— Отец, — тихо сказала Айрэ, — расскажи мне о моей матери. Ты никогда о ней не рассказывал, говорил, что еще не время.
— Теперь время, — кивнул Ульв.
В последнюю ночь Твердыни она пела — пела, пока голос не отказал, пела, перебирая струны таийаль, пела, встречая рассвет… За час до рассвета вместе с воинами последней ночной стражи она вошла в Высокий Зал. Учитель встал и, медленно обойдя стол, подошел к ней. Положил руки на плечи и осторожно поцеловал ее в лоб.
Благодарю тебя. Отдохни теперь. Ты устала, а путь далек…
На рассвете отец простился с нею. Но он не знал, что она ослушается. Ей не довелось видеть всей битвы — только отчаянное сражение у врат Аст Ахэ. Наверно, она еще надеялась на что‑то, иначе все случившееся не стало бы таким ударом. Неподвижной статуей она сидела в своем укрытии, стискивая раскалывающуюся от боли голову, и смотрела, смотрела, смотрела… Запомнить…
Ночью она, уже теряя разум, бродила по мертвому полю. Она узнавала мертвых, она звала их, но никто не откликнулся. Двое или трое стонами привлекли ее внимание, и она перетащила их ближе к горам. Она бродила среди мертвых, как и женщины врагов, и никто не обращал на нее внимания. А небо даже ночью было светлым — алым от пожара.
Она вошла в замок, не зная уже, зачем делает это. Живых здесь не было, не было и раненых. Кровь на ступенях и плитах пола застыла и потемнела. Она опустилась на колени у тела знаменосца. Лицо, строгое и возвышенное, льдино‑бледное, было знакомо, но имени вспомнить она уже не могла. Тихо и как‑то опасливо девушка коснулась знамени — и отдернула руку, ощутив под пальцами — холодное и липкое. Кровь.
Кто‑то подошел сзади.
— Сжечь бы эту тряпку… И головы им всем… как орки наших тогда… в одну кучу!
— Не смей, Аратан! — но окрик запоздал: девушка метнулась змеей, с криком целясь ногтями в лицо говорившему. Удар рукоятью меча сбил ее с ног.
— Ах ты…
— Оставь! Ты что — она же сумасшедшая!..
Кое‑как она доползла до своих раненых. Разбитое лицо кровоточило, но глаза ее были сухими. Несмотря на все ее усилия, раненые умерли к утру. Сила, связывавшая воедино воинов Аст Ахэ, ушла. Они умирали. Воистину все они держались лишь волей Врага, правы мудрые в Эрессеа… Только у них была еще и своя воля. И эта воля еще теплилась в ее душе, погруженной в сумрак безумия, и вела ее — неведомо зачем, неведомо куда…
…Яркий луч во мгле небытия… Она пела, бредя по дороге, ничего не видя, кроме тех смутных образов, что всплывали в ее памяти, когда кто‑то схватил ее за плечо и на наречии, заставившем ее вздрогнуть, спросил:
— Что ты поешь? Кто ты? Кто ты?!
Она смотрела в лицо говорившему и вдруг, сама не зная почему, произнесла вырвавшееся из тьмы слово:
— Хонахт…
— Что?! Ты видела его? Ты помнишь? Кто ты, кто?..
Она беспомощно покачала головой.
— Хонахт… Хонахт, — повторяла она, цепляясь за это имя, как за соломинку, пытаясь вынырнуть из пучины забвения.
— Хонахт…
— Бедняжка… Наверное, она — оттуда. Надо ее отвести в Дом, к вождю. Может, она вспомнит, может, расскажет ему о сыне…
Хонахт. Похоже, она начала вспоминать. Это имя вызывало образ молодого воина, горделивого и изящного, как благородный олень, со светящимися янтарными глазами. Но больше — ничего…
Ее вымыли и накормили, и впервые она уснула в тепле. Но снов не было. Может, задержись она здесь подольше, целители сумели бы разбудить ее душу, но она ушла на третий день. Никто не остановил ее — в земле Сов священен путь Странника.
— Ее судьба не здесь, — сказал лекарь, — я вижу, что‑то зовет ее. Ей надо идти. Да хранит ее Иллаис…
…И опять идет она, безумная, по безлюдным краям, среди седого мха и камней, низких северных сосенок и тысяч маленьких озер. Ветер поздней осени швыряет ей в лицо режущую снежную крошку, ноги ее сбиты в кровь и уже не ощущают холода. Кровь запеклась на потрескавшихся губах, а она идет, она поет и плачет… Некому дать ей хлеба, некому бросить одежду. Изможденная, почти нагая — она идет туда, где над краем земли ночью горит корона из Семи Звезд…
…Когда‑то здесь добывали каменную соль. Теперь здесь возник чуть ли не лабиринт вырубленных людьми коридоров. Потом, когда выработки закончили, сюда стали приходить искавшие уединения. Это их руками созданы барельефы и колонны, скульптуры и светильники… А дальше, в глубине — пещеры, и в самой большой из них — теплое озеро с целебной водой. Воздух пещер животворен, а покой и тишина несут исцеление больному сердцу. Тихо падает вода со сталактитов. Мерно, как минуты, отсчитываемые Вечностью. Вдоль озера, огибая его по стене, идет тропа. По ней со светильниками в руках проходят люди — тихо, чтобы не нарушить покоя этих мест, медленно — они несут женщину, что недавно нашли на опушке Леса. Тогда птицы кружили над домами — звали…
…Здесь было тепло — в этих краях вулканы еще порой выбрасывают лаву, и земля согрета их огнем. Смотрительница Теплых Пещер считалась одной из лучших врачевательниц края, и великой честью было попасть в число ее учеников. Сейчас она вместе со своим учеником молча стояла возле ложа спящей пришелицы — неподвижной и бесчувственной; только слабое дыхание говорило о том, что она еще жива.
Голубоватый оттенок отглаженных до блеска стен, мягкий ковер на полу, полумрак, едва рассеиваемый зеленоватым светом стеклянных светильников, создавали ощущение покоя, успокаивая, погружая в сон. Где‑то мерно капала вода.
Целительница Халинн, женщина лет пятидесяти, казалась намного моложе — впрочем, таковы были все люди этой земли. Она вглядывалась в лицо спящей, словно слушала ее тайные сны, неведомые самой больной.
— Ее тело почти совсем исцелилось, — сказала наконец Халинн, но сказано это было с такой печалью, что ее юноша‑ученик вздрогнул. — Совсем седая… А ведь, наверно, не намного старше тебя. Таков Большой Мир…
Юноша опустил голову.
— Скоро она проснется. Надеюсь, ее окрепшее тело сумеет поддержать душу в нелегкой борьбе с безумием и ядом прошлого.
— Может, будет лучше, если она забудет? — прошептал юноша.
— Даже если бы это и было возможно — захочет ли она стать другим человеком? Ведь ты бы не хотел этого? — Женщина прямо посмотрела в глаза ученику.
Юноша поспешно отвел взгляд. Женщина улыбнулась:
— Останься здесь. Ей нужна будет твоя помощь. Когда проснется, дай ей теплого вина со снадобьями и горячего мясного отвара. Затем…
Юноша согласно кивал, почти не слушая. Он все давно знал, тысячи раз думал о том, как она проснется и что он должен будет сделать…
Женщина ушла, оставив его одного со спящей. Он неспешно подошел к столу, где давно, с самого первого дня, лежала маленькая застежка для плаща — листок из голубовато‑зеленого камня. Как только она сумела его сохранить… Он стоял, молча вглядываясь в это лицо, ставшее ему таким дорогим. Что за ним? Какой она проснется? Будет ли она похожа на ту, что он придумал себе?
«Сейчас, пока ты еще моя, если я смею думать так, я хочу хоть что‑то оставить себе на память… Прости меня».
Он склонился над спящей и поцеловал ее в губы.
…И, проснувшись в зачарованной пещере от колдовского сна, увидела она того, кто разбудил ее, и полюбила его… Так говорят людские сказки.
Снов больше не было. Была вернувшаяся память. И была неуходящая боль — как будто раскаленный уголь в сердце… Внешне она была совсем здоровой — только вот волосы седые; вместе с прочими женщинами занималась обычными делами, заполнявшими повседневность. Хотя она уже не могла зваться Солнечным Лучиком, но как же светло было в доме целительницы Халинн, где жила теперь молодая гостья…
Все было бы хорошо, если бы не постоянное ощущение надвигающейся беды. Это понимали все — особенно когда она пела. А пела она теперь все чаще, словно боялась, что не успеет передать все, что знает. Она говорила теперь обо всем, что помнила, — просто рассказывала о своей жизни, обо всех, кого знала и любила, тысячи раз, с мельчайшими подробностями… Об Ульве, его великой любви и великом горе, об Этарке — отец часто вспоминал его, о Торке и Борре, что воспитывали ее вместе с доброй и печальной Ахэтт, об Учителе, об Ахтэнэ, о Гортхауэре — все, что помнила, даже незначительные мелочи, все, что слышала от других. И пела, пела… Улльтайр не мог забыть, как однажды она сказала ему:
— О нас говорили, что мы лишь оболочки, вместилища воли и злобы Врага, что, когда он уйдет, не станет и нас. В этом есть доля истины: было что‑то, связывавшее нас всех, и теперь без этого тяжело жить. Будто рана в душе, и жизнь вытекает по капле. Я борюсь, я хочу остаться — но силы покидают меня. Даже тебе, лекарь мой, возлюбленный мой, не закрыть этой раны… Не оставляй меня. Хотя бы пока я еще жива…
Он еще хотел спросить тогда — куда же ушел Учитель, что сталось с ним… Так и не спросил. А сама она никогда не говорила об этом.
…Год склонялся к закату, когда Айрэнэ — теперь ее называли Аэрнэ — слегла, чтобы уже не подняться. Улльтайр почти не отходил от нее. В Земле‑у‑Моря не умирают в одиночестве. Рядом с ней были ее друзья — те, кто успел полюбить ее; да и можно ли было не любить Айрэ? Иногда ей становилось лучше, и она снова пела. Особенно часто это бывало на закате, когда медно‑красное солнце медленно опускалось в море. Потом, когда она уже не могла петь, другие пели для нее, говорили о хорошем, будто впереди была не смерть, а долгие счастливые годы…
Так она и ушла — осенним вечером, когда в окно смотрела Звезда. Голова ее лежала на коленях Улльтайра, тихо пела флейта, тихо пели девушки… И не сразу заметили они, когда дыхание покинуло Айрэ.
Так песни Аст Ахэ остались в этой земле, как и все, что рассказывала Айрэнэ. Летописи сохранили ее рассказ в хронике, и Странники, уходя в Большой Мир, несли с собою уже утраченную там память.
Тяжела земля, она давит на грудь… Не в земле ты будешь лежать, а огонь так жжет… Говорят, там, далеко за морем, есть дорога к звездам, к нашей Звезде… На закате ладья унесет нас в море, на закате волны поднимут нас в небо…
…Десять лет… У Хурина и Ахтэнэ — теперь ее называли Морвен, — было двое сыновей: старший, с зеленовато‑карими глазами, был похож на мать, младший внешностью пошел в отца.
Десять лет.
Что‑то произошло с ней в последний год. Нет, она не была больна: в ней просто появилась какая‑то усталая задумчивость, тоска, что ли… Она почти не выходила из дома: сидела у окна со своим вышиванием, и часто, неслышно входя в комнату, Хурин замечал, что она неподвижно застыла с иглой в руке, а глаза ее, не мигая, смотрят в пустоту — словно видят что‑то, невидимое ему.
Она почти ничего не ела — пожимала плечами и говорила с виноватой полуулыбкой: не хочется. Она почти не спала — лежала без сна, глядя в темноту широко распахнутыми глазами.
Он все пытался что‑то сделать для нее, не в силах спокойно смотреть, как уходит по капле ее душа: она только улыбалась с виноватой нежностью: видишь, какая я…
Какая?
Слабая… Как страшно горит эта звезда…
Любовь моя, девочка моя милая, желанная моя, что с тобой?
Не знаю… Мне так горько и так легко, что кажется — у меня растут крылья, и скоро я улечу отсюда…
Она больше не вставала. Тело ее стало легким, лицо и руки — почти прозрачными, и он иногда ловил себя на том, что не может выдержать ее взгляд.
Единственная моя, родная моя, что мне делать, что?..
Ничего… Все хорошо, милый…
Она не плакала — улыбалась, но слезы медленно текли по ее лицу, а у нее уже не было сил поднять руку, чтобы стереть их.
Вышивку вот не закончила… жалко, была бы красивая… Белые ирисы — как дома…
Ну, что ты, ну, успокойся…
Мне спокойно… Не тревожься, милый, не надо…
…В этот вечер он также сидел рядом и рассказывал — даже не очень понимая что. Говорить все, что угодно, — только бы не это молчание.
— Я хочу взглянуть на свадебный убор.
Он обрадовался — тому, что она заговорила, что хотя бы чего‑то пожелала, и бросился исполнять просьбу, как повеление.
И, вернувшись, натолкнулся на странный взгляд неожиданно зеленых — трава подо льдом — глаз.
— Ты… пришел?
Он хотел ответить — да, но слово застряло в горле.
— Ты вернулся… Я верила, я ждала… Зачем ты заставил меня уйти? Неужели ты думал, что можно заставить забыть? Что я забуду?
Она снова улыбалась — печально, еле заметно.
— Пожалуйста… не уходи сейчас. Уже недолго.
Он поспешно сел.
— Дай мне руку… нет, не надо: тебе будет больно. Так я и не сумела…
Он не понимал, что происходит. Надо было, наверно, сказать что‑то, чтобы разбить наваждение, но он не находил слов.
Она приподняла руку — тень жеста:
— У тебя звезды в волосах, смотри… а волосы — как снег…
Он начал осознавать. И лицо — лицо ее — нет, не ее, другое, юное, незнакомое — почти как тогда, у спящей…
— Мне почему‑то кажется — я тоже стала крылатой… Распахну крылья — и поднимусь в небо… Мне всегда хотелось — самой… и буду лететь… лететь…
Голос угасал.
— А сейчас так хочется спать… Ты только не уходи — ведь правда, ты не уйдешь?..
Опустила ресницы.
— Пожалей меня, я не смогу без тебя больше… Не уходи… — уже засыпая. — Я вернусь…
Дыхание ее было таким легким, что не поколебало бы, наверно, даже пламя свечи. Оно становилось все тише — и угасло.
ГОБЕЛЕНЫ: Королева Ирисов
572 год от Пробуждения Эльфов — 32 год II Эпохи
…Когда‑то давно — так давно, что она сама уже забыла об этом — ей казалось, что она все время сравнивает Его лицо с другим, похороненным в глубинах памяти. Но эти черты были мягче; эти глаза излучали покой; эти волосы ниспадали на плечи волной золотого света; этот голос струился нежной убаюкивающей музыкой… И руки — о, эти прекрасные, нежные руки, по сравнению с которыми даже ее собственные иногда казались жесткими и загрубевшими, и счастье, от которого почти останавливается сердце — когда Он позволяет ей коснуться их, ощутить губами благоуханное тепло кожи и холодок драгоценных перстней — стократ более драгоценных, священных реликвий, ибо эти перстни украшают — Его руки…
Сколько она помнила себя — с той поры, когда очнулась от бесконечного колдовского сна, — всегда была рядом с Ним, и первым, что увидела, было — Его лицо, окруженное мягким золотым сиянием, прекрасное, мудрое и кроткое лицо… И Он всегда был неизменно нежен и ласков с ней, одну среди всех называл ее — своей ученицей, и не существовало для нее никого, кроме Него — единственного, боготворимого…
Прекрасны Ванъяр — но и лица дев их не сравнятся нежностью и чистотою красок с лицом Его; и прекрасен возлюбленный мой, бел и румян, лучше десяти тысяч других.
Голова Его — чистое золото; кудри Его волнистые, золотые, как свет Древа Лаурэлин;
Глаза Его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве;
Щеки Его — цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы Его — алые розы, источают текучую мирру…
Прекрасен Ты, возлюбленный мой, и пятна нет на Тебе…
И певцы златокудрые, что сидят у подножия трона Твоего, устыдятся грубых голосов своих и умолкнут, едва заговоришь Ты…
О, если бы Ты был брат мне, тогда я, встретив Тебя, целовала бы Тебя, и меня не осуждали бы;
Повела бы я Тебя, привела бы Тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы Тебя ароматным вином…
Положи меня, как перстень, на руку Твою, ибо крепка, как Престол Творца Вседержителя, любовь моя. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением…
Воистину, и в Благословенной Земле кто может поспорить красотой, величием и мудростью с Ним, Королем Мира? Что говорить о Сирых Землях… Правда, она никогда не видела их.
Амариэ Прекрасная рождена в Валиноре.
Амариэ. Имя — предвечный свет Благословенной Земли, звон драгоценных капель, падающих с листвы Золотого Древа, схожей цветом с ее волосами.
Он сказал как‑то — Мирэанна. Имя — искрящаяся россыпь бриллиантов. Назвал так — и не ошибся; воистину — Драгоценный Дар, прекраснейшая среди Ванъяр, чьи глаза — яснее неба Валинора, чьи волосы — медленный водопад ясного золота…
Многие смотрят в восхищении на Амариэ Прекрасную; она — словно яркая искра, зажигающая сердца любовью; но для нее существует ли счастье выше, чем сидеть у подножия трона в чертогах на вершине Таникветил и слагать песни во славу — Того, единственного… Пожалуй, только один удостаивается чести хотя бы иногда быть рядом с Амариэ Прекрасной: старший сын Арафинве Златокудрого и Эарвен из Алквалондэ, потомок Избранника Валар Финве — Артафинде Инголдо. Сам он, правда, пренебрегает Высоким Наречием, предпочитая зваться на языке своей матери‑тэлерэ — Финдарато. Ее родня? — ей нет до этого дела: к чему родство даже с Королями Элдар той, что стала ученицей самого Короля Мира? Но Амариэ Прекрасной льстит преклонение Артафинде, одного из искуснейших мастеров и певцов народа Нолдор.
О да, она была прекрасна, и сам Куруфинве Феанаро когда‑то заглядывался на нее, но ее пугали порывистость и неукротимость Огненной Души: она избегала его.
А потом был освобожден из Чертогов Мандос Враг. Она так и не видела его ни разу — почему‑то страшилась; да и Король Мира, кажется, не хотел этого.
…И угас свет Дерев, и мятежные Нолдор покинули берега Земли Бессмертных, и стыла кровь на камнях Алквалондэ… И уходил в неизведанные страшные Смертные Земли Финдарато, унося в сердце тоску о несбывшемся счастье, ибо слишком ясно читал он в душе своей возлюбленной, и в беспечальной земле не было ему места…
— …Учитель, я хочу посмотреть на него.
Манве ласково погладил золотые локоны Амариэ:
— Милое дитя, зачем это тебе?
Девушка надула губки, как обиженный ребенок:
— Ну пожалуйста, Учитель, я хочу посмотреть!
— Это не доставит тебе удовольствия. Он… некрасив.
— Но я хочу этого!
Король Мира вздохнул:
— Я не стану препятствовать тебе, дитя мое. Обещай только, что не станешь испытывать твердость своего сердца, если тебе будет слишком тяжело.
— О, благодарю, благодарю, Учитель! — Лицо Амариэ радостно вспыхнуло, она удивительно грациозным движением опустилась на колени, схватила руку Короля Мира и припала к ней горящими губами.
…Не оступиться. Не упасть. Выдержать.
Сдавленный вскрик.
Он обернулся.
Это лицо. Эти глаза. Он помнил их всех, узнавал их — даже взрослыми, даже ставшими — Эльфами Света.
Йолли, Королева Ирисов, тоненький стебелек… Йолли?..
Красивое нежное лицо искажено гримасой ужаса и отвращения.
Этот безглазый урод и есть тот, кто смел называть себя — братом Короля Мира?! Если бы не неодолимый — до тошноты — ужас, швырнула бы камнем в ненавистное омерзительное лицо… Тварь, тварь, чудовище, порождение бреда… а тут еще это отродье бездны повернулось к ней и смотрит жуткими черными провалами глазниц, смотрит прямо в глаза…
Она рванулась прочь, давясь беззвучным криком, слепо натыкаясь на кого‑то, не видя ничего расширенными от страха глазами — добежать, упасть к ногам, спрятать лицо в складках лазурно‑золотых одежд… «Учитель, Король мой, спаси меня, помоги мне!..»
Все верно. Нелепо надеяться, что она узнала бы его — таким: в нем ведь ничего прежнего уже не осталось, ничего, что может помнить Йолли. Безглазый урод. Все верно, девочка. Он горько усмехнулся про себя. Что боль в сравнении с этой встречей, с не‑узнающим, полным доводящей до безумия брезгливости и страха взглядом той, что была последней Королевой Ирисов…
Выдержать.
Не оступиться. Не упасть. Не закричать, только не закричать, только бы…
Выдержать.
Выдержать.
Выдержать.
— …Учитель… Ох, Учитель… — она горько всхлипывала, уткнувшись лицом в его колени.
— Дитя мое, успокойся…
— Этот… он… он посмотрел на меня… о‑о…
— Я ведь предупреждал тебя, дитя мое: не нужно было тебе видеть его.
— Да, да, ты прав, господин мой, ты прав…
Она подняла голову, невольно вспыхнув; в ее взгляде, устремленном снизу вверх в прекрасный лик Короля, не было привычного смирения — его место заняла жгучая ненависть. Она внезапно оскалилась, стиснув маленькие кулачки:
— За одно то, что он посмел назваться твоим… — поперхнулась словом «брат», — за одно это… если бы… я бы сама глаза вырвала!
Это заставило Манве вздрогнуть. И в первый раз благоговейная преданность его ученицы, выплеснувшаяся в этой неожиданно яростной вспышке, испугала его. Он не хотел, чтобы сейчас она оставалась рядом, он почти боялся ее в это мгновение.
Король Мира быстро встал. Прошелся по залу взад‑вперед, глядя куда‑то мимо нее. Остановился.
— Иди в Сады Ирмо, Амариэ. Пусть сон изгонит из твоей души это страшное воспоминание и вернет покой твоему сердцу.
Она застыла на коленях, глядя на него широко распахнутыми глазами, а через мгновение дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала сквозь слезы:
— Учитель, не гони меня… Лучше убей… Господин мой, повелитель мой, смилуйся, — я ведь люблю тебя… не гони…
Эта отчаянная мольба тронула Короля Мира. Он поднял ее за плечи — умоляющие, покрасневшие от слез глаза безмолвно кричат о пощаде, пухлые, по‑детски нежные губы дрожат, руки — молитвенным жестом сложены на груди.
— Что ты, — как мог, мягко ответил он. — Как же я могу прогнать свою любимую ученицу…
Отчаянно‑счастливое лицо:
— Правда? Ты не гневаешься на меня, Учитель?
Манве молча улыбнулся.
— Если ты хочешь, я пойду к Ирмо… Я вернусь и принесу тебе цветов, можно? Можно, да?..
Король Мира остается один. Взгляд его бесцельно скользит по драгоценному узору мозаики. Амариэ. Самое совершенное его творение. Он создал ее, он сам; в ней нет ничего, не вложенного им в эту прекрасную совершенную оболочку, словно драгоценный камень в изысканную оправу. И именно она сейчас пугала его. Почему?
— Я отвечу тебе.
Король Мира обернулся, невольно вздрогнув.
— Целители являются без зова, иначе они могут опоздать, — объяснил Ирмо, глядя куда‑то в сторону. — А я и так опоздал.
Он глубоко вздохнул:
— Я отвечу тебе. Скажу то, что должен был сказать мой брат, если бы ты спросил его.
— Намо?
— Нет, — как‑то неожиданно недобро усмехнулся Ирмо и, словно для того, чтобы развеять малейшую тень сомнения, прибавил горько и отчетливо: — Мелькор.
Король Мира отступил на шаг; впрочем, выражения его лица Ирмо не видел — смотрел в сторону.
— Так вот. Ты действительно вложил в нее все. Создал ее заново. Ее мысли, чувства, движения души. Ты создал зеркало; но даже и это не было бы бедой. Ты создал зеркало, отражающее только одно существо — тебя самого. Не ее испугался — себя, своего отражения: без этого она пуста. Больше в ней ничего нет.
Владыка Снов невесело рассмеялся:
— Ты, видишь ли, ошибся… учитель. Не ученики тебе нужны, а слуги. Тени. Разве ты допустишь, чтобы кто‑то стал равным тебе или тем паче превзошел тебя? А ученики… впрочем, ты этого не поймешь. Да это и неважно теперь. Ты тень свою попытался прогнать…
Задумался.
— Из этого вышла бы странная сказка: прогнать прочь свою тень. Но я не о том. Тебе, не ей — место в моих садах. И я бы, пожалуй, принял тебя — если бы ты сам этого захотел. Просто потому, что целитель не вправе отказать в помощи. Но ты не захочешь. Бедная девочка. Думаешь, она любит тебя?
Манве невольно поднял руку, словно хотел отстранить Ирмо, заслониться то ли от взгляда его, то ли от непривычно прямо сказанных слов Ткущего‑Видения — нелепый жест, так непохожий на его обычные плавные отточенные движения. Наверно, именно это и остановило второго из Феантури: он замолчал, впервые посмотрев прямо на Короля Мира.
— А ты сам, ты, Манве: ты — умеешь любить?.. — вдруг тихо и участливо спросил Ирмо.
Колдовские глаза Владыки Снов встретились с глазами Короля Мира. Всего на мгновение.
— Не бойся. Тебя я больше не потревожу. Целитель нужен только живым…
Тают отзвуки голоса, тает дымка тумана — и нет его уже в золотом зале.
…В этот уголок Садов Лориэн она не заходила никогда. Непонятно было: то ли воздух другой здесь, то ли деревья другие. Тихо и печально. Она было нахмурилась, но, увидев цветы, даже в ладоши тихонько захлопала — вот то, что ей нужно, таких нет, наверно, во всей Благословенной Земле!
Больше всего здесь было пурпурных цветов: темные стебли с красноватыми, похожими на клинки листьями, три причудливо изогнутых нежных лепестка цвета крови образуют венчик, три бархатистых красновато‑коричневых спускаются вниз, а странный, почти неуловимый запах пробуждает неясные видения, печаль о чем‑то, потерянном навсегда.
Были и другие: белые, густо‑лиловые… Но один понравился ей больше всего: золотисто‑розовый, рассветный. Она протянула руку — сорвать: высокий стебель сломался неожиданно легко, венчик качнулся — словно кивнул.
— Что ты здесь делаешь? — вопрос прозвучал так резко, что она вздрогнула, чуть не выронив цветок.
Странное лицо было у Владыки Снов. Она отчего‑то оробела и ответила нерешительно:
— Я… я ничего… Я хотела сорвать цветок — можно?
— Ты уже сделала это; зачем же спрашиваешь? И зачем тебе эти цветы — мало ли других в лесах Кементари?
— Владыка Снов, — успокаиваясь, отвечала Амариэ, — никогда среди творений Валиэ Кементари не видела я такого и нигде в Земле Аман не встречала этих цветов, хотя почему‑то они…
Она замолчала. Ирмо внимательно посмотрел на нее:
— Они — что, дитя?
— Они показались мне знакомыми, словно я видела их когда‑то… Как зовутся эти цветы, Владыка Снов? — Легкое облачко задумчивости, скользнувшее по лицу девушки, исчезло почти мгновенно.
… — Мне хотелось бы оставить тебе что‑нибудь. На память.
— Зачем? Неужели ты думаешь, что я забуду… — «брат мой», мысленно добавил Ирмо, но вслух сказать этого не решился.
— Это не вещь, Ирмо; я оставлю тебе живое. Смотри…
— Как зовутся эти цветы? — Владыка Снов казался совсем по‑детски восхищенным, он провел рукой по воздуху, повторяя очертания цветка.
— Песнью Сумерек, а еще — иэлли. У нас был Праздник Ирисов…
— …Как зовутся эти цветы, Владыка Снов?
Должно быть, Ирмо задумался, потому что оставил вопрос Амариэ без ответа, а вместо этого спросил сам:
— Ты для себя сорвала его?
Девушка смутилась; поняв причину ее замешательства, Ирмо снова грустно улыбнулся. Все же судьба — жестокая насмешница. Но ирис увянет раньше, чем его коснется Король Мира.
— Боюсь, эти цветы могут жить только в моих садах, — вслух сказал он.
— Но почему, Владыка Снов?
Ирмо не ответил.
…Амариэ… За долгие века — длинны годы Арды — золотой туман скрыл воспоминания о Благословенной Земле. Осталось — имя — песня — образ… Амариэ. Разделены — бескрайним морем, разлучены — проклятием Владыки Судеб. Амариэ, возлюбленная — золотой цветок Валмара… Ее имя стыло кровью на губах того, кто умирал во мраке подземелий Тол‑ин‑Гаурхот. Ее имя было той первой звездой, что зажглась во мраке пробуждающегося сознания в Чертогах Мандос. И вместе с этим именем — ибо обнаженная душа лишена милосердной защиты забвения — вернулась память, и была она — горечью.
В призрачных залах одиноко бродит неприкаянная душа: тень среди теней Мандос… Амариэ — избранница Манве, ученица Манве, прекраснейшая среди прекрасных Ванъяр. Он назвал ее своей нареченной, и она улыбнулась в ответ — светло и спокойно, и взглянула ему в глаза. И то, что прочел он в этом взгляде, гнало его прочь, прочь из Благословенной Земли, за море, через льды Хэлкараксэ — холоднее льда глаза твои, ‑ под жалящую плеть Судьбы, изреченной Судией — жгучий удар — взгляд твой, ‑ в Сирые Земли, что под властью Врага — тьма в душе моей…
Он почти рад был пророчеству, печатью никогда замкнувшему для Нолдор‑Изгнанников врата Чертогов Мандос. Но двери Чертогов распахнулись перед ним, и глашатай Короля Мира призвал его в пиршественный зал…
Он стоял в центре круга под взглядами, как под бичами — беззащитный; струящийся мягкий свет больно резал глаза, и ему показалось — это Круг Судеб, и он — осужденный… Он стоял, не поднимая головы, не понимая, зачем он здесь, за что хотят его судить, когда услышал голос Короля Мира:
— Артафинде Инголдо, отважный герой, сын мудрого Короля Нолдор, потомок избранника Великих Финве! Нам известны подвиги твои и деяния твои. Горькую чашу пришлось испить тебе по вине Врага. Прими же этот кубок из Наших рук, да станет он первым даром Валмара воину, принесшему себя в жертву во имя торжества Света!
Что он говорит?.. Или здесь не знают… все было по‑другому… чужая сила, чужая правда, горечь непонятной вины… Черное и Белое рвутся с кровью… Склизкие камни подземелья, цепи, скалящаяся морда орка, кровь в горле… Что?.. ах да, нужно подойти… принять чашу… темное, густое — кровь? вино?.. Холодная усмешка Жестокого… злорадный оскал орка… улыбка Короля Мира…
