— Дочь, но подумай сама — ты встречаешься тайно с жалким Смертным! Ты позоришь свое и мое имя. Что скажут о тебе?
— Разве может опозорить беседа с достойным? И мне все равно, что скажут о нас, отец. Видишь — и перед всеми не стыжусь я говорить о нем. И не стыдно мне сказать тебе перед всеми, что я люблю его.
Тингол стиснул кулаки. Его красивое лицо полыхнуло гневом — подданные опускали головы, чтобы не встретиться с непереносимо пронзительным взглядом короля. Лютиэнь всегда страшилась гнева отца, но теперь первым отвел глаза — он.
— Я убью его, — выдохнул король. — Тварь смертная!.. И его грубые руки касались тебя! Великие Валар, какой позор! Какое унижение! Уж лучше бы Враг встречался с тобой, чем он! Да он и есть отродье Врага! Найти его! С собаками ищите и приволоките мне сюда эту дрянь!
— Отец! — крикнула Лютиэнь. — Клянусь — тронь его, и пред троном Короля Мира я отрекусь от родства с тобой!
— Что?.. — задохнулся Тингол, но рука Мелиан легла на его руку.
— Ты не прав, — спокойно сказала она. — К чему позорить себя недостойной благородного повелителя охотой на человека ~ не простого человека, героя из славного рода! Дай слово государя, что не погубишь его, и призови его на свой суд. Ты — король в своей земле, так будь же справедлив. И помни — он прошел беспрепятственно через Венец Заклятий: в том вижу я высокое предначертание, знак воли Творца. Та судьба, что ведет его, не в моей руке.
Тингол опустил голову. Долго молчал; наконец сказал глухо:
— Да будет так. Я не трону его. Приведите его сюда — хоть силой!
Лютиэнь сама привела его — как почетного гостя, как эльфийского короля или принца. Но блеск двора Тингола сразил Берена: он стоял побледневший, ошеломленный, под презрительными взглядами эльфийской знати. И этот — посмел коснуться руки дочери моей? — с горькой насмешкой думал Тингол. — Неужели же он не будет наказан за это?
— Кто ты таков, Смертный, что смел непрошеным прийти сюда?
Лютиэнь заговорила, пытаясь защитить Берена:
— Это Берен, сын Бараира, и его род…
— Пусть говорит Берен! Пусть ответит он, что нужно здесь злосчастному Смертному, что заставило его покинуть свою землю и прийти сюда. Не заказан ли путь в Дориат таким, как он? Или думает он, что я не покараю его за безумную дерзость? Пусть ответит, зачем явился!
— Я явился потому, что меня привела моя судьба; немногие даже и среди Элдар смогли бы перенести то, что выпало на мою долю. И здесь нашел я то, на что не смел и надеяться, но что ныне не уступлю я никому; то, что драгоценнее злата и алмазов. И ни камень, ни сталь, ни пламя Моргота, ни вся мощь эльфийских королевств не остановят меня, не заставят отказаться от этого сокровища. Ибо нет среди Детей Арды никого прекраснее Лютиэнь.
Мелиан едва успела взять супруга за руку: он готов был зарубить Берена на месте. Король Дориата заговорил медленно и спокойно, хотя жуть наводил этот спокойный голос:
— Трижды заслужил ты смерть этими словами; и смерть настигла бы тебя, не дай я клятвы. И ныне я сожалею о ней, Смертный, проползший в Дориат, как змея, подобно прислужникам Моргота!
Гнев ожег Берена; он заговорил — сначала тихо, со сдержанной яростью, затем все громче, и показалось — он вдруг стал выше ростом, а гневное сияние его глаз не мог вынести даже Тингол.
— Смертью грозишь мне? Я слишком часто видел ее — и ближе, чем тебя, король. Казни, если это позволит твоя честь, но не смей оскорблять меня! Видишь это кольцо? Король Финрод на поле боя вручил его моему отцу — жалкому Смертному! — который бился за вас, Бессмертных. И оно дает мне право не только говорить так с тобой, благоденствующим здесь в кольце чар, но и требовать у тебя ответа за оскорбление! Мы, люди, слишком часто льем кровь в боях с Врагом, не только защищая себя, но и оплачивая своими жизнями ваше бессмертное спокойствие. И никому, будь это даже эльфийский король, не позволю я называть меня прислужником Врага!
Мелиан склонилась к супругу и что‑то прошептала. Тингол перевел взгляд на Лютиэнь, потом снова обратился к Берену:
— Я вижу это кольцо, сын Бараира. Вижу я также и то, что ты горд и что почитаешь себя могучим воином. Но деяния отца не оплатят просьбы сына, и, служи он даже мне самому, это не дало бы тебе права требовать руки дочери моей, как сделал ты это ныне. Слушай же: я тоже желаю иметь драгоценность — ту драгоценность, путь к которой преграждают камень, сталь и пламя Моргота; я желаю обладать камнем Феанаро, пусть даже вся мощь эльфийских королевств обратится против меня. Ныне слышал я, что такие препятствия не страшат тебя. Так иди же! Добудь своей рукой Сильмарил из венца Моргота, и лишь тогда Лютиэнь вложит свою руку в твою, если пожелает этого. Лишь тогда ты получишь мое сокровище; и, пусть даже судьба Арды заключена в Сильмариллах, цена будет невелика!
Берен рассмеялся — зло и горько:
— Дешево же эльфийские короли продают своих дочерей — за драгоценные безделушки! Что же, да будет так. Я вернусь, король, и в руке моей будет Сильмарил из Железного Венца. И знай: не в последний раз видишь ты Берена, сына Бараира!
ПЕСНЬ: Ведомые Судьбой
464 год I Эпохи, сентябрь
…Берен уже жалел о данном в запальчивости обещании. Тогда, перед троном Тингола, он был уверен в том, что сможет исполнить все. Теперь мысль о походе в Ангбанд пугала его. Оставалась только одна надежда: Финрод. Берен убеждал себя, что государь Нарготронда не откажет ему. Не позволял себе усомниться в этом ни на минуту — но не мог забыть слова Тингола… И все же — шел.
С каждым шагом все явственнее становилось ощущение чужих настороженных взглядов; он чувствовал почти звериным чутьем, что за ним следят. И тогда, остановившись, он поднял руку с ярко сверкавшим в солнечных лучах кольцом и крикнул:
— Я Берен, сын Бараира и друг государя Финрода Фелагунда! Я хочу видеть короля!..
— …Государь, выслушай меня…
Берен говорил долго. Он рассказал обо всем: и о гибели отца, и о своих бесконечных скитаниях, и о Дориате… Финрод молчал; казалось, он вовсе не слушает Смертного, мысли его были где‑то далеко. И Берен понял: надежды больше нет.
— Государь мой Финрод Фелагунд, — тяжело и горько вымолвил Берен, — деяния отца не оплатят просьбы сына. В этом Тингол был прав. Ты клялся моему отцу, не мне. Вот твое кольцо, государь…
И слова, сказанные когда‑то им самим, снова зазвучали в душе Финрода:
— …если узы супружества и могут связать наши народы, то это случится во имя великой цели и по велению Судьбы. Краток будет век такого союза, и тяжек конец его. И лучшим исходом для тех, кто заключит его, станет милосердная скорая смерть…
Вот она, судьба, о которой он говорил тогда Айканаро. Стоит перед ним, и седые снежные нити поблескивают в золотисто‑каштановых волосах, и светлые глаза смотрят горько, обреченно и гордо.
— …я возвращаю знак клятвы. Верю, слово твое тверже стали и адаманта…
— И я сдержу его, Берен, сын Бараира, — неожиданно решительно сказал Финрод.
— Нет, государь! Тингол послал на смерть меня.
Финрод улыбнулся печально:
— Мне тоже ведома любовь, Берен. И потому — я иду с тобой.
"…И говорил Финрод перед народом своим о клятве своей, о деяниях Бараира и о Берене. Тогда поднялся Келегорм, что с братом своим Куруфином жил в то время среди Элдар Нарготронда, и обнажил меч; и так говорил он:
— Ни закон, ни приязнь, ни чары, ни силы Тьмы — ничто не защитит от ненависти сынов Феанаро того, кто добудет Сильмарил и пожелает сохранить его, будь то друг или враг, демон Моргота, элда или сын Человеческий. Ибо лишь род Феанаро вправе владеть Сильмариллами во веки веков!
И когда умолк он, заговорил Куруфин; и предрекал он великую войну и падение Нарготронда, буде найдется среди Элдар тот, кто поможет Смертному. И те, кто помнил речи Феанаро пред народом Нолдор, увидели в нем истинного сына Огненной Души; и многих склонил он на свою сторону.
Тогда снял Финрод серебряный венец свой и швырнул его наземь.
— Ныне вы нарушили клятву верности своему королю, — тихо и гневно сказал он, — но свою клятву я сдержу. И если есть среди вас хоть один, чью душу не омрачила тень проклятья Нолдор, я призываю его следовать за мною, дабы не пришлось королю уходить из владений своих, как нищему попрошайке, выброшенному за ворота!..
Десять было их, откликнувшихся на призыв Финрода, и предводителем их был Эдрахил. И серебряный венец Короля Нарготронда принял Артаресто, сын Ангарато и племянник Финрода, и клялся хранить его, покуда не возвратится король".
— Финдарато…
— Да? — Король обернулся — быть может, чуть более резко, чем следовало: так его почти никто не называл. Имя — последнее, что осталось от той, прежней жизни.
— Государь, я многим обязан тебе. Когда я вернулся… — махнул рукой куда‑то на север, — ты принял меня. Ты не спросил, что со мной было. Не спросил, как я выбрался оттуда.
— Я слишком давно знаю тебя, Эдрахил. Я думал — тебе тяжело вспоминать. И потом — я верю тебе.
— Веришь… веришь?! Государь мой… — странный у него был взгляд, беспокойный, — государь, я ведь — не бежал оттуда!
— Тише, — напряженным голосом проговорил Финрод. — Нас услышат.
— Нас?.. — Эдрахил горько улыбнулся. — Благодарю, мой король. Я должен тебе сказать… Я… там все было по‑другому. Совсем по‑другому. Я… государь, я дал ему клятву.
— Кому — ему?..
Эдрахил снова указал на север.
— Клятву? — раздельно повторил Финрод.
— Финдарато, нет! Я не нарушил верности тебе!.. — Он нервно сцеплял и расцеплял пальцы. — Выслушай…
…Он с трудом разлепил веки — перед глазами все плыло, и лицо слюнившегося над ним в зыбком мерцании менялось каждое мгновение, окружено было легким радужным ореолом — наверно, именно такими и были лица Айнур… Только глаза он видел очень отчетливо. Ясные глаза — как две горьких звезды. Он плохо понимал, что происходит. Не сознавал, ни где он, ни что с ним. Не осознавал даже, что ему больно. Может, потому, что боль была везде. И были эти невероятные глаза. Такие, наверно, только привидеться могут.
Словно издалека до него донесся голос, что‑то говоривший на чужом языке. Глубокий красивый голос. Как река. Или в самом деле это река течет — медленная, темная, как черный хрусталь… река…
— Очнулся?
Теперь голос обращался к нему, и язык был — Квэниа, чистый и правильный настолько, что…
Или это Валинор, он — в Чертогах Мандос, и тот, кто склоняется над ним, — сам Владыка Судеб… кто знает, каким он видится бесприютной душе… но разве может быть больно… или это — только память о боли, которой уже нет… да, должно быть, она уходит не сразу…
— Намо…
Губы не слушаются. Голоса — нет.
— Лежи. Лежи спокойно.
— Я… умер?..
— Ты не умрешь.
Да, конечно… душа ведь не может умереть… смертно только тело… он уже не умрет… вот и боль уходит…
Он из последних сил удерживался на зыбкой грани сознания, не отводя взгляда от этих глаз, словно пытаясь разглядеть в них свою судьбу, а тьма окутывала его, и эти глаза стали двумя скорбными звездами во тьме — он поднимался к этим звездам — вверх, вверх, словно на крыльях — вверх…
— …Я думал — это Чертоги Мандос. Думал, я уже мертв. Ты знаешь, я разбираюсь в ранах: мои были смертельными. И я видел… мне показалось — это были образы Великой Музыки, судьбы мира, нити Замысла… Я все забыл потом. Пытался вспомнить — и не сумел. Может быть, такое можно постичь только в миг смерти…
Открыть глаза… как же тяжело открыть глаза…
— Ты очнулся, элда?
Нет, не тот голос, не тот… И резковатый гортанный выговор — незнакомый. Человек.
— Что со мной? Где я?
— Ты был тяжело ранен, — участливо пояснил человек. — А где ты… может, сейчас тебе лучше и не знать.
Черноволосый, кареглазый, смуглый. Широкоскулое лицо. Не из Эдайн, это ясно. И одежды — черные.
— Я помню. Был бой, — эльф нахмурился, пытаясь вспомнить. — Орки. Потом — какие‑то люди. В черном. Была боль. Я умирал. Потом — вспышка, как молния. Потом… не помню. Я умер?..
— Умер бы, — скупо усмехнулся человек. — Вовремя успели. Тебя подобрали, привезли сюда. Лечили.
— Кто лечил? Почему? И где я? — допытывался эльф.
— У вас что, с ранеными по‑другому поступают? Хорошо, ну, Аст Ахэ называется место, где ты находишься. И — что?
— Не понимаю. Никогда не слышал.
— Ну да, — на этот раз усмешка вышла горькой, — вы называете иначе.
— И как же?
Человек задумался, потом спросил:
— Хочешь увидеть того, кто тебя лечил?
— Конечно! (Ну наконец хоть что‑то прояснится!..)
— Идем, — пожал плечами человек. — Думаю, встать ты уже сможешь.
— Скажи хоть, давно я здесь?
— Дней десять… — человек в раздумье потер подбородок. — Может, и не стоит так сразу… ну да ладно. Пошли.
— …За одно я готов был поручиться — за то, что никогда там не бывал. Люди, попадавшиеся по дороге, — все в черном, некоторые — при оружии — почтительно кланялись моему сопровождающему. Высокий ранг, должно быть, или высокий род, подумал я тогда. Странно — по внешности незаметно… Никак не мог понять, где я: мысль в голову приходила только одна, но я гнал ее прочь — ведь даже детям известно, что там ‑ совсем другое…
…Сначала он увидел — глаза и только потом рассмотрел — лицо. И пришел в ужас. Он не позволял себе верить — но только один мог выглядеть так. Ведь не может же этого быть!..
— Эдрахил?
Тот же голос… Великие Валар, но как же…
Он пошатнулся.
— Сядь.
Он не заметил, кто пододвинул ему резное невысокое кресло; ноги подкосились. Близко‑близко — невероятные светлые глаза.
— Узнал? Не надо бы тебе… Так и считал бы меня Владыкой Судеб и думал бы, что все это тебе померещилось.
— Ангамандо… — сдавленно.
— Так вы и называете. Тяжело? Хотел бы уйти отсюда?
Эльф кивнул, потянув ворот рубахи.
— Инголдо примет тебя, — задумчиво сказал ясноглазый; Эдрахила удивило даже не то, что Вала назвал короля не Финродом, не Артафинде, а материнским именем — так, как звали его только родичи. Странно было другое — то, с какой печальной теплотой произнес Отступник это имя.
— Что ж… взамен я попрошу только об одном.
— Что?.. — Эдрахил не узнавал собственного голоса.
— Дай слово не поднимать оружия против людей Севера. Против Твердыни.
Эльф замотал головой:
— Я… клянусь, что убью любого орка…
— Я говорил о людях, — с мягкой настойчивостью перебил его Отступник. — О тех, кто тебя спас, кто выходил тебя.
— А… ты? — эльф и сам точно не знал, о чем спрашивает.
— Я только раны залечил. Я не тороплю; конечно, ты должен обдумать все. Захочешь — останешься. Дашь слово — иди с миром.
— Остаться… рабом твоим?!
Ясноглазый пожал плечами:
— Глупости. Одним из нас.
— Воевать… против… своего народа? Ты понимаешь, что предлагаешь мне?!
— Здесь не только воины. Книжники, целители, менестрели, мастера камня и металла, звездочеты…
"Какая‑то ловушка, что ли? Не понимаю…"
— Подумай. Что бы ты ни ответил, за жизнь свою можешь не тревожиться. И пыток, — усмехнулся криво, — здесь нет.
— Я… подумаю, — трудно выговорил эльф.
— …Я не нарушил верности тебе! Я клялся не поднимать меча против людей и против… Прости. Против — него. Я не смог бы. Даже если бы не было клятвы. Он ведь лечил меня, понимаешь, король… Впрочем, я и сам почти ничего не понимаю. А орки… я дрался с ними, ты видел сам. Может, я и отступник. А может, мы просто слишком мало знаем. Я думал — он лжет. Не понимал только, зачем; ведь мог убить меня сразу. Или — знаешь ведь, что говорят: чары, воля, подчиненная его воле… А потом как‑то вдруг понял — он не лгал, и воля моя не сломлена. Я не нарушу той клятвы не потому, что околдован: потому, что это было бы подлостью.
— Зачем ты мне это рассказал? — Финрод был в задумчивости. — Ведь мог бы и дальше молчать.
— Ты — мой король. Мы, быть может, идем на смерть, и ты должен знать, кто встанет рядом с тобой в бою.
— Странно… — тихо сказал Финрод и повторил: — Странно…
— Только… если все же чародейство… Я прошу тебя, Финдарато: если ты увидишь, что чужое проснулось во мне, — убей меня. Я прошу тебя об этом, пока я — все еще я.
— Обещаю, Эдрахил.
ПЕСНЬ: Крылья Алквапондэ
464 год I Эпохи, конец сентября — начало ноября
…Когда‑то эту крепость называли Башней Стражей — Минас Тирит. Шесть лет назад, в год смерти Бараира, сюда пришел тот, кого люди называли Жестоким. Пришел во главе воинства живых мертвецов, Искаженных и черных волков‑оборотней.
Крепость пала.
И вот сейчас, шесть лет спустя, Финрод Фелагунд снова смотрел на свою цитадель — смотрел, не узнавая знакомых очертаний башен и стен. Светло‑серый камень кладки потемнел и в сумерках виделся почти черным, оконные проемы казались пустыми глазницами — только в одном окне горел мертвенно‑бледный колдовской свет…
И почему‑то, увидев это единственное освещенное окно, Финрод понял: нельзя было идти сюда. Нельзя — и не спасут уже орочьи личины, бесполезны чары, изменившие облик короля и его спутников.
И еще он понял: так было предопределено. Они должны были прийти к этой крепости на Волчьем Острове Тол‑ин‑Гаурхот. И сейчас придут за ними, и ляжет под ноги короткий путь по мосту между «сейчас» и «потом», между жизнью и смертью; и бесшумно закроются за ними врата, из которых назад выйдет только один из них.
Или — не выйдет никто.
А перед ними уже стоял на мосту тот, кого люди называли Жестоким, — стоял, поглаживая рассеянно лунно‑седую шерсть золотоглазого огромного волка: так в раздумье гладят любимую собаку, научившуюся за годы понимать хозяина без слов.
Стоял.
И смотрел.
Молча.
А потом сказал негромко:
— Идите за мной.
И, сделав уже первый шаг, Финрод понял, что совершил непоправимую, невероятную, глупую ошибку.
Потому что Жестокий заговорил с ним на языке Изгнанников‑Нолдор.
…Берен так до конца и не понял, что творится. Было только непривычное пугающее ощущение собственной беззащитности, словно он стоял, обнаженный и беззащитный, среди ледяного ветра на бескрайней равнине, глядя в лицо безжалостно‑красивому в морозной дымке солнцу — бесконечно чужому и страшному. Так было, когда он смотрел в лицо Гортхауэра. Ужасающее… нет, не отвратительно‑уродливое, скорее ужасающе прекрасное: в лице этом было что‑то настолько чужое и непонятное, что Берен не мог отвести от него завороженных глаз. Оно притягивало неотвратимо, как огонь манит ночных бабочек. И перед его внутренним взором стояло это розоватое, словно плохо отмытое от крови морозное дымное солнце над метельной равниной, где не было жизни, и почему‑то он называл в сердце отстраненный свет этого бледного светила улыбкой бога. Равнодушной улыбкой бога. А глаза его видели — король Финрод, выпрямившись в гордости отчаяния, застыв мертвым изваянием, смотрит прямо в глаза Жестокого. Казалось, не было тише тишины в мире, не было молчания пронзительнее. Что‑то происходило, что‑то незримо клубилось в воздухе, и никто не мог пошевелиться — ни орки, ни эльфы… Видения были немыми и беззвучными, хотя он ощущал их вкус и запах, тепло и лед…
…Кровь хлынула на белый, извечно белый снег, и улыбка бога исказилась непереносимой болью и гневом. Далеко‑далеко запели глухие низкие голоса — скорбно и протяжно, и стон, как тень, взвился над хаосом, и вставала страшная, жестокая красота, выше Черного и Белого. Черными крылами Ночь скорбно обняла мир, и солнце стало алым углем, окровавленным сердцем неба. И дивной красоты Песнь слила воедино Алое, Белое и Черное, и была она полна такой пронзительной тоски и скорби, что Берен потерял всякое представление о том, где он. В ночи исчезло все, и Песнь забилась ясной звездой…
А Финрод видел: бьется на ветру разорванный парус, бьется крылом умирающей птицы… Он ткал видения Благословенной Земли — но все заливало кровью, заволакивало пламенем и жгучим черным дымом, и плескался на злом ветру пылающий парус… Снова и снова неотвязно возвращалось к нему это видение, горечь вины, горечь утраты…
…как во сне, увидел Берен среди клочьев расползающегося бреда — медленно‑медленно падает Финрод; и бессильно опускает голову, и так же медленно, бесконечно роняет руки Жестокий. И крылья Ночи обняли сына Бараира…
…Холодный промозглый мрак подземелья, едва рассеиваемый светом чадящего светильника. Они все были здесь — и Финрод, и эльфы, и он сам — Берен, сын Бараира. Беспомощные, прикованные длинными цепями к стене, в кандалах. Тяжелый воздух давил на грудь. Мир кончался здесь. Не было больше ничего. Не было никого. И все это бред — и Сильмарил, и отчаянная клятва… И ее ‑ нет, потому что нет Песни. Есть только ожидание смерти. Обреченность без надежды.
Иногда откуда‑то, вслед за мерзким скрипом ржавой двери, появлялся орк и приносил какую‑то еду — Берен не помнил, что именно. Помнил только, что Финрод отказывался от доброй половины своей доли. Говорил, Элдар лучше, чем люди, переносят голод. Но Берен уже не понимал, зачем жить…
Временами приходил другой орк — Берен сначала принял его за оборотня: орк был в шлеме наподобие волчьей оскаленной головы со зловещими карбункулами в глазницах. Всякий раз он уводил одного из пленников. Назад не возвращался никто. И глухо тогда стонал король Финрод, и кусал губы Берен.
… — Эдрахил. Выслушай меня. Мне нужно, чтобы ты рассказал о цели вашего пути.
— Ты ошибся, Жестокий: я не предатель.
— Подумай: я обещаю тебе свободу, если ты…
— Мне — поверить твоим обещаниям?! После того, как ты убил моих братьев?
— Тебя я отпустил бы и так — в память о том, что…
Эдрахил горько рассмеялся, не дав ему договорить.
— Послушай, но ведь ты же поверил ему — почему же не хочешь поверить мне?
Эльф умолк, а потом, глядя в глаза Сотворенного, раздельно проговорил:
— Потому, что он — такой же, как мы. А ты — ты оборотень.
Их осталось двое. Берен знал, что следующий — он. И тогда он наконец нарушил молчание:
— Прости меня, король. Из‑за меня все это случилось, и кровь твоих воинов на мне. Я был заносчивым мальчишкой. Как капризный ребенок, потребовал от тебя исполнения моего желания, исполнения клятвы, которую ты давал не мне. Не кори меня — я и так казню себя все время. Прости меня.
Голос короля после долгого молчания был глухим и каким‑то чужим:
— Не терзай себя, друг. Это я виноват. Ведь ты же не знаешь, почему я согласился идти с тобой. Из‑за моей самонадеянности мы попали в ловушку. Это я всех погубил…
А потом снова пришел орк — и что‑то оборвалось внутри у Берена. Пока орк возился с его ошейником, Берен кожей ощущал угольно‑раскаленный взгляд короля…
Он не понял, что произошло. Орк и Финрод катались по грязному полу, рыча как звери, и обрывок цепи волочился за королем. Орк истошно орал и бил короля ножом, бил уже в агонии — тот захлестнул его шею цепью своих кандалов; и вдруг, словно волк, чувствуя, что теряет силы, Финрод вцепился зубами в горло орка. Тот тонко взвизгнул и, дернувшись, затих.
Финрод подполз к Берену и упал головой ему на колени. Он дышал тяжело, давясь кровью.
— Ухожу… не хочу, но… я должен… обречен… Я бессмертен… ты… прости… Постарайся… жить…
Его слова были бессвязны, но Берен понял.
…Он был слаб. Смертный, ведомый Судьбой; так слаб, что мог только одно — почти шепотом петь ту Песнь, что пела в его видении окровавленная Ночь. Он пел, не понимая, откуда идут слова, держа на коленях голову умирающего короля. Так умер король Финрод, благороднейший из королей Нолдор. Умер в ледяном мраке темницы, на скользких холодных плитах, в цепях, словно раб. Не народ Нарготронда оплакал своего владыку, а Смертный, обреченный сгинуть во тьме безвестности, куда ввергла его Судьба. И Берен плакал и пел, уходя в Песнь, чтобы не вернуться…
…Гортхауэр вздрогнул от внезапного шума, рука потянулась к мечу… Перед ним был Седой Волк со страшной рваной раной на горле. Желтые, налитые кровью глаза встретились с глазами Сотворенного, и тот увидел предсмертные мысли волка. Красивая девушка на мосту… огромный волкодав в золотом ошейнике… Дочь Тингола. Гортхауэр осторожно погладил волка по голове: пусть уснет — так легче умирать.
Мысли быстро проносились в голове Гортхауэра, пока он стремительно шел к вратам. Пустые коридоры полнились эхом его шагов. Казалось, он здесь совсем один. Мысли были четкими и холодными.
Дочь Тингола. Если верны сведения, она пришла сюда за этим человеком, что сопровождал Финрода. Если она будет у меня, они мне все расскажут. Странно. Раньше я взглядом мог заставить любого говорить… Неужели я стал столь слабым? Или жестокость моя выжгла все? Довольно! Нет! Пусть все трое предстанут перед Учителем. Они — слишком ценная добыча. Если Учитель сам возвратит Тинголу дочь, а Нарготронду — короля, если они вернутся к своим народам с почетом, то Нолдор придется распроститься с надеждами на общий союз эльфов. Да. Пусть судит всех троих он. Довольно с них. Но пес сдохнет…
Солнечный свет, слишком резкий и яркий после полумрака башни, ослепил Гортхауэра, он прикрыл глаза ладонью и потому не сразу увидел Лютиэнь. А увидев, остановился. Его охватило странное смятение. И как мне с ней заговорить? Лучше бы кто другой… кто, здесь только орки и волки… Еще несколько шагов… Глаза в глаза. Неужели она все же вернулась? Зачем? Может, чтобы судить меня? Помнит ли, кто она есть? .. Он медленно поднял руку, чтобы коснуться ее. Может, это призрак…
— Иэрне… — беззвучно, боясь спугнуть наваждение.
Страшный удар в грудь опрокинул его на спину; горячая слюна капала на лицо, клыки волкодава впились в тело. Он не сразу почувствовал боль — да и, пожалуй, боль не была столь жестокой, как явь. Наваждение растаяло, остались лишь растерянность, горечь разочарования и почти детское горе. И, может быть, увидев эти странные, совсем не жестокие глаза, Лютиэнь приказала Хуану оставить поверженного.
— Ты, прислужник Врага, слушай! Если не признаешь моей власти над этой крепостью, Хуан разорвет тебя, и обнаженной душе твоей будет суждено вечно корчиться под взглядом твоего хозяина, полным презрения!..
Пес глухо зарычал.
— Я… сдаюсь… — еле слышно ответил Гортхауэр.
Миг — и Лютиэнь уже бежала по мосту. С трудом приподнявшись на локте, Гортхауэр посмотрел ей вслед. Сейчас она невероятно походила на Иэрне…
Им овладело странное ощущение — все равно, потому что все кончено. Осталось исполнить только одно. Он подозвал крылатого коня — мыслью: говорить не мог. Это совсем лишило его сил. С трудом взобрался в седло, оторванной от плаща полосой кое‑как замотал рану — надолго не хватит, надо спешить… Пока есть силы — предупредить. И увидеть Учителя — в последний раз… Они могут сделать со мной все. что угодно, но не смогут придумать большей муки, чем эта, мною же причиненная. Все равно. Все равно…
ПЕСНЬ: Корни аира
начало ноября 464‑го — начало февраля 465‑го
«Я — один, и лучше мне остаться одному. Не хочу, чтобы видели меня таким».
Ссутулившись, он стоит у окна. Что происходит?.. Как мучают — звуки, запахи, свет… все кажется слишком резким, любое прикосновение заставляет болезненно вздрагивать. Тяжело говорить, слышать людские голоса — слишком громкие, болью отдающиеся в висках, — что‑то отвечать… Если бы он был человеком, подумал бы, что болен. Но он не человек.
Просто — осень: с тех самых пор, с той предосенней поры, когда в одночасье рухнул его мир в крови и пламени, это время стало для Бессмертного пыткой. Мучительный непокой — он не мог быть один, он не мог быть рядом с кем‑то. Осенью он чаще всего уходил из замка: хорошо хоть то, что никто не спрашивал — куда. Уходил, чтобы после снова и снова возвращаться к тем, кто ждал его, к тем, кто верил ему; возвращаться, чтобы быть рядом, и никогда — вместе, никогда — одним из. Иной. Чужой. Как гранитная скала посреди речного потока.
Среди сотен сейчас ему нужен был только один. И этот один — человеком — не был.
Смертная тоска не‑одиночества.
