальчика, и выдавал за сына некоего родственника, коего он задумал воспитать и сделать своим клерком.
Жена прознала, что в его доме появился малыш, коего он очень любит, но так как не знала ни единого родственника мужа, который бы имел такого сына, то поручила своему другу получше разузнать обо всем; тот, поговорив с ребенком, выведал, что это девочка, и раскрыл, что ее мать – та служанка‑горничная и что муж все еще поддерживает с нею связь.
Получив таковые сведения, жена, не желая, чтобы деньги ее детей шли на содержание ублюдка, прекратила выплату. Муж, взъярившись, в отместку берет горничную в свой дом и живет с нею в открытую, к великому возмущению соседей; однако вскоре он обнаружил дурные последствия сего поступка, ибо стал понемногу терять практику, и, осознав, что долее не сможет здесь жить, задумался об отъезде. И, обратив свое имущество в чистые деньги, едет в Корк, а оттуда со своею горничной и дочерью отплывает в Каролину.
Первое время он продолжал в той провинции адвокатскую практику, но затем увлекся торговлей, в коей преуспел гораздо больше, ибо заработал на ней достаточно, чтобы купить обширную плантацию. Его горничная, которую он выдал за жену, внезапно умерла, после чего хозяйство стала вести подросшая дочь – наша Красотка Энн.
Она была горячего и смелого нрава, отчего, когда она предстала пред судом, про нее рассказывали вещи, представлявшие ее в весьма невыгодном свете, – например, что однажды она в приступе ярости убила ножом англичанку‑служанку, которая прибирала в доме ее отца; но по мере изучения вопроса я нашел, что сия история безосновательна. Определенно известно, что она была так сильна и вспыльчива, что однажды, когда некий юноша захотел с ней переспать против ее воли, она так его избила, что он надолго слег в постель.
Пока она жила с отцом, то считалась богатою наследницей, отчего можно было думать, что отец рассчитывает на хорошую партию для нее; однако же она расстроила сии планы, ибо без его согласия вышла замуж за молодого человека, который был моряком и не имел ни гроша за душою, чем разгневала отца до такой степени, что он выставил ее за дверь; после чего молодой человек, взявший ее замуж, разочарованный в своих ожиданиях, сел с женою на корабль, идущий на остров Провиденс, надеясь поступить там на службу.
Там она свела знакомство с пиратом Рэкхемом, который, ухаживая за нею, вскорости нашел средства отвлечь ее чувства от мужа, так что она согласилась бежать от него и уйти с Рэкхемом в море, одевшись в мужское платье. Выполнив сие намерение и пробыв на его судне какое‑то время, она понесла, когда же полнота ее стала заметна, Рэкхем высадил ее на остров Куба и там препоручил ее своим друзьям, каковые заботились о ней, пока не приспела пора рожать. Когда она оправилась и снова встала, он послал за нею, дабы составить ему компанию.
Когда вышел королевский указ о помиловании пиратов, он воспользовался им и сдался; позднее, будучи послан на приватирский промысел, он возвратился к своему старому ремеслу, о чем мы уже упоминали в истории Мэри Рид. Во всех предприятиях Красотка Энн составляла ему компанию, и, когда им предстояло какое‑нибудь пиратское дело, не было никого, кто поспевал бы впереди нее или был более отважен, а особенно когда их захватили; она и Мэри Рид и с ними еще один, как упоминалось ранее, были единственными, кто отважился защищать палубу.
Ее отец водил знакомство с весьма многими джентльменами, плантаторами с Ямайки, кои имели с ним дело, и пользовался среди оных хорошей репутацией; и некоторые из тех, которые бывали у него в Каролине, вспомнили, что видели ее в его доме; по каковой причине отнеслись к ней благожелательно, но то, что она бросила мужа, было безобразным поступком и отвращало от нее. В день, когда казнили Рэкхема, ему в качестве особой милости разрешили увидеться с нею; но все, что она нашла сказать ему в поддержку и утешение, – что ей очень жаль видеть его здесь, но, если б он дрался, как подобает мужчине, ему бы не пришлось быть повешенным, как собаке.
Она пребывала в тюрьме, пока не настало время родов, а после того приговор раз от разу откладывали; но что сталось с нею дальше, мы не можем сказать; знаем лишь, что она не была казнена».
Николас Браун (Nicholas Brown)
Англия
Николас Браун – английский пират, орудовавший на побережье Ямайки в начале XVIII столетия. Он славно пиратствовал, но в итоге все равно был схвачен. Испросив королевского помилования, он преступил условия договора и вновь вернулся к старым занятиям. Его разбойничьи действия наносили такой урон, что правительство приказало специально послать военный корабль для его поимки. Капитаном корабля был… друг юности Николаса Брауна, некий Джон Драдж. Браун высадился на остров, где намеревался спрятать в пещерах свои сокровища. Драдж, легко установивший место стоянки Брауна, терпеливо выжидал у берега, видимо, намереваясь захватить того обманом. Однако Браун не купился, и началась схватка. По сути, до рукопашной дело не дошло. Корабль Драджа был гораздо лучше вооружен, а потому нанес колоссальный ущерб судну пиратов. Во время этой перестрелки Николас Браун был тяжело ранен и вскоре скончался от большой потери крови. Пиратам оставалось лишь сдаться. Их дальнейшая участь осталась неизвестной. Зато очевидцы утверждают, что Драдж приказал принести ему тело погибшего Брауна и приказал отрубить ему голову. Друг юности Николаса Брауна намеревался представить его мертвую голову в качестве доказательства того, что он действительно заслужил правительственную награду.
Дирк Чиверс (Dirk Chivers)
Голландия
Дирку Чиверсу выпало пиратствовать в Индийском океане и Красном море. Это был умелый моряк, отличавшийся жестоким нравом. Однажды, чтобы не слышать сетований плененного им капитана судна, он приказал зашить ему рот грубыми нитками для починки парусов.
Начинал он как капер под руководством Джозефа Фаррелла. Их корабль назывался «Портсмутское приключение» и однажды принял участие в совместном рейде с самим Генри Эвери, известным корсаром. Они сообща захватили два французских купеческих корабля, но позднее угодили в жестокий шторм у Коморских островов. «Приключение» пошло ко дну, но бывший неподалеку Эвери спас уцелевших. Случайно или намеренно, но Дирк Чиверс остался на островке Мэйотта. Был июнь 1795 года.
Ближе к Рождеству на остров зашел 28‑пушечный корабль «Резолюция», принадлежавший Роберту Гловеру. Чиверс был принят им в команду. «Резолюция» держала направление к Красному морю. В душе Чиверса проснулось страстное желание начать самостоятельную пиратскую карьеру. Не выдержав и трех месяцев, он подговорил 24 человек поднять бунт и захватить корабль. В итоге корабль перестал принадлежать Роберту Гловеру, а новым капитаном избрали Дирка Чиверса. Он переименовал судно, назвав его «Соледадо». Захватив и ограбив несколько богатых торговых кораблей, Дирк Чиверс уже в следующем году встретился с капером Джоном Хоаром. Возникло партнерство с далеко идущими планами. Им удалось сделать своими трофеями два ост‑индских купеческих судна. Запрошенный у компании выкуп показался ей чрезмерным, и она отвергла предложение пиратов. В отместку те сожгли оба судна.
В ноябре 1696 года Чиверс и Хоар захватили еще четыре богатых индийских корабля, доставив их в гавань Калькутты, где губернатору было предложено выкупить их за ‡ 10 000. Понятное дело, груз они отнюдь не намеревались возвращать. Речь шла только о кораблях. Возможно, в другое время губернатор пошел бы на попятную. Однако не в этот раз, когда у него была готова к выходу боевая эскадра. Пиратам пришлось бросить все четыре ранее плененных судна, чтобы уплыть восвояси.
Они отправились на остров Святой Марии, чтобы залечить свои раны. Хоар там принял решение завершить их партнерство; на его взгляд, все вышло не совсем так, как он предполагал. Поэтому он оставил Чиверса, вновь отплыв к Красному морю.
А Чиверс, приведя корабль в порядок, продолжил действовать самостоятельно. Его очередным трофеем стал «Сэджвик», капитан которого согласился отдать все запасы рома со своего корабля, лишь бы его пощадили. А потом для Чиверса настало время нового партнерства. Он начал охоту совместно с Робертом Каллифордом и Натаниэлем Нортом. Пиратам удалось захватить «Великого Мохаммеда» с огромной добычей. Видимо, на сей раз Чиверс заключил союз под счастливой звездой. Пиратам досталось ценностей на сумму ‡ 150 000. Это был действительно потрясающий трофей! Чиверсу так понравился «Великий Мохаммед», что он, переименовав его в «Новый Соледадо», избрал его флагманом. К осени 1699 года пираты вернулись на остров Святой Марии для ремонта и отдыха. А в сентябре к острову пристали четыре военных британских корабля. Альтернативы у пиратов не было: или кончать с пиратской карьерой, испросив королевское помилование, или же идти прямиком на виселицу. Чиверс был помилован и смиренно вернулся домой, в Нидерланды, на борту купеческого судна «Вайн».
Крис Кондент (Chris Condent)
Англия
Крис Кондент (Конден, Конгдон, Уильям Кондон) – в молодости британский пират на Карибах и на Тихом океане, отличавшийся неукротимым и свирепым нравом; впоследствии ему удалось получить прощение за все свои преступления, и он перебрался в Бретань (Франция), сделавшись преуспевающим купцом.
Он был очень жесток по отношению к своей команде. Очевидцы утверждают, что, еще когда он был вторым помощником на корабле, некий индеец, посчитав, что с ним поступают несправедливо, пригрозил поджечь судно. Кондент застрелил его, приказав команде разорвать его тело на куски. Канониру было поручено разрезать грудь индейца и извлечь сердце, которое он должен сварить и съесть! Несмотря на подобные зверства, команда не роптала, подчиняясь ему во всем, хотя он еще не был капитаном.
Впрочем, он стал им очень скоро.
Корабль, на котором служил Кондент, вышел из Нью‑Провиденс, получив от Вудза Робертса каперское свидетельство, поэтому капитан мог остановить любое, например, французское судно и ограбить его. Когда был захвачен первый же купеческий корабль, Кондент с частью команды перебрался на него, заявив, что отныне намерен пиратствовать в этих водах. Очень скоро он добыл свои первые трофеи: португальский шлюп с вином, флотилию небольших шлюпов и даже один голландский военный фрегат! Великолепный старт, надо признаться…
«Веселый Роджер» Криса Кондента
Фрегат был назван Кондентом «Огненным драконом» и стал его флагманом. Эскадра двинулась к берегам Бразилии, где захватила множество мелких судов. Кондент, несмотря на успех, по‑прежнему отличался зверскими и кровожадными выходками. Так, он с наслаждением издевался над португальскими пленниками, отрезая им носы и уши и объясняя это местью за якобы неоправданно жестокое отношение властей Португалии к некоему корсару, заключенному не так давно в тюрьму.
Зная, какая добыча достается пиратам, промышляющим в Индийском океане, Кондент повел свою эскадру к Мадагаскару. По пути состоялась его встреча со знаменитым корсаром Джоном Хэлси. Охота за судами у побережья Индии оказалась весьма плодотворной, однако свой главный трофей Кондент заполучил осенью 1720 года, когда взял на абордаж богатейшее арабское судно, причем стоимость захваченного составила ‡ 150 000! Понятное дело, что Ост‑Индская компания, которая являлась владельцем судна, заявила Англии претензии по поводу потери столь ценного груза.
Кондент, которому стало об этом известно, действовал молниеносно. На островке Сен‑Мари у Мадагаскара он поделил всю добычу; каждому члену команды досталось не менее ‡ 2000! Изрядную часть награбленного Кондент оставил себе и отправился на Реюньон, дабы испросить королевского помилования. Ему все удалось в полной мере, причем настолько, что он даже женился на сестре губернатора. Обратив добытые ценности в наличные, он перебрался во Францию, всецело посвятив себя купеческому делу. Половина его команды, что тоже была помилована, осталась на острове Реюньон, а прочие разбрелись неведомо куда.
Роберт Каллифорд (Robert Culliford)
Англия
Роберт Каллифорд – британский пират, активно действовавший в Карибском море, в Индийском океане, на Красном и Южно‑Китайском морях. Его пиратская карьера продолжалась свыше восьми лет (1690–1698).
Пиратская карьера Каллифорда началась невероятно: он был среди тех, кто в феврале 1690 года сумели воспользоваться тем, что знаменитый корсар Уильям Кидд сошел ненадолго на берег, и украли у него «Блаженного Уильяма» – принадлежавший ему корабль! Каллифорд действовал сообща с такими будущими звездами, как Сэмюэль Бёрджесс и Уильям Мэй. Всем им предстояло стать легендами.
Поначалу Каллифорд и Кидд были приятелями, вместе служа помощниками на каперском судне. Потом, когда у Кидда появился свой корабль, Каллифорд стал работать на него. Продлилось это всего год, а потом «Блаженный Уильям» стал кораблем Уильяма Мэя. Каллифорд стал его квартирмейстером. Они стали пиратствовать на Карибах. Нападая на корабли и разоряя береговые селения, они неплохо обогатились, а для продажи добычи вернулись в Нью‑Йорк. Потом было еще несколько рейдов на север, где жертвой пиратов стали два франко‑канадских городка. Был и еще один трофей – фрегат «Эсперанца». Мэй принял решение передать его своему квартирмейстеру. Именно так Роберт Каллифорд стал капитаном. Для своего первого корабля он выбрал странное название: «Домашний фрегат». Впрочем, это не помешало ему проявить себя. Однако потом произошло неприятное событие для пиратов. Добычи было много, и они собрались переправить ее на двух шлюпах для продажи в Нью‑Йорке. В пути на шлюпы напали два французских капера, присвоив добычу пиратов себе. Пришлось возвращаться назад с пустыми руками.
Побыв некоторое время на суше, Каллифорд и Мэй на корабле «Якоб» вновь вышли в море. Двинулись они к Мадагаскару. Каллифорд из капитана стал опять квартирмейстером, даже не подозревая, что ему готовит этот вояж. Охота у западного побережья Индии не принесла плодов. Принято считать, что оттуда Мэй и Каллифорд вернулись в Нью‑Йорк. Однако есть источники, согласно которым Каллифорд отделился и на одном из захваченных кораблей вместе со своей командой терроризировал местное население у Мангрола (Индия). Те собрались сообща и пленили пиратов. Каллифорд на целых 4 года угодил за решетку в местную тюрьму в Гуджаранти, а компанию ему составили 17 его людей. В 1696 году им удалось сбежать и чудом добраться до Бомбея. Там они поступили матросами на борт корабля Ост‑Индской компании «Йосия». Когда он добрался до Мадраса, Каллифорд со своими молодцами устроили переворот и, сделав корабль своим, вновь вернулись к занятиям пиратством. Они поплыли в сторону Бенгальского залива. Но несколько позднее, у Никобарских островов, команда, которой вдруг капитан оказался не по нраву, взбунтовалась и низложила его, высадив на остров. Там Каллифорд вел жизнь Робинзона Крузо, пока не был спасен корсаром Робертом Стаутом, командовавшим кораблем «Мока».
Не минуло и года, как в 1697 году Стаута убили во время одной из схваток. Каллифорд стал новым капитаном. Он направился к Мадагаскару, желая взять реванш, и это ему удалось! Ему и его экипажу удалось захватить немало добычи и кораблей. Для ремонта и раздела добычи он решил остановиться на острове Святой Марии.
Там произошла его встреча с Уильямом Киддом. Прежний капитан Каллифорда довольно‑таки благосклонно отнесся к своему бывшему матросу. Они неплохо провели время, и Кидд даже позволил примкнуть к команде Каллифорда чуть ли не сотне пиратов, которыми руководил.
В июне 1698 года Каллифорд с пополнившейся командой отплыл с острова. В пути у него произошла еще одна интересная встреча. На сей раз с Дирком Чиверсом. Пообщавшись, пираты договорились действовать сообща. Представляя собой грозную силу, они дерзнули напасть и захватить «Великого Мохаммеда» – грандиозное судно с ценностями на сумму ‡ 150 000 на борту. Потом, возвращаясь на остров Святой Марии, ими был захвачен еще один корабль.
На Святой Марии они позволили себе расслабиться, и в это время к острову подошли сразу же четыре британских военных корабля – это был результат недавнего сенсационного рейда пиратов. Противостоять их мощи было бессмысленно. Пираты сдались, моля о королевском помиловании. Каллифорд был доставлен в тюрьму на Маршалси 1 августа 1700 года. Когда суду предоставили опись присвоенного пиратами имущества с «Великого Мохаммеда», помилование, уже практически подписанное, было отменено. Суд счел, что Роберт Каллифорд заслуживает виселицы. Казалось, ему пришел конец.
Но тут фортуна вновь одарила его своей благосклонностью. Он понадобился в качестве… свидетеля на процессе против Сэмюэля Бёрджесса! Взвесив все «за» и «против», Каллифорд решил дать показания; он понимал, что Бёрджесс все равно обречен, а вот если он будет против того свидетельствовать, то не исключено, что ему смягчат наказание, сохранив жизнь. Его тактическое решение полностью себя оправдало, хотя поступил он низко. Ему не только сохранили жизнь, а даже приняли на службу в качестве лейтенанта военно‑морского флота.
После этого никаких упоминаний о нем не было обнаружено.
Джон Эванс (John Evans)
Англия
Джон Эванс – пират родом из Уэльса. Его карьера длилась весьма недолго. Началась и завершилась она на Карибах. Финал был внезапным и неожиданным. Его безвременный уход, вполне возможно, воспрепятствовал появлению еще одной яркой звезды среди мятежного племени морских корсаров.
Стал он пиратом очень просто, ради забавы стащив с приятелями лодку. Однако, оказавшись обладателями судна, пусть даже столь скромного, Эванс и его друзья захотели попробовать себя в качестве пиратов.
И у них все прекрасно получилось!
Причем только у Эванса был реальный морской опыт, поскольку он служил помощником на нескольких ямайских кораблях. Это автоматически делало его капитаном. Выйдя из Порт‑Ройяла, они решили обогнуть остров, оказавшись таким образом у северной оконечности Ямайки, где собирались для начала совершить налет на прибрежные селения. Там они наткнулись на стоящий на якоре небольшой испанский шлюп и тут же атаковали его. В результате им досталось по ‡ 50 и, кроме того, у них теперь было настоящее судно! Эванс решил назвать его «Разведчик». В дальнейшем они смогли захватить один голландский корабль с ценным грузом и еще несколько судов. Характерно, что Эванс стремился создать целую эскадру, а потому убеждал членов экипажа захваченных ими кораблей переходить на сторону пиратов.
Убедившись через некоторое время, что необходимо очистить днище от водорослей, Эванс направился к Большим Кайманам для остановки и ремонта. Во время следования туда у него возникали неоднократные конфликты с человеком, которого он сам назначил боцманом. Дело дошло до того, что Эванс предложил тому дуэль: на шпагах или на пистолетах. Когда корабль бросил якорь, Эванс напомнил боцману, но тот, видимо страшась, от дуэли отказывался. Эванс в гневе ударил его палкой. Боцман, разъярившись, выхватил пистолет и послал Эвансу пулю в голову, сразив его наповал. Испугавшись содеянного, он попытался спастись бегством, но был немедленно растерзан командой.
Оставшись без своего предводителя, пираты были в смятении. В итоге они решили покончить с пиратской деятельностью и, разделив добычу с пяти захваченных ранее кораблей, которая, кстати, составила около ‡ 9 000, вернулись по домам.
Генри Эвери (Henry Every Avery)
C. 1728), Англия
Этот британский пират, добившийся немалой известности, возможно, и не сумел заполучить большой добычи посредством морского разбоя, но он, подобно лишь единицам, сумел достойно завершить свою карьеру и, если так можно выразиться, «уйти в отставку» с миром, будучи не калекой, избежав тюрьмы и, главное, сохранив все им заработанное!
Эвери родился в Плимуте. Он начал служить на море с ранней юности. Однако истории о знаменитых корсарах и об их заманчивых трофеях наверняка еще с детства кружили ему голову. Он сменил несколько судов и по‑прежнему мечтал стать пиратом. Так вышло, что он оказался на борту военного судна, которое наряду с несколькими другими, подобными ему, имело особый статус, пожалованный правительством Испании: капитан судна мог атаковать суда французских контрабандистов, присваивая себе любой груз, какой только мог быть обнаружен на борту. Поскольку Эвери был моряком от Бога, он сумел быстро выдвинуться и стал занимать должность помощника капитана. Вскоре (в 1694 году) ему подвернулся случай порвать с прежней жизнью и начать новую, а именно – жизнь морского корсара. Тогда его судно стояло на якоре в гавани Ла‑Коруньи, портового города на северо‑западе Испании.
Самый первый пиратский демарш Эвери, позволивший ему осуществить заветную мечту, блестяще описан Даниэлем Дефо в его «Всеобщей истории пиратов»: «На одном из тех кораблей, который я буду называть „Дьюк“ (в действительности судно называлось „Чарльз II“. – Авт.) и капитаном коего был коммандер Гибсон, Эвери служил первым помощником. Поскольку был он человеком не столько храбрым, сколько хитрым и коварным, то постепенно вошел в доверие к нескольким самым отчаянным матросам с другого корабля, а также того, на борту коего он сам находился. Он выведал их намерения, прежде чем открыть им свои, и, удостоверившись, что они вполне пригодны для осуществления его плана, предложил им, наконец, бежать на одном из кораблей, увлекши их рассказами о том, какие богатства должны ожидать их на берегах Индии. И лишь только он это сказал, как легко заручился их поддержкой, и решено было привести в исполнение сей план в десять часов вечера следующего дня. Должно сказать, что капитан корабля был страстным любителем пунша и потому проводил большую часть времени на берегу, в кабачках. Однако в тот день он не сошел на берег как обычно, что, тем не менее, не помешало его пристрастию.
Генри Эвери, сопровождаемый черным рабом
Он принял свою обычную дозу спиртного на борту и улегся спать еще до того часа, на который было назначено предприятие. Те моряки, которые не были вовлечены в заговор, тоже разбрелись по гамакам, так что на палубе не оставалось никого, кроме заговорщиков, которые фактически составляли большинство команды. В условленное время появился голландский баркас, который Эвери приветствовал, как было положено. В ответ матросы с баркаса спросили: „На борту ли ваш пьянчуга‑боцман?“ Это был пароль, заранее между ними оговоренный, и Эвери отвечал на то утвердительно. Баркас встал борт о борт с кораблем, и шестнадцать крепких парней присоединились к заговорщикам».
Убедившись в том, что все прошло гладко, как и было задумано, Эвери приказал поднять якорь и спокойно, не привлекая лишнего внимания, покинуть бухту. Тут нужно еще заметить, что Эвери решился на осуществление своего плана, несмотря на то что в гавани находилось сразу же несколько кораблей с хорошим вооружением. Тем не менее, едва лишь рассвело, происшедшее обнаружилось. Власти порта обратились к капитану великолепного голландского фрегата о 40 пушках, стоявшего на рейде, взять на себя бремя преследования и вернуть негодяев обратно. Голландец решительно отказался, сославшись на свое нежелание вмешиваться во внутренние конфликты чужой державы. Его категорический отказ был, конечно же, на руку Эвери и его людям. Кстати, последним еще предстояло объясниться с капитаном, когда он, наконец, продерет глаза. Предоставим же вновь слово Даниэлю Дефо: «Тем временем то ли от качки, то ли от шума при работе с такелажем проснулся капитан и позвонил в колокольчик. Эвери с двумя сообщниками вошел в каюту, где полусонный и немного испуганный капитан спросил их:
– Что здесь происходит?
– Ничего, – хладнокровно отвечал Эвери.
– Что с кораблем, почему такая качка? Какая погода? – спросил капитан, который подумал, что разыгрался шторм, и корабль сорвало с якоря.
– Нет‑нет, – отвечал Эвери, – мы вышли в море. Ветер попутный, и погода стоит отличная.
– В море? – воскликнул капитан. – Не может быть!
– Идемте, – сказал Эвери, – и ничего не бойтесь. Накиньте одежду, а я открою вам наш секрет. Знайте же, что теперь я капитан корабля, а это моя каюта, так что вам лучше покинуть ее. Я направляюсь к Мадагаскару, где хочу попытать счастья, и все эти молодцы присоединились ко мне.
Капитан постепенно пришел в себя и начал понимать, что происходит. Однако он по‑прежнему был очень напуган. Заметив сие, Эвери сказал, что ему нечего бояться и что если он захочет присоединиться к ним, то они с радостью его примут. Со временем, если он бросит пить и будет справляться со своими обязанностями, его, возможно, сделают лейтенантом. Если же он того не захочет, то на воду уже спущена шлюпка, которая готова доставить его на берег.
Капитан был рад это услышать и принял второе предложение, после чего созвали всю команду, чтобы узнать, кто хочет сойти на берег вместе с капитаном, а кто желает попытать удачи с остальными. Нашлось всего пять‑шесть человек, не пожелавших участвовать в этой затее. В ту же минуту их и капитана посадили в шлюпку, предоставив им добираться до берега своими силами.
Заговорщики продолжали свой путь к Мадагаскару».
Вот так, без единой капли крови, просто и изящно! Мало кто из пиратов мог похвалиться столь безукоризненным дебютом. А он действительно состоялся, и теперь все мосты уже были сожжены. В сущности, курс на Мадагаскар был выбран далеко не случайно: именно там находилась грандиозная опорная база пиратов всех рангов и национальностей.
Практически сразу же Эвери переименовал свой корабль, назвав его «Каприз». Вооружение «Каприза» составляло 46 пушек – невероятная мощь для того времени. При этом фрегат Эвери отличался отменной быстроходностью. Позднее, когда «Каприз» обогнул мыс Доброй Надежды, Эвери решил очистить днище корабля от водорослей. Эффект превзошел все его ожидания: на тот момент в Индийском океане, пожалуй, не было более быстрого судна. И обретенное преимущество пираты использовали в полной мере, настигая и грабя практически любые корабли.
Впрочем, они и до этого не терялись. Так, у островов Зеленого Мыса Эвери вчистую ограбил три британских шлюпа, а затем, достигнув острова Сан‑Томе, потопил два голландских брига. Перед тем как бросить якорь у Мадагаскара, Эвери миновал Коморские острова. На одном из них, Иоаганне, его ожидал забавный сюрприз. Они обнаружили еще один корабль. Как оказалось, это был французский пиратский фрегат с трюмами, заполненными богатой добычей. Тягаться с Эвери было неразумно, и все устроилось полюбовно: всю добычу перенесли на «Каприз», а французам предложили присоединиться, что те и сделали с превеликим удовольствием. Любопытно, но у Даниэля Дефо приводится совсем иная версия происшедшего: «…когда они прибыли к северо‑восточной оконечности острова, то обнаружили там два шлюпа, стоявшие на якоре. Завидев корабль, на шлюпах перерубили канаты и устремились к берегу; все люди высадились на сушу и скрылись в лесу. Шлюпы эти были угнаны в Вест‑Индии, и, завидев корабль Эвери, матросы решили, что сей фрегат послан за ними в погоню, а, поскольку у них не было сил противостоять ему, им ничего не оставалось, как спасаться бегством.
Поразмыслив, где бы они могли скрываться, Эвери послал на берег несколько человек, дабы те сказали им, что пришли с миром, и что они могут присоединиться к команде фрегата ради общей безопасности. Матросы со шлюпов были хорошо вооружены; они укрылись в лесу и выставили часовых, которые наблюдали, как с корабля высаживаются люди. Однако увидели всего двух или трех человек, к тому ж безоружных, которые вовсе не собирались с ними сражаться, а лишь кричали, что пришли с миром и что готовы отвезти их на корабль, где можно будет объясниться. Сначала матросы подумали, что это хитрая уловка, но, когда посланцы сказали, что сам капитан и столько членов команды, сколько они сами разрешат, готовы встретиться с ними на берегу без оружия, они поверили в искренность их намерений и вскоре пришли к взаимному согласию. Несколько человек с корабля отправились на берег, а несколько матросов со шлюпов поплыли на корабль.
Последние обрадовались своим новым напарникам, поскольку их суда были небольшими, и они не могли атаковать вооруженный корабль, так что до сих пор они не смогли захватить сколько‑нибудь значительной добычи. Но сейчас они были полны надежд ввязаться в большую игру. Эвери также был рад пополнению, которым мог усилить свою команду, и, хотя доля добычи, приходившейся на каждого, теперь должна была уменьшиться, все же он решил, что для достижения цели все средства хороши, а сам он не позволит себя обделить.
Посовещавшись, что делать далее, они решили пуститься в плавание на галере и двух шлюпах и сразу принялись за работу, дабы вывести шлюпы за полосу прибоя, что вскоре и было исполнено».
За исключением описки Дефо, случайно спутавшего фрегат с галерой, его описание выглядит весьма достоверным. Что же действительно произошло на острове, мы, наверное, так и не узнаем. Однако фактически подтверждено, что, когда «Каприз» достиг Красного моря, численность экипажа составляла порядка 170 человек! В Красном море «Каприз» встретился с целой флотилией пиратских кораблей; ни один из них, однако, не мог соперничать с его «Капризом». Пиратские капитаны оказались людьми, имеющими серьезную репутацию среди грабителей морей: Томас Тью, Уильям Уонт, Джозеф Фарелл, Томас Уэйк, Уильям Мэй. Поистине, что не имя, то – легенда! Однако этот чересчур уж звездный состав явно мешал консолидации пиратов, отчего результаты их рейдов были не слишком впечатляющи. Появление Эвери было для них более чем желанно: пообщавшись с ним, капитаны были покорены его умом и обаянием; кроме того, он выказал себя опытным мореходом.
Генри Эвери. На заднем плане – его фрегат «Каприз», ведущий атаку
А уж если добавить сюда еще превосходные характеристики его фрегата, то становилось очевидно: лучшей кандидатуры на должность адмирала пиратской эскадры и не придумаешь! Эвери был изрядно польщен предложением капитанов возглавить их и принял его с радостью. Итак, еще не минуло даже года с начала его деятельности на поприще пиратства, а он уже был адмиралом! Чудеса, да и только!
От капитанов Эвери узнал, что они отнюдь не случайно оказались в этом месте, поскольку их стоянка находилась практически на линии торговых путей из Индии в Мекку. Со дня на день должен был показаться караван индийских судов с грузом драгоценностей, золота и серебра.
За радостью дружеского общения пираты даже не заметили, что значительная часть торговой флотилии уже миновала их ночью. Однако двум кораблям повезло, увы, гораздо меньше. Скромный шлюп «Фатех‑Мохаммед» был взят пиратами на абордаж практически мгновенно, а вот с другим судном, куда более крупным, «Гангсвэй», им пришлось повозиться. Развернулась настоящая морская баталия. Сражение продолжалось несколько часов; жертвы с той и другой стороны оказались весьма серьез
