— Да, да — была! Лютиэнь Дориатская, и с ней — Смертный, Берен!
— Нет… я не то… конечно, этого не может быть — ведь тысячи лет…
— Да что с тобой, Тано?! Что они с тобой сделали?
Фаэрни затравленно огляделся. Его взгляд остановился на короне, глаза расширились.
— Так это, — потрясение, — из‑за камешка? Из‑за кусочка эльфийского стекла? Все это?..
Бесцветным ровным голосом, медленно поднимаясь с колен:
— Я их убью.
— Нет.
— Пусти меня! — фаэрни рванулся яростно, по‑волчьи скалясь. — Они не уйдут отсюда!
— Ты не пойдешь за ними, Гортхауэр, — голос Изначального стал жестким и властным. — И никто не тронет их. Это приказ. Пусть уходят.
И с затаенной горечью добавил:
— Они ведь — люди…
ПЕСНЬ: Судьба
465 год I Эпохи, апрель — май
…А он ждал их — Идущий‑в‑Тени, черный золотоглазый волк, которого эльфийские предания именовали Кархаротом. Он ждал — ив его глазах расплавленным червонным золотом плескалась ярость. Сейчас он был Гневом Гортхауэра.
И когда Смертный и Бессмертная выбежали из Врат — волк прыгнул.
Стремительно и неотвратимо.
Молча.
Целя в горло Смертному.
Но мысль‑смерть, пославшая его в прыжок, дрогнула, как рука на тетиве: в следующий миг Смертный лежал навзничь, пытаясь защититься, оттолкнуть тяжелое литое тело волка, ударить…
И жаркие острозубые челюсти, со страшным сухим треском ломая кости, сомкнулись на руке Смертного.
На руке.
На правой…
…Берен полулежал, прислонившись к стволу древнего дуба. Он чувствовал себя страшно утомленным. Все, что было до того, казалось невероятным кошмарным сном, в котором почему‑то оказалась и Лютиэнь. Но здесь‑то был не сон, и Лютиэнь была рядом — настоящая, та, которую он знал и любил, та, что сопровождала его на пути в Ангбанд…
Она невольно пугала его своей способностью творить чары, своей страшной властью над другими — даже над самим Врагом. Где‑то внутри была потаенная злость на самого себя — ведь сам‑то ничего бы не смог. Сейчас ему было до боли жаль ее. Все, что он ни делал, приносило лишь горе другим… Сначала — Финрод. Почему он не отказал Берену в его безумной просьбе? Ты же не знаешь, ‑ сказал он, — почему я согласился… Прав, видно, был Тингол. Что сделал сын Бараира? — погубил друга, измучил Лютиэнь…. «Ведь я гублю ее, — внезапно подумал Берен. — Принцесса, прекрасная бессмертная дева, достойная быть королевой всех Элдар, продана отцом за проклятый камень… А я — покупаю ее, как рабыню, да еще не гнушаюсь ее помощью… Такого позора не упомнят мои предки. Бедная, как ты исхудала… И одежды твои изорваны, и ноги твои изранены, и руки твои загрубели… Что я сделал с тобой? Все верно — я осмелился коснуться слишком драгоценного сокровища, которого недостоин. Вот и расплата…»
Он посмотрел на обрубок своей руки, замотанный клочьями ее платья. Лютиэнь спала, свернувшись клубочком, прямо на земле, голова ее лежала на коленях Берена. Здесь, в глухих лесах Дориата, едва добравшись до безопасного места, они Рухнули без сил оба: он — от раны, она — от усталости. И все‑таки она нашла в себе силы остановить кровь и унять его боль… Берен как мог осторожно погладил девушку по длинным мерцающим волосам; это было так несовместимо — ее волосы и его потрескавшаяся грубая рука с обломанными грязными ногтями… «И все‑таки камень не дался мне.. Неужели он действительно проклят и все, что случилось со мной, — месть его? Тогда хорошо, что он пропал… Но мне придется расстаться с Лютиэнь. Может, так и надо… Ведь я люблю ее. Слишком люблю ее, чтобы позволить ей страдать из‑за меня…»
Лютиэнь вздрогнула и раскрыла свои чудесные глаза.
— Берен?
— Я здесь, мой соловей.
— Берен, я есть хочу.
Это прозвучало настолько по‑детски жалобно, что Берен не выдержал и расхохотался. Право, что ж еще делать — он, огрызок человека, недожеванный волколаком, не мог даже накормить эту девочку, этого измученного ребенка, который сейчас был куда сильнее его!.. Скорее это он оказался слабым ребенком. Глупым, горячим, самонадеянным ребенком…
— Что ты, Берен? — Она села на колени рядом с ним. Берен внезапно посерьезнел.
— Лютиэнь, мне надо очень многое сказать тебе. Выслушай меня.
Он взял ее руки — обе они уместились в его ладони.
— Постарайся понять меня. Нам надо расстаться.
— Зачем? Если ты болен и устал — я вылечу, выхожу тебя, и мы снова отправимся в путь. Я не боюсь, не сомневайся! Мы что‑нибудь придумаем…
— Нет! Ты не поняла. Совсем расстаться.
— Что… — выдохнула она. — Ты — боишься? Или… разлюбил? Гонишь меня?
— Нет, нет, нет! Выслушай же сначала! Поверь — я люблю тебя, люблю больше жизни. Но кто я? Что я дам тебе? Что я дал тебе, кроме горя? Бездомный бродяга, темный Смертный… Ты — дочь короля. Даже если я стану твоим мужем — как будут смотреть на тебя? С насмешливой жалостью? Жена пустого места. Жалкая участь. Ты — бессмертна. А мне, в лучшем случае, осталось еще лет тридцать. На твоих глазах я буду дряхлеть, впадать в слабоумие, становясь гнилозубым согбенным стариком… Я стану мерзок тебе, Лютиэнь. Я и сейчас слабый калека. Я прикоснулся к проклятому камню. Когда я держал его, мне казалось — кровь в горсти…
— Берен, что ты? Как ты смеешь? Я никогда не брошу тебя — клянусь тебе, мы встретимся и там, в Благословенной Земле, за Западным Морем — потому что я уйду следом за тобой, потому что я не смогу жить без тебя!.. Проклятый камень… Ты раньше был совсем другим, ты был похож на… на водопад под солнцем…
— А теперь я — замерзшее озеро.
— Да… Но я растоплю твой лед, Берен! Это все вражье чародейство. Ты ранен темным колдовством. Я исцелю твое сердце! Мы останемся здесь. Мне ничего не нужно, только ты. Что бы ни было — только ты… Я клянусь быть с тобой до конца. До смерти. До нашей смерти.
Мгновение он готов был согласиться, принять тот дар, который она протягивала ему сейчас в маленьких, прозрачно‑просвечивающих, как морская раковина, ладонях…
— Нет, Лютиэнь. Может, честь и позволяет эльфам не считаться с волей родителей, но люди так не привыкли. Тингол — твой отец, и я не могу его оскорбить. Да и скитаться, словно беглые преступники, словно звери… Нет. У меня есть гордость, Лютиэнь.
— Что же… Пусть так. Хорошо хоть, что мы дома. Здесь — Хранимая Земля. Сюда злу не проникнуть…
— Оно уже проникло сюда, Лютиэнь. Зло — это я. Вы жили и жили бы себе за колдовской стеной в своем мире — а теперь я навлек на вас гнев Врага и Жестокого…
— Нет, нет! Это все его страшные глаза, его черные заклятия…
— Нет, Лютиэнь. Он просто чужой. Нам не понять его. А ему — нас. Никогда. Белое и Черное рвутся по живому, и оттого все зло, — бессмысленно‑раздумчиво промолвил он, сам не понимая своих слов.
— Берен… что с тобой? — в ужасе прошептала Лютиэнь.
— А? — очнулся он. И вдруг закричал: — Да не верь, не верь мне, я же люблю тебя, превыше всего — ты, ты, Тинувиэль! Пусть презирают меня, пусть я умру, пусть ты забудешь меня — я люблю тебя! Ты уйдешь в Благословенный Валинор, там королевой королев станешь, забудешь меня, я — уйду во тьму, но я люблю тебя…
…Стражи границы Дориата набрели на них через два дня. И, словно лавина, прокатилась по всему Дориату весть о возвращении Берена и Лютиэнь, и неправдоподобные слухи об их Деяниях, что приходили из внешнего мира, стали явью.
Они — в лохмотьях — стояли среди толпы царедворцев, как возвратившиеся из изгнания короли, и придворные Тингола с благоговейным почтением смотрели на них.
«Ты дитя, король, — думал Берен, глядя на Тингола. — Тысячелетнее дитя. Ты сидишь в садике под присмотром нянюшек и требуешь дорогих игрушек… И не знаешь, что за дверьми теплого дома мрак и холод. А играешь‑то ты живыми существами, король… Двух королей видел я. Один умер за меня, другой послал меня на смерть. Отец той, что я люблю…»
— Государь, прими свою дочь. Против твоей воли ушла она — по твоей воле снова здесь. Клянусь честью своей, чистой ушла она и чистой возвращается. — Берен подвел Лютиэнь к отцу и отступил на несколько шагов, готовый уйти совсем.
— Постой! — неверным голосом промолвил король. — Постой… а то, о чем был уговор?
Берен стиснул зубы. «И сейчас он думает об игрушке…»
— Я добыл камушек для тебя, — насмешливо процедил он. Он не понял, вспыхнув гневом, что король просто растерян и не знает, что говорить.
— И… где?
— Он и ныне в моей руке, — зло усмехнулся Берен. Он повернулся и протянул к королю обе руки. Медленно разжал левую руку — пустую. А что было с правой, видели все. Шепот пробежал по толпе. Тингол внезапно выпрямился, и голос его зазвучал по‑прежнему — громко и ясно:
— Я принимаю выкуп, Берен, сын Бараира! Отныне Лютиэнь — твоя нареченная. Отныне ты — мой сын. Да будет так…
Голос короля упал, и сам он как‑то сник. Он понимал — судьба одолела его. «Пусть. Зато Лютиэнь останется со мной. И Берен, кем бы ни был он, — достойнее любого эльфийского владыки. Будь что будет… Когда он умрет — похороним его по‑королевски. А дочь… что ж, утешится когда‑нибудь…»
Все понимали мысли короля. Берен тоже.
…Государь и супруг мой Элу Тингол… все мы — лишь орудия в руке Единого. Ты думал, что своей волей ставишь Смертному неисполнимое, как казалось тебе, условие. Но не своей волей пришел он в Хранимую Землю; так и твоими устами говорила Судьба… Судьба провела нашу дочь и Смертного сквозь камень, сталь и пламя Моргота; Судьба ведет всех нас, мы — лишь листья, влекомые ее потоком, и мне не дано прозреть конец нашего пути — но я провижу великое горе. Если бы можно было, я поверила бы в то, что случай изменил Судьбу — но нет, камень Фаэнора придет в Хранимую Землю. Я не знаю, когда и как случится это — но так будет. И с ним придет беда…
…Он стонал и вскрикивал во сне, и Лютиэнь чувствовала — что‑то творится с ее мужем, что‑то мучает его. Однажды, проснувшись вдруг среди ночи, она увидела, что Берен, приподнявшись, напряженно смотрит в раскрытое окно. Он не повернулся к ней, отвечая на ее безмолвный вопрос:
— Судьба приближается.
Она не поняла.
— Прислушайся, как тревожно дышит ночь… Луна в крови, и соловьи хрипят, а не поют. Душно… Гроза надвигается на Дориат…
Он повернулся к жене. Лицо его было каким‑то незнакомым, пугающе‑вдохновенным, как у сумасшедших пророков, что бродят среди людей. Он медленно провел рукой по ее волосам и вдруг крепко прижал ее к себе, словно прощаясь:
— Я прикоснулся к проклятому камню. Судьба проснулась и идет за мной. Какое‑то непонятное мне зло разбудил я. Может, не за мою вину камень жаждет мести — но зло идет за мной. Оно придет сюда — скоро…
— Это только дурной сон, — попыталась успокоить его Лютиэнь.
— Да, это сон. И скоро я проснусь. Во сне я слышал грозную Песнь, и сейчас ее отзвуки везде… — как в бреду говорил он. — Я должен остановить зло. Моей судьбе соперник лишь я сам…
Они больше не спали той ночью. А утром пришла весть о том, что Кархарот ворвался в Хранимую Землю. И Берен сказал:
— Вот оно. И чары Мелиан теперь не удержат моей судьбы. Она сильнее…
…Великая Охота, какой не знал народ Эгладора… Единожды Судьба уже разомкнула круг моих чар, хранящих эту землю. И сегодня она снова пришла сюда — ворвалась бешеным желтоглазым зверем, против которого выйти мог только Смертный. Ведомый Судьбой.
Потому что поток этой Судьбы нес их обоих, человека и волка.
И сейчас волк мертв, а человек умирает на твоих руках, Элу Тингол, государь и супруг мой. Камень‑Судьба горит на ладони Маблунга: я вижу — он вложил этот камень в уцелевшую руку Берена, вижу, как Смертный смотрит на сияющий осколок Судьбы в своей окровавленной ладони… Наверное, он понимает сейчас то, что понимаю я, и губы его кривит горькая усмешка. Герой, которого не остановили ни сталь, ни камень, ни пламя Моргота, — он понимает, что был — Ведомым Судьбой…
Как и все мы.
В руках Судьбы, равнодушно изменяющей наши пути, он был лишь орудием, фигурой на ее доске. Ответь, Берен, как это — осознать за несколько мгновений до конца пути, что все было предопределено: и гибель твоего отца, и четыре года скитаний, и любовь, и подвиг, и смерть?..
Он не ответит.
Все мы — Ведомые Судьбой, и Судьбу эту не изменить, не повернуть вспять стремительную реку — но почему, когда Берен протягивает тебе, Тингол, сияющий камень Фаэнора, когда осколок Судьбы уже готов лечь в твою раскрытую ладонь, — почему мне так хочется крикнуть: не делай этого?
Как будто это может хоть что‑то изменить…
— Возьми его, король, — тихо говорит Берен, и Камень‑Судьба ложится в твою руку. — Ты получил свой выкуп. А моя судьба получила свой выкуп — меня.
Камень Света — прекраснее, чем Свет. Но в твоих глазах, государь и супруг мой, я вижу отражение этого света: блеск стали и яростное пламя пожара, огонь и кровь. Ничего не изменить — нельзя было изменить ничего с того мига, когда золотоволосая дочь Валинора Галадриэль произнесла перед тобой это слово: Сильмариллы.
Все мы — Ведомые Судьбой…
…И пел Дайрон о Великой Охоте, о битве Берена с волком Моргота — Кархаротом, и о том, как в последний раз посмотрели друг другу в глаза Берен и Лютиэнь, и как упала она на зеленый холм, словно сломанный цветок… И ушел из Дориата Дайрон, и никто больше не видел его.
А Тингол никак не мог поверить в то, что их больше нет. И долго не позволял он похоронить тела своей дочери и зятя, и чары Мелиан оберегали их плоть от тления, так что казалось — они спят…
ПЕСНЬ: Закон
465 год I Эпохи, май
Статуэтка из печального лунного серебра, зыбкое отражение звезд в темной глади озера, тень среди теней Чертогов Мандос:
— Владыка Судеб… я пришла петь перед тобой… как поют менестрели Средиземья…
…Она стояла на коленях и пела, и в песне ее сплеталась печаль Элдар и скорбь Смертных, сплетались судьбы и пути их…
Не встретиться душам в Чертогах Мандос — если не были они связаны при жизни крепчайшими узами. Но нити, связующие этих двоих, видел сейчас Намо. Когда‑то он сказал своей сестре, молившей его о сострадании: я не знаю, что такое милосердие. Я знаю, что такое Справедливость.
Не будет нарушен Закон, если эти двое встретятся.
Берен и Лютиэнь смотрели друг на друга: тени среди теней Мандос, идущие разными путями — он, уходящий в Неведомое, она, обреченная вечной жизни. В безвременье — не соприкоснуться рукам: и все же, как предрекла Лютиэнь, они увиделись за Западным Морем…
Он дождался ее. Дождался, чтобы услышать слово прощания.
Закон неизменен.
Душа — пламя, живущее в сосуде плоти, коакалина ‑ свет дома. Тело — дом души, но лишь в земле Аман, не знающей распада и тлена, дано душе вновь вернуться в свой дом, и даже чары Мелиан не смогут надолго сохранить хрупкую плоть.
И душу человека не удержать в мире.
И элда, по доброй воле отрекшись от жизни, не покинет Чертогов Мандос: лишь потом, когда исцелена будет душа, когда истает бремя горестей, тяготящее ее, дано Старшим Детям родиться вновь в Благословенной Земле.
Ты родишься вновь, Лютиэнь Тинувиэль. Ты будешь пребывать в Валимаре до конца времен. Горе и скорбь покинут тебя, раны души твоей исцелятся. Но Берен не сможет последовать за тобой, ибо никто не властен лишить Смертного дара смерти. Согласна ли ты?
— Нет, Владыка Судеб! Я не хочу забывать того, кого люблю…
Я не властен удержать его, Лютиэнь. Я не властен изменить твою фэа. Вы должны расстаться. Таков Закон. Решай.
— Тогда… тогда я останусь здесь, где мы встретились в последний раз. Мне незачем возвращаться к живым, если он уйдет.
Ты можешь остаться здесь навеки, Лютиэнь. До конца времен ты не вольна будешь покинуть Мандос, если таков будет твой выбор. Ты можешь выбрать Исцеление и Жизнь. Ты можешь выбрать Память и вечность Чертогов. Но изреченную судьбу изменить нельзя. Решай.
Закон предлагает выбор. И Владыка Судеб ждал, чтобы изречь судьбу этих двоих.
— Не разлучай меня с ним, — неожиданно горячо проговорила Лютиэнь. — Не разлучай нас! Пусть я узнаю смерть, как люди, чтобы вместе нам уйти на Неведомый Путь, — но не разлучай нас!..
Выбор был сделан.
Он понял это сразу. Эльфы Тьмы, избравшие путь Смертных, нарушали закон — но тогда можно было еще сказать, что виной тому Отступник. А теперь? Лютиэнь Тинувиэль, дитя Мелиан, дочери Валинора, дитя Элве, видевшего свет Амана… И ни при чем Отступник, некого винить… Намо должен был теперь изречь ее судьбу. И не мог этого сделать.
…В молчании стоял он перед троном Короля Мира. Судьба молчит, пока не задан вопрос. И молчит Закон.
Что привело тебя сюда. Властитель Судеб?
Никогда еще Король Мира не ощущал такого смятения в душе Намо‑Закона. Он понял незаданный вопрос — и ужаснулся. Он воззвал к Единому.
…Непереносимое сияние затопило глаза Манве — в сиянии чертогов Единого стоял Намо, и беззвучный властный голос говорил к нему, и не стало мыслей, не стало вопроса, и не стало Закона пред ликом Воли…
Теперь ты знаешь ответ, Властитель Судеб. Скажи, что открылось тебе?
Он промолчал.
…Тот, изменявший все, к чему бы он ни прикасался, изменил суть Детей Единого. Изменил Закон. Это было против воли Единого: так изрек Король Мира, тот, кому открыт Замысел.
Нарушившие Закон должны были отречься — или перестать быть.
Они не отреклись.
Их не стало.
А теперь дочь Света и Сумерек своим выбором нарушала Закон, установленный Единым, Закон, воплощением которого был он, Намо.
И это было угодно Единому.
Ибо служило Замыслу.
Творец — выше Сотворенного.
Замысел — превыше Закона.
Ты можешь вернуться в Средиземье, и Берен уйдет с тобой; вы будете среди живых, но жизнь ваша будет краткой и радость — непрочной. И ты, Лютиэнь, станешь смертной и примешь вторую смерть, подобно Берену. Скоро ты покинешь мир навсегда, и красота твоя станет лишь воспоминанием…
— Я согласна!
"И Берен и Лютиэнь отправились в путь, и шли они, не ведая ни голода, ни жажды; и, миновав реку Гелион, вступили в земли Оссирианда, и поселились там на Тол Гален, на зеленом острове, который омывают воды Адурант, и пребывали там, и исчезли из речей людских. Позже Элдар назвали эту землю Дор Фирн‑и‑Гуинар, Земля Мертвых, что Живут; и здесь рожден был Диор Аранел, что наречен был потом Диором Элухилом, Наследником Тингола.
Ни один смертный с той поры не говорил с Береном, сыном Бараира; и никто не видел, как Берен и Лютиэнь покинули этот мир, и неведомо никому, где покоятся их тела…"
…А я остаюсь в своих Чертогах.
Я. Я — кто? Тюремщик? Некто, тень в Чертогах, не Тюремщик даже, так, сторож… Кладбищенский сторож, до того похожий на покойника, что давно уже живет в склепе. Бесстрастное Я пустых высоких залов, дождь без капель, пламя без тепла, бессветный свет, сквозняк, на котором не задрожит и легкое пламя свечи. Безликий Свидетель. Оборванная память — дата смерти без даты рождения. Привратник у двери — и сама Дверь…
Обряженный в величие, как в ветхое тряпье: слуга и суть попранного Творцом Закона.
Как легко «некто» превращается в «никто»…
РАЗГОВОР‑XII
Дрогнуло, метнулось пламя свечи: поднявшись, Гость прошелся по комнате и снова вернулся к столу.
— Вы предлагаете забыть все, что рассказано в «Сильмариллион» о Берене и Лютиэнь в Ангбанде? — вопрос звучит резко, хотя, может быть, Гость и не хотел этого.
— Напротив, я предлагаю помнить об этом — хотя бы для того, чтобы стало ясно: «Сильмариллион» — нереальная история, это легенды победителей. Смотрите сами: эти двое несколько дней идут через Анфауглит — них никто не останавливает. Можно сказать, конечно, что любого встречного обманули бы чары Лютиэнь; может быть — в пути. Но не в самой Твердыне, где, во время их блужданий в поисках тронного зала, им, наверное, не раз и не два задали бы вопрос: вы здешние — почему же не знаете, куда идти? С точки зрения того, что Твердыня Севера — военная крепость, в ней с трудом можно представить себе шатающихся без дела слуг Владыки. И не менее странно будет выглядеть вестница Гортхауэра, случайно забывшая, как пройти к Властелину на доклад. Тут чары уже не помогут: всем глаза не отведешь, да и силы Лютиэнь не безграничны, хотя она и дочь Мелиан.
— Однако же ее сил хватает на то, чтобы усыпить Валу, — не сдается Гость.
— Мы уже говорили, что Мелькор во многом человек. Знаете, как это бывает — когда накапливавшаяся долгое время усталость проявляется внезапно? И для него скорее всего это было неожиданностью. Раньше такого не было. Раньше он неумел уставать. И спать не умел. Чтобы понять, нужно стать: скорее всего Валар воспринимают постижение именно так. Он хотел понять людей — он становится человеком. Но все имеет оборотную сторону; это — цена, которую Изначальный платит за понимание. Такая же цена, как тело, перестающее быть только «одеждами плоти» и становящееся уязвимым. Такая же цена, как живая кровь. Такая же цена, как неспособность полностью восстановить потраченную на какое‑либо деяние силу.
— Есть и другое объяснение: Мелькор утратил силу потому, что обращал ее во зло, — в голосе Гостя уже нет прежней жесткости; скорее это любопытство: и что вы, уважаемый Собеседник, ответите на это?..
— Такое объяснение возможно, только если рассматривать Валар не как Стихии или проявления Силы, а как невероятно могущественных людей. Огонь разве перестает быть огнем во время лесного пожара? Разве он становится слабее от того, что уничтожает дом, тем самым причиняя зло?
— Но Мелькор ведь действительно слабеет!
— Потому что он — уже человек, а силы человека не безграничны. И он — Изначальный, потому его сущность, чувства, движения души могут проявляться совершенно невероятным, с нашей точки зрения, образом — как в той же Битве Внезапного Пламени.
— Знаете, — после недолгого молчания говорит Гость, — а я начинаю сочувствовать ему…
Из темноты слышится короткий беззлобный смешок Собеседника:
— Вы уже давно начали ему сочувствовать — иначе до рассказа о Берене и Лютиэнь мы бы просто не добрались.
— Не хотите предположить, что мне просто любопытно узнать, как все это смотрится с другой стороны?
— Хочу. И не просто предполагаю — я знаю это наверное. И любопытно. И сочувствуете.
— И не понимаю иногда. И сочувствую не только Мелькору: тому же Намо, по‑моему, немногим легче… Или Тулкасу.
— С легендами как‑то спокойнее, верно?
Гость вздыхает:
— В легендах, по крайней мере, все ясно: здесь — герои, там — враги, здесь — Добро, там — Зло… а тут — и Мелькор прав, и Валар правы, и война — праведная с обеих сторон… как Мелькор это называл? Двойственность?
— Просто — жизнь…
АСТ АХЭ: Ястребы
467 год I Эпохи
«…Обычай этот пошел от начала Твердыни, когда лишь немногие становились воинами Аст Ахэ, и были это большей частью дети вождей: для народов их они были учениками бога, потому их чтили наравне с вождями и именовали так же, как вождей, — детьми богов. Со временем все больше людей из кланов‑иранна стало приходить в Аст Ахэ, а вожди кланов перестали считаться детьми богов; обычай же сохранился и по сей день…»
(Из летописей Аст Ахэ)
— …Вот ужо послал дядюшка, так послал: на край света счастья искать, — недовольно бормотал себе под нос Делхар ирайно‑Кийт'ай. — Есть, видишь ты, обитель мудрецов в Черных Горах. Пойди, говорит, туда — сам не знаю куда, — да спроси, станут ли там наших воинов учить, а ежели станут, то какую плату за то возьмут… Воинов, видишь ты, хороших нет у нас! На даля смотрит, а что под носом у него, не видит! Чем мои парни ему не хороши? — а поди ж ты: узнай, да расспроси, да попроси, да чтоб вежество соблюл… Я, говорит, нрав твой знаю, и ежели б сынку моему совершеннолетний год вышел Уже, непременно б его отправил вместо тебя… вот сам бы и тащился за семь дней пути медовухи хлебнуть, коли блажь такая нашла!..
Остановился, приглядываясь:
— Эге… это ж, кажись, те самые Черные, о каких дядюшка болтал! Стало быть, недалеко уже… Эй, парни! Я тут обитель мудрецов ищу, что в Черных Горах (тьфу ты, глупость какая!). К вечеру доберусь или как?
Всадники остановились; один, скупо улыбнувшись, сказал что‑то своим спутникам на странном певучем языке — те заулыбались тоже — и ответил уже понятно для Делхара:
— Трехглавую гору видишь? Иди прямо на нее, доберешься еще до заката. А для чего тебе обитель эта?
— То дело мое, — неприветливо буркнул Делхар, но, подумав, решил все‑таки объяснить: — К Владыке тамошнему меня послали. Из клана Ястреба я — слыхали небось?
— Может, и слыхали, — усмехнулся всадник. — А что же ты пасмурный такой? Или беда какая у вас случилась? Что за нужда тебе к Владыке?
— То дело наше с ним, а каждому встречному‑поперечному рассказывать — язык сотрешь.
— Ну, если так… прощения просим у великого вождя, что потревожили вопросами своими неразумными, — всадник старательно изобразил раскаяние, прибавил несколько непонятных слов, отчего его спутники, не таясь, расхохотались, и повернул коня к горам.
…Как ни наказывал себе Делхар ничему не удивляться, горная обитель его ошарашила. Здесь мог бы поселиться весь его клан — и еще место осталось бы, такая громадина! Каменных домов Ястребы не строили, но и без того было понятно, что обитель не построена, а вроде как растет из самой горы… Встретившие его у врат стражи словам о том, что ему нужно увидеть Владыку, не удивились вовсе, зато выдали провожатого — парнишку лет пятнадцати. Без него, сказали, не доберешься.
— Ты в Твердыню учиться пришел? — без обиняков спросил парнишка.
— Говорить я пришел, — вид Твердыни на Делхара явно произвел впечатление, но сдаваться вот так, сразу, он не собирался. — Погляжу еще, есть ли тут чему учиться.
— А‑а… — несколько разочарованно протянул парнишка. — Понятно…
Слова «видали мы таких» на его лице читались отчетливо, но Делхар решил внимания на это не обращать. Связываться еще с малышней!..
Дальше они шли молча, пока в одном из залов не наткнулись на компанию человек в пять‑шесть — все в уже привычном, примелькавшемся черном: юноша с волосами цвета воронова крыла и удлиненными, приподнятыми к вискам зелеными глазами что‑то оживленно объяснял; прочие слушали. Парнишка‑проводник Делхара пропустил вперед, поотстав незаметно: в глазах у него зажглись смешливые искорки — похоже, задумал какое‑то хулиганство и задумкой своей был донельзя доволен.
— Кхгм…
Разговор стих. Один из слушателей обернулся: выше всех ростом, на вид лет тридцати — тридцати пяти, только волосы совершенно седые да шрамы через все лицо.
— Приветствую… Я раньше тебя здесь не видел. Кто ты?
— Я‑то Делхар, воин из клана Ястреба, а вот ты кто, чтоб меня расспрашивать? — заносчиво осведомился смуглолицый.
— Я? — усмехнулся седой. — Я здесь живу, видишь ли; и хочу тебе заметить, благородный Делхар ирайно‑Кийт'ай, что для гостя ты ведешь себя непозволительно дерзко… по отношению к хозяевам. Не скажешь ли ты, по крайней мере, что привело тебя сюда?
Вежество соблюсти, значит… Делхар выпрямился во весь свой немалый рост, ответил насмешливо:
— Да вот, слыхал я, про здешних воинов слава громкая идет; хотел на деле проверить, так ли они хороши или люди все больше языком треплют.
Седовласый сделал пару шагов навстречу Делхару — тот отметил, что его собеседник слегка прихрамывает на левую ногу, — прищурил ясные глаза:
— Почему бы тебе, доблестный Делхар ирайно‑Кийт'ай, не сразиться со мной для начала?
На лицах воинов появились усмешки, младший — тот самый, зеленоглазый — не сдержавшись, тихонько фыркнул, парнишка‑проводник, уходить явно не торопившийся, прыснул в кулак. Делхар тоже усмехнулся:
— Ты, парень, прости уж… Калеку победить — чести мало. Я думал, у вас не держат таких…
Улыбки с лиц воинов исчезли: пять пар глаз смотрели теперь недобро и жестко, руки легли на рукояти мечей. Мальчишка заметно побледнел и, за неимением меча, стиснул кулаки — вот‑вот в драку бросится.
— Эй, эй, не все сразу!..
— Значит, калеку победить? — очень тихо, почти вкрадчиво повторил седой; в его глазах вспыхнули внезапно безумно‑яростные огоньки. Он стремительно шагнул к воинам:
— Льерт‑ай, меч.
— Но…
— Меч! — и, обернувшись к Делхару: — Наделе проверить хотел? — все так же тихо: — Сейчас и проверим!
