На Хоккайдо. …Хоккайдо встретил июньским ливнем. Мрачная погода, так похожая на владивостокскую в это время года. Неприветливо встретил северный японский остров, хотя и говорят, что дождь к удаче, к хорошей поездке. Хотелось бы верить… Чем ближе подъезжал к Хакодате, тем больше нервничал. Куда отправиться, чем заняться в первую очередь? В распоряжении странствующего историка было совсем немного времени – день‑другой на каждый город, а посоветоваться не с кем.
Выйдя из вагона, сразу приметил большое панно с барельефами российских кораблей и изображениями Е. В. Путятина и И. А. Гошкевича. Мне показалось, что мои герои кивнули мне: «Не тужи, мы поможем, все будет отлично!»
Говорят, что название Хакодате идет с 1454 г., когда знатный род Коно Масамити построил здесь усадьбу, напоминавшую ящик: «хако» – ящик, «татэ» или «датэ» – усадьба. В информационном отделе (Hakodate City Tourist Information Center), непременной принадлежности любого японского вокзала, снабдили картой окрестностей и любезно объяснили, как куда добираться.
В Хакодате немало мест, связанных с русским присутствием. Поэтому и решил первым делом осмотреть их. По пути увидел красивый ресторан, на котором красовалась вывеска «Готокэн» (Goto: ken). Да это же первый русский ресторан, основанный японцем! По заверениям профессора Есикадзу Накамуры, шеф‑поваром этого ресторана был Эикити из Гото, Нагасаки. Существует версия, что сразу после гражданской войны в Японии в 1868 г. он пришел работать на кухню Российского консульства и там научился русской кулинарии. Потом он открыл в Хакодате собственный ресторан, «Готокэн». Находился он, конечно же, совсем в другом месте, нежели современный.
Историк ГЛ. Ленсен (1923–1980), первым исследовавший деятельность русских на севере Японии
Оглядев шикарный фасад этого фешенебельного заведения и предчувствуя, что цены ему соответствуют, не решился проверить качество русской кухни. В путеводителе отмечено, что здесь кормят иностранной едой с 1879 г. и предлагают отведать хорошие curries, crab croquettes, borsht (борщ?) и прочие блюда, намекая, что обойдутся они недешево.
Что же касается ресторанов с русскими владельцами, то один из первых в Японии тоже появился в Хакодате в гостинице «Росиа Хотэру» (Russia Hotel).
В центре города обнаружил памятник Кизу Кокичи (Kizu Kokichi), первому японскому фотографу. Он так и называется: памятник Хакодатской колыбели фотографии и установлен благодаря усилиям Хоккайдского союза японского фотоискусства в 1964 г. в честь столетия открытия в Хакодате фотомастерской Кизу Кокичи.
Историк Г. Ленсен выяснил, что с фотоискусством японцев познакомили русские. Кизу Кокити был родом из Этиго (Echigo) и в конце 1850‑х гг. пришел в Хакодате, чтобы заняться изготовлением японских носков, и владел там портняжной мастерской. Однажды первый российский консул в Хакодате И. А. Гошкевич зашел к нему с заказом: сшить новую одежду по тем образцам, что он принес с собой. Портной никогда не видел таких вещей и попросил оставить их на некоторое время в мастерской. Кокити, видимо, был умельцем и с заказом успешно справился. Правда, сказать, что это была первые изделия, сшитые японским мастером для русских, нельзя. В свое время в Мацмае японцы изготовили несколько обновок пленному Головнину, который жаловался, что они выглядели неказисто.
После заказа Гошкевича портной Кизу Кокити стал специализироваться на шитье европейской одежды и вполне в этом преуспел. Встав на ноги и подкопив денег, он отправился навестить родные места. На судне у кого‑то он увидел фотоаппарат и так заинтересовался им, что уговорил владельца обменять его на медвежью шкуру. Но, несмотря на все усилия японца, снимки у него не получались. Трудно сказать, как бы распорядился портной технической новинкой, если бы не Гошкевич, который зашел в мастерскую с новым заказом вскоре после возвращения Кокити в Хакодате. Русский консул и объяснил ему, как пользоваться новым устройством. Можно предположить, что учителем был и доктор Альбрехт, который увлекался фотоискусством.
Поскольку дела в портняжной мастерской к этому времени пошатнулись и она была близка к закрытию, Кизи Кокити решил заняться другим делом. Около 1864 г. в районе Shinchishinmachi (позднее Funamicho) в Хакодате появилось его фотоателье. Спустя много лет он уехал в Токио, где научился делать цветные снимки.
Одновременно с Кизу Кокити фотографии в русском консульстве обучился и Тамото Кензо (Tamoto Kenzo). Вот какое свидетельство сохранилось о нем. «Отец мой, – вспоминал Николай Матвеев, – в то время служил в консульстве фельдшером. Заболела у одного японца нога. В то время при консульстве был устроен большой госпиталь, чуть ли не единственный, впоследствии сгоревший, куда и положили больного, и где лечилось немало японцев. Стали японца лечить, но нога разболелась так, что вылечить уже не удалось и пришлось часть ноги отрезать. Не знаю, по какой причине, но нога у бедняги разболелась снова, и ее вскоре пришлось отпилить повыше. Оказавшись калекой, японец уже не мог работать того, что делал раньше. Долго думали, как помочь бедняге, и, наконец, придумали его научить фотографии. Первым аппаратом, если не ошибаюсь, его снабдил священник консульства отец Николай (ныне епископ Японии). Калека скоро привык к аппарату и стал снимать. Так как отец ему резал ногу, он решил его отблагодарить, и его портрет был одним из первых».
На памятнике отмечено, что помимо Кизу Кокичи и Тамото Кензо большую роль в мире хакодатской фотографии играл также Ёкояма Мацусабуро. Вслед за Хакодате открылись фотостудии «Хикома» (Ueno Hikoma) в Нагасаки и «Симоока Рензё» (Shimooka Renjo) в Йокогаме. Русские, которых с каждым годом становилось в Японии все больше и больше, стремились сфотографироваться на память. Кстати, в старом Владивостоке японские мастера считались лучшими среди фотографов.
От памятника дорога привела в городской парк. Как все японские парки, он выглядит прекрасно: ухоженные растения, изящные скамейки, красивые тропинки, выложенные камнем… Когда‑то в этом месте располагалась батарея русских пушек с фрегата «Диана». Этот корабль побывал здесь в октябре 1855 г., потом было плавание вдоль японских берегов и кораблекрушение в Хеда, где русских моряков вытащили на берег. В знак добрососедства русские подарили Японии грозные орудия с «Дианы». Их перевезли на Хоккайдо и установили в специально построенном форте в Хакодате. Пушки показали, на что они способны, во время гражданской войны в Японии. Потом «почетная отставка» и роль достопримечательности в парке. Во время Тихоокеанской войны 1945 г. русские пушки отправили на переплавку, чтобы превратить их в японское оружие. Конечно, точного места, где они когда‑то стояли, уже не найти.
Пройти мимо огромного памятника Такадаи Кахэя (Takadaya Kahei) невозможно. Он стоит, повернувшись лицом к морю, в японской парадной одежде хакама с мечом. Статуя изображает Кахэя в момент освобождения Головнина и возвращения его на «Диану» в 1813 г. В правой руке он держит свиток с актом администрации Мацмая, а в левой – одежду, которую он сменил, вернувшись с «Дианы». Монумент отлили на пожертвования горожан в 1958 г., когда отмечали столетие открытия Хакодатского порта, и установили на семиметровом каменном постаменте. Его изготовил уроженец Хакодате скульптор Янагава Гоити (Yanagawa Goichi).
Каждый год в конце июля около памятника проводится красочная церемония «Праздник Такадаи Кахэя». В ней принимают участие не только жители города, но и гости со всего Хоккайдо и острова Авадзи (Awajishima), откуда был родом Кахэй. К сожалению, не довелось увидеть это красочное шествие: буддийских и синтоистских священников, музыкантов, играющих на старинных флейтах, танцоров, исполняющих национальные танцы, детей, бьющих в барабаны и барабанчики. В выступлениях участвуют и бывшие жители Северных территорий – ведь Кахэй часто бывал на острове Итуруп, плавал между островами, из‑за которых сейчас ведутся споры.
Чуть дальше по аллее установлена стела русско‑японской дружбы.
Среди густых деревьев увидел здание бывшей Хакодатской муниципальной библиотеки. То, как много воды утекло с того времени, подчеркивают разросшиеся деревья, почти полностью закрывшие собой строение. Неподалеку располагается городской музей Хакодате. Официально его открыли в 1879 г. Вначале это была музейная выставка Хакодатского отделения Управления развития Хоккайдо. Здание музея является одним из старейших в Японии, и в 1963 г. оно было объявлено национальным культурным достоянием Хакодате. Через три года музей перевели в новое здание, сохранив в экспозиции много прежних экспонатов, а в старом строении устроили еще одну выставку, очень хорошо оформленную, посвященную природе и айнам. На витрине с геологическими коллекциями, собранными на Хоккайдо каким‑то французским исследователем, заметил каталог, отпечатанный в конце XIX века в Петербурге. Надпись сообщала, что туда ученый передал дубликаты своей коллекции.
Где же мои русские? Я спросил об этом научного сотрудника, продававшего билеты в музей.
– Русские… – покачал он головой. – Подождите…
Вскоре ко мне выскочил господин средних лет и уже на ходу представился:
– Казухиро Хасебе, директор и куратор этого музея.
Узнав, что я из Владивостока, он всплеснул руками:
– Я в прошлом году был у вас в городе и посетил музей имени В. К. Арсеньева.
Внутри православной церкви в Кобе. Фото автора
Он назвал несколько знакомых фамилий. Узнав, что мне нужно, он посоветовал поехать в город, где имеется сеть небольших музейчиков. Так я и сделал. Первым был выставочный зал Такадаи Кахэя, расположенный в старинном каменном амбаре в двух шагах от бухты. Здесь все было перемешано: якобы личные вещи Кахэя, его портреты и скульптуры, макеты судов, корабельное оборудование и множество прочих вещей, рассказывающих о той эпохе… Используя Хакодате как базу, Кахэй развил рыболовную индустрию и превратил небольшую заброшенную деревню в динамично развивающийся порт. Оценив по достоинству успех предпринимателя, сёгунат Токугава в 1800 г. дал ему высокий титул, разрешив использовать имя Такадая и носить меч.
Младший брат Кахэя Кимбэй, продолжив семейное дело, взял взаймы 50 тыс. цубо земли от сёгуната Токугава и построил резиденцию с огромным садом, искусственным холмом, прудом и декоративными камнями. Она находилась недалеко от того самого места, где сейчас разбит городской парк. Имеется и мавзолей семьи Такадая в храме Syomyoji.
В одной из экспозиций увидел пишущую машинку «Royal» с русским шрифтом. Осталась от российских рыбопромышленников Демби или Люри? На почетном месте лежал и экземпляр «Азбуки», составленный письмоводителем Российского консульства И. Маховым.
Девушка, продававшая билеты, попыталась всучить мне еще один за пятьсот иен, но я отмахнулся и, как потом выяснилось, напрасно. Мне показалось, что предлагают посетить Этнографический музей северных народностей, куда я уже заходил, но ничего русского среди айнских коллекций, весьма богатых и разнообразных, не нашел. Оказалось, что музей другой, не северных народностей, а северной истории, и вся его экспозиция посвящена Кахэю. Интересно, почему не объединили все материалы о нем в один музей? Центральную часть зала занимает гипсовый бюст Кахэя, моделью для которого послужил его потомок Такада Касити. Значительное место в музее отведено истории с пленением и освобождением Головнина. Под рисунком «Дианы» с поднятыми парусами установлен бронзовый бюст русского мореплавателя, подарок его потомка Петра Головнина, приезжавшего на открытие музея. Рядом с бюстом – портрет капитана Рикорда! присланный из России.
В соседних витринах помещены «Записки флота капитана Головнина о его приключениях в плену у японцев» – на разных языках и выпущенные в разные годы, начиная с самых первых изданий, а также написанные скорописью японские материалы об этой эпопее. Одна фраза из японского буклета, напечатанного на английском языке, позабавила: «This incident occurred in 1812 when the Japanese garrison, angered by the Soviet invasion of Japan's Northern islands, captured and imprisoned Adm. Golovnin». В стремлении вернуть Северные территории, Япония «провозгласила» советскую власть уже со времен Головнина. Без всякой связи с Кахэем и Головниным находится в зале и большая скульптура первого российского консула И. А. Гошкевича. Предполагаю, что русские подарили ее, рассчитывая, что власти установят в городе, но пока место скульптуре нашлось только в музее.[12]
В Хакодатской библиотеке пришлось первым делом прочитать правила пользования книжным собранием, и только потом мне выдали несколько библиографических указателей. Особенно интересным показался тот, в котором собраны сведения о материалах, касающихся русско‑японских отношений. Миловидная девушка‑библиотекарь, быстро просмотрев мой список, сразу отсортировала заявки по важности и отправилась за книгами.
Буквально через несколько минут на мой столик положили первый «улов» – рукописную грамматику русского языка, составленную Головниным! Позднее известный мореплаватель писал о своем опыте: «Не имев при себе книг, с помощью коих мог бы я написать грамматику, довольно полную, я принужден был довольствоваться тем, что мог сыскать в своей памяти и писал оную более четырех месяцев. В предисловии, между прочим, упомянул я, что если попадется она в руки кому‑нибудь из русских или знающему русский язык, то надобно ему помнить, что я писал наизусть. Примеры в ней все помещал приличные нашим обстоятельствам, клонящиеся к сближению и дружбе двух империй, что японцам весьма нравилось». Вот один из них, почерпнутый из грамматики Головнина: «Война много препятствует купечеству».
А вот подлинные рисунки, которые рассказывают о пленении Головнина! Господи, а это гравюры о приходе в Хакодате Лаксмана! Признаюсь, с дрожью открыл русскую азбуку Ивана Махова. Каких‑то 150 лет тому назад этот экземпляр держал в руках сам автор, а теперь к бесценному раритету прикасаюсь я. Из заметок Махова известно, как эта азбука создавалась. Несмотря на сетования Махова, «Азбука» была сделана очень хорошо. Следующая азбука русского языка выйдет в Хакодате только через пятьдесят лет, и издаст ее японец.
День выдался очень удачным, к тому же оказался японским праздником. Жаль, не посмотрел в календаре, каким именно. В Хакодате, как и в других местностях Японии, помимо общеяпонских существует немало своих, местных праздников. В конце июля здесь отмечают праздник Такадаи Кахэя. В августе тысячи человек принимают участие в традиционном японском празднике поминовения душ предков о‑бон, когда многие японцы возвращаются в родные места поклониться праху родственников. В течение нескольких дней совершаются буддистские службы, по улицам тянутся красочные процессии, исполняются ритуальные танцы, зажигаются фонари и запускаются фейерверки. Все это, как считается, помогает душам умерших найти дорогу к дому.
В конце августа в Хакодате проводится фестиваль «Рыбачьи огни и салют в районе источников Юнокава». Существует свой праздник в крепости Горёкаку, когда все участники наряжаются в традиционные одежды и устраивают праздничный парад с открытием ворот крепости. В начале февраля проходит зимний фестиваль в парке Мотомачи. По всему видно, что хакодатцы любят и могут веселиться, выбирая для праздников самые разные поводы, в том числе и исторические. Не случайно первый же раздел путеводителя призывает: «Забудь про слова в этом празднике солнца – здесь историческая страница города».
За ночь тайфун, бушевавший накануне в Хакодате, отступил, и дождь прекратился, но погода оставалась мрачной. Вопрос, куда идти в первую очередь, для меня не стоял. Я уже знал дорогу к иностранным кладбищам, лежащим совсем недалеко от центра города. Первое кладбище для иностранцев появилось в 1854 г.: во время пребывания в Хакодате американского адмирала Перри умерли двое моряков, и власти выделили место для их захоронения.
Токио. Театр Кабуки. Фото автора
Перемахнул через изгородь, и я вновь среди могил‑соотечественников, с которыми хотел попрощаться перед отъездом. Пронзительно синее небо и тишина. Прохлада, чувствуется дыхание осени. Медленно падает листва. Взглядом обвожу могилы, мысленно поминая моих соотечественников. В центре русского участка возвышается огромная усыпальница Дмитрия Николаевича Швеца с надписью «Мир праху твоему» и портретом. Бывший каторжанин Дмитрий Николаевич Швец переехал в Хакодате с Южного Сахалина в 1920 г. На Сахалине он торговал мехом и имел магазин в Александровске, и в Японии продолжил привычное дело. Швец часто ездил в Токио, где продавал товары из Хакодате. На вырученные деньги он покупал в столице товар. Однажды он сел в поезд и домой не вернулся, больше живым его родные не видели. Швеца нашли на полотне железной дороги сразу за Токио. Полиция объяснила, что он выпал из поезда. Родные в этом сомневались, так как Дмитрий Николаевич не курил, и ему не было нужды выходить в тамбур. Равнодушен он был и к алкоголю. Семье вернули только вещи, денег при погибшем не обнаружили. Родные предполагают, что Д. Н. Швеца ограбили в дороге и выбросили тело. Время было предвоенное, и никто не стал разбираться с гибелью иностранца.
Любовь Семеновна Швец‑Яшкова, невестка его внука, рассказала, что много позже после смерти Д. Н. Швеца его вдова Ефросинья Георгиевна приехала из Кобе в Хакодате, чтобы взять несколько костей мужа и захоронить их на Иностранном кладбище в Кобе. Она хотела, чтобы ее могила находилась рядом с частицей праха покойного мужа. Так в Японии появились две могилы одного человека.
За Д. Г. Швецом лежит мичман Амурского флотского экипажа Петр Стогов, служивший на канонерской лодке «Морж». Он застрелился 8 ноября 1864 г. в возрасте 24 года. Случись это в России, его похоронили бы где‑нибудь с краю кладбища или вообще за его пределами. Здесь же особый случай. Многомесячное плавание не всегда проходит бесследно для психического здоровья молодых людей.
После летнего посещения на кладбище кое‑что изменилось: появилось два роскошных букета с лентами «Сынам России от Владивостокского морского собрания и яхты «Отрада». Почему «сынам», когда на этом кладбище похоронены и женщины? Увы, не спросишь…
В самом углу, ближе к дороге, увидел вросший в землю надгробный дикий камень. Конечно, без надписи. Взять бы лопату и посмотреть, не сохранились ли какие‑нибудь надписи пониже, на той части, что в земле! Увы, мои инструменты – это глиняный черепок да жестянка от банки саке, подобранные на улице. Ими много не раскопаешь.
Другая типичная каменная плита так заросла мхом, что невозможно разобрать буквы. Скребком убрал вековую растительность, и надпись проступила: «Во имя Отца, Сына и святого духа Аминь. Здесь погребено тело раба божьего матроса 27 флот, экипажа команды шхуны «Первая» Филиппа Пагудина. От роду 33 года. Умер 27 окт. 1863». Это был известное судно, немало бороздившее морские воды у приморского побережья. Заходило оно и в Хакодате, где оставило навечно одного из членов экипажа… С помощью скребка с трудом разобрал кое‑какие слова на соседней могиле: «…корвета «Абрек» Давыд…» Фамилию так и не смог прочитать, похоже на Югопова, а может, и Ювонин, как написано на японской табличке. Моряк скончался 28 июня 1862 г. 26 лет от роду.
Огромный камень, высотой в японский дом, увенчанный православным крестом, считался в XIX веке центром всего русского погоста в Хакодате. Остается только удивляться, откуда и как притащили его сюда. Под камнем два русских моряка с корвета «Посадник», утонувшие 18 марта 1862 г. Гардемарину Андрею Попову было 22 года, а Степану Гомзикову – 28 лет. На японской табличке не указана причина смерти, ошиблись японцы и в фамилии: вместо «Гомзиков» написали «Голиков», хотя на камне надпись вполне разборчивая. На обратной стороне камня братской могилы имеется надпись «Памятник поставлен усердием матери покойного Попова и сослуживцев его».
«Посаднику» вообще не везло. Из всех русских кораблей он оставил на этом кладбище больше всего членов экипажа, в том числе и боцмана Никиту Кузмина (японцы добавили в фамилию мягкий знак – Кузьмин), скончавшегося 15 октября 1861 г. А 30‑летний матрос 28‑го флотского экипажа Василий Месников с этого же корвета скончался на другой день.
30 июня 1862 г. умер фельдшер 28‑го флотского экипажа по имени Прокопий, служивший на корвете «Абрек». Японцы на своей табличке написали фамилию «Шнепаев», но при более внимательном обозрении можно увидеть, что это не так: угадывается что‑то похоже на Шнейдерова, хотя и в этом сомневаюсь. Рядом небольшой камень с православным крестом и трудночитаемой надписью: то ли «гардемарин», то ли «Тантарин». Что‑то на нем написано и по‑японски.
28 сентября 1861 г. утонул 27‑летний парусник рабочей команды клипера «Гайдамак» Андрей Васильев. На следующей могиле я не смог точно прочитать фамилию. Может, Шамнев, а может, и нет. Смог разобрать имя – Афтаном, и то, что был он кочегаром 28‑го флотского экипажа, служил на корвете «Калевала» и умер 16 августа 1862 г. Зато хорошо читается надпись на надгробии Людвига Шачковского, утонувшего 20 июля 1863 г., а похороненного только через шесть дней, 26 июля.
Всего в первом ряду сохранилось 11 памятников. Могил же в нем явно больше. Возвращаюсь вниз под горку по второму ряду. 26‑летний матрос 26‑го флотского экипажа Казимир Непогода служил на корвете «Новик». Рядом могила конопатчика 4‑го рабочего экипажа Евдокима Смирнова, который служил на корвете «Рында».
«Во имя отца, сына и святого духа аминь. В 1861 году здесь погребено тело бывшего матроса китобойного судна, уроженца Сандвичевых островов, католика». На первый взгляд, непонятно, почему здесь лежит гаваец, но если вспомнить историю, то можно отыскать причину. В те времена Гавайские, или, как их тогда называли, Сандвичевы острова, были центром базирования китобойного флота. Туда заходили и российские китобои. В 1861 г. было решено завести большое китобойное дело в Тугурском заливе и на Шантарских островах, где водилось много китов. Инициатором учреждения нового предприятия, названного Тугурской экспёдицией, выступил капитан‑лейтенант Александр Фомич Эльфсберг, исполнявший обязанности командира Аянского порта. Вероятно, на одном из русских китобоев служил и этот безымянный гаваец, похороненный среди русских. Остается только гадать, отпевал ли его русский священник. В то время уже должен был приехать в Хакодате отец Николай (Касаткин). Но связь гавайца с русскими определенно была, иначе его похоронили бы на другом участке Иностранного кладбища.
Токио. Японские модницы. Фото автора
А вот и могила К. Р. Зверева. Она появилась рядом с захоронением гавайца спустя восемьдесят лет. Надпись гласит: «Здесь покоится прах офицера‑эмигранта уроженца г. Кунгур Пермской губ. Косьмы Родионовича Зверева». Зверев был интересной личностью, одним из немногих, кто деятельно участвовал в общественной жизни, являясь уполномоченным Д. Л. Хорвата, главы русской эмиграции на Дальнем Востоке, по острову Хоккайдо. В условиях шпиономании японцы арестовали эмигранта и замучили в тюрьме. Зверев умер 7 января 1944 г., и его прах передали родным. Позднее в Токио от дочери Зверева Ольги узнал, что почти вся семья предпочла репатриироваться в Советский Союз. Шпиономания, жесткое отношение японских властей, политика выдавливания иностранцев из страны сделали свое дело: часть эмигрантов предпочла покинуть Японию. Ольга Зверева с блеском закончила отделение японского страноведения Ленинградского университета. По‑японски она говорила без акцента, а вот на свой русский жаловалась. Предпочитала читать иероглифы, а не русское письмо. После окончания университета она вышла замуж за кубинца и теперь преподает японский язык в Гаване.
Два одинаковых красивых надгробия. Кажется, что они поставлены только вчера. На обоих надписи по‑английски. На одном написано «In loving memory of Mrs. Liudmila Cherry». Возможно, Людмила Черри, прожившая всего двадцать пять лет, была дочерью П. П. Ватолина, директора Путиловских заводов и члена совета Русско‑Азиатского банка, лежащего рядом. Известно, что Прокопий Петрович Батолин скончался в Шанхае, а прах его отправили в Хакодате, где жила вдова.
Матрос 28‑го флотского экипажа Федор Степанов служил на печально известном своими смертями корвете «Посадник». На японской табличке написано, что Степанов скончался 17 февраля 1862 г. в возрасте 28 лет, но, хорошо присмотревшись, можно засомневаться в этой цифре. Может быть, ему было 24? На надгробии сослуживца Степанова матроса Евтропия Гвоздева видно место от сбитого креста. Кстати, на хокадатском погосте почти не ставили крестов. Кроме этой он есть только на братской могиле Попова и Гомзикова. Через семь лет, 27 августа 1869 г., рядом с Е. Гвоздевым лег матрос корвета «Богатырь» Иван Топанов.
И вновь член экипажа «Посадник» 32‑летний матрос Иван Кузнецов, умерший 27 августа 1862 г. Надпись на следующем надгробии можно прочесть с большим трудом: время не щадит и камень. Японцы, составляя надпись на табличке, обошлись без имени и фамилии, написав: «Здесь погребено тело раба Божьего кочегара 28 флотского экипажа корвета «Абрек». Умер в 1862 г.».
В истории русского Хакодате осталось имя служащего Российского консульства Ивана Махова, составившего русскую азбуку для местных детей. Его однофамилец служил священником на фрегате «Диана». На русском же погосте лежит еще один Махов, Григорий, матрос корвета «Рында», умерший 8 октября 1862 г.
На японской табличке у другой могилы написано, что здесь лежит рулевой транспорта «Маньчжур» Прокопий Филиппов. Оказалось, что фамилию японцы указали неточно. Оттерев надпись на плите, ясно прочитал: «Филинов». Итого, в этом ряду я насчитал 13 надгробий.
Третий ряд могил находится рядом с широкой пешеходной дорожкой. Первым от выхода лежит 44‑летний унтер‑офицер 19‑го флотского экипажа Алексеев, служивший на клипере «Гайдамак». Не уверен насчет достоверности информации на японской табличке. Написано имя «Степан», но на могиле оно совсем неразборчиво. Сомневаюсь и в дате смерти: то ли 25, то ли 24 января 1864 г.
Рядом с Алексеевым похоронены члены семьи Архангельских. Это уже более поздние захоронения. Глава семьи, Василий Васильевич, умер 25 марта 1939 г. Его жена Ксения Николаевна пережила его почти на четыре года, умерев 8 января 1943 г. Их 22‑летняя дочь Ксения умерла 12 января 1943 г., спустя четыре дня после смерти своей матери.
Из сохранившихся надгробий самым старым является памятник на могиле квартирмейстера фрегата «Аскольд» Георгия Поулькевича, умершего 26 июня 1859 г. Кстати, этот фрегат оставил в Японии больше могил, чем другие суда. Недаром русское кладбище в Нагасаки первое время называли «аскольдовой могилой» из‑за обилия могил с этого русского корабля.
Матрос 28‑го флотского экипажа Стефан Гиришев служил на транспорте «Японец» и умер 25 января 1860 г.
Рядом с ним матрос корвета «Аскольд» Матис Векман (июнь 1866). Фрегат «Аскольд» списали, ему на смену пришел одноименный корвет, на котором продолжали умирать далеко от родины моряки. Последним, девятым, в этом ряду надгробие кочегара 28‑го флотского экипажа Петра Евсеева, служившего на корвете «Джигит».
Левая сторона отдана гражданским могилам. Первым там лежит псаломщик церкви при Российском Императорском консульстве Виссарион Львович Сартов, умерший 17 января 1874 г. в возрасте 36 лет. «Господи, упокой его душу».
На огромном бетонном надгробии выбито: «Под сим камнем погребено тело врача Российского Императорского консульства в Японии Владимира Вестли, умершего 1 янв. 1869 г. 29 лет от роду». С обратной стороны надпись: «Памятник сооружен усердием супруги покойного и сослуживцами его». За ним хорошо виден надгробный холмик с камнями, но без памятника. Сколько же здесь таких безымянных могил?!
Одной из важных достопримечательностей этого погоста является могила жены первого российского консула Елизаветы Стефановны Гошкевич, умершей 5 сентября 1864 г. в возрасте 43 лет. 20 мая 1993 г. японцы поставили новое надгробье прямо на старый памятник. Это была очень талантливая женщина. Она много занималось изучением Японии, публиковала свои заметки на французском языке. Известно, что она хотела напечатать книгу. Увы, не довелось…
Еще одна эмигрантская усыпальница – Шалфеевых. Все надписи по‑английски. Shalfieff Andrei Nicholaevich – «Дорогой сын и брат», Николай Всеволодович – «Вечная память, вечный покой, дорогой муж, отец и дедушка». А вот на памятнике Ариадны Павловны Шалфеевой, родившейся 28 октября 1919 г., дата смерти отсутствует. Оказалась, что Ариадна Павловна живет в Саппоро, где семья Шалфеевых держит бизнес. Уже осенью этого же года Ирина Долгова дала мне ее телефон, но звонок застал А. П. Шалфееву в неподходящее время – совсем недавно скончался ее сын…
Итого, 39 выявленных могил, в том числе и безымянных. Следом за русскими пошли японские могилы. Да, надо бы посоветовать японским властям исправить некоторые пояснения на табличках к памятникам. Жаль, что так и не встретился ни с кем из местных административных деятелей.
…Звуки пролетавших мимо кладбища автомашин казались нереально далекими. Тишина нарушалась лишь шелестом листвы столетних деревьев. Отец Николай как‑то записал в дневнике: «Перед вечером сходил на кладбище: наши русские все в тени разросшихся деревьев, которые я когда‑то сажал прутиками; и как мелодично шумят здесь листья, какую добрую меланхолию навевают! Так бы стоял все и слушал голос своего сердда, требующего успокоения – общей участи всех». Да, эти деревья помнят многое и могли бы рассказать подробности той истории.
Токио. Концерт православного хорового пения в подворье Московской патриархии. Фото автора
Да и под каждым камнем здесь таится человеческая судьба, которая могла бы стать основой для романа. Кладбищенские истории… Как в них разобраться? Вот, например, видно, что надгробие П. П. Ватолина поставлено позже, чем у других. Между могилами его и Степанова виден еще один фундамент, но никакой надписи на нем не сохранилось. Предполагаю, что некоторые могилы находятся одна над другой. Обратил внимание и на то, что около могил Шалфеевых оставлено место еще для одного захоронения. Кто‑то из потомков, вероятно, заранее задумался о собственной участи. Сколько могил на этом далеком погосте – столько судеб. Сумею ли разобраться, что привело моих героев в Японию и что сталось с ними?
Находясь под впечатлением, медленно побрел вдоль берега бухты Хакодате, разглядывая окрестности и достопримечательности. В православном храме должна состояться служба, и я собирался ее посетить. До начала оставалось еще полчаса, но прихожане уже начали собираться. Передо мной в церковь вошел пожилой японец. У входа он снял обувь и аккуратно поставил на полку – совсем как в японских храмах. В главном православном соборе в Токио этого обычая нет, а здесь, в глубинке, японские традиции берут верх над иностранными. Внутри храма полным ходом шла подготовка к литургии.
– Я из России, можно с кем‑нибудь поговорить об истории прихода? – спросил киоскершу, торгующую у входа всякими церковными мелочами.
Она тут же кивнула служителю, сухощавому мужчине в очках, которому я и вручил визитку. Тот подозвал священника. Пожилой батюшка, известный всем отец Баба, подходя ко мне, трогательно гладил по головам встречных детей.
– О, это очень интересно, но скоро начнется литургия. Пока присядьте здесь.
Прихожане‑японцы, заходя в храм, сразу же выстраивались в очередь для причастия. По всему видно, что все они искренне верят, – очень много поклонов до самого пола. Многие сразу клали еду для освящения. В небольшом и уютном зале насчитал 24 скамейки с крестами на спинках. На сиденьях лежали японские подушки, что обычно для зарубежных церквей. Находится немало прихожан, в основном пожилых людей, которые предпочитают слушать службу сидя, но многие остаются стоять. Один пожилой японец удивительно походил на Альфреда Демби: та же властная посадка головы, очки, седые волосы. Возраст у прихожан самый разный: заметил молодых людей, детей. Все одеты чинно, но женщины без привычных для российского храма платков. Европейцев не увидел, за исключением одной греческой семьи, которая постояла немного и ушла.
Сдвоенные окна по стенам и круглое наверху, украшенное крестом, не пропускали много света, создавая полумрак. На полу красивые татами с цветным орнаментом, на которых постланы еще и ковры в тон. Иконостас и резные Царские врата придавали помещению нарядный и торжественный вид. Епископ Николай писал в 1891 г. о хакодатских иконах: «Иконы двенадцати праздников академической работы, присланные Гошкевичем, почти все попортились: потрескались и во многих местах слой краски слупился с цинковой доски, оттого что доска обратной стороной прилегала на стене к штукатурке; только икона Воскресения, всегда лежащая на аналое, цела. Я взял пять самых дурных икон в Токио, чтобы поскорее снять копию; прочие пришлются для того же». Увы, эти иконы исчезли навсегда: подлинники уничтожил пожар в Хакодате, а копии – землетрясение в Токио в 1923 г.
Русское пожелание в буддистском храме. Фото автора
В 10 часов гулкий звон колокола полился над Хакодате, и служба началась. Всего в храме собралось около сорока человек. Все держали в руках по паре свечей, которые стали зажигать как за здравие, так и за упокой. От свечей, оставлявших отблеск на ликах святых, иконы сразу преобразились. Чтец‑женщина хорошо поставленным голосом стала читать скороговоркой молитвы. Акустика храма отличная. Знакомые мелодии, но японские слова. Удивительно, но «Аллилуйя», такое трудное слово для произношения японцами, звучало с четким звуком «л». Пение хора, состоявшего из десяти человек, было слаженным и красивым, как и внутренний вид храма. Все должно было вселять в души верующих надежду на вечное спасение. Святой архиепископ Николай Японский (Касаткин) смотрел внимательно на паству с большой иконы и, вероятно, был доволен набожностью хакодацев.
Свечи трепетали от легкого движения воздуха в храме. В громком песнопении японского хора слышалась мольба об упокоении душ православных русских и японцев, почивших на этой земле. В лицах некоторых японцев проглядывали русские черты: возможно, в них течет и толика русской крови. Гулко прозвучала проповедь, в которой неоднократно упоминалось имя Николая Японского. После службы, когда прихожане начали расходиться, ко мне подошел священник Накаи. На просьбу показать колокольню он отпер дверь, и мы медленно поднялись вверх по очень узкой лестнице. Он принялся рассказывать об истории колоколов, особенно их реставрации. Во время войны колокола отправили на переплавку и лишь сравнительно недавно отлили шесть новых. В 1996 г. японское Управление окружающей среды включило их перезвон в «Собрание ста избранных созвучий, формирующих звуковой фон Японии». Мой спутник ударил в колокол. Сразу было видно, что он настоящий мастер. Вспомнились слова владыки Николая, некогда сказанные о хакодатском звонаре: «Звонить и трезвонить здесь, как должно, и понятия не имеют».
Колокола хакодатского храма, которые за всю историю православной церкви в Японии меняли четыре раза, нынче звучат по субботам и воскресеньям на утренней и вечерней службах, а также в течение трех‑пяти минут в дни двенадцати церковных праздников, включая Пасху. Это символизирует знакомство Хакодате с европейской культурой, окончание эпохи Эдо и начало реставрации Мейдзи. Хакодатцы, непривычные к колокольному звону, прозвали церковный перезвон Gan‑Gan Dera, а саму церковь по аналогии Tang‑Tang Church. Я оглядел с колокольни окрестности, представляя, как это делал в свое время первый русский уроженец Хакодате Николай Петрович Матвеев.
Спустившись с колокольни, мы прошли в общую столовую, где прихожане обедали. Угостили и меня. Это было что‑то похожее на борщ и одновременно на японский овощной суп potofu. Наверное, о таком обеде в Хакодате писал отец Николай: «В двенадцать часов обед в приспособленном для обедных угощений доме в публичном саду; кажется, двенадцать христиан сложились, чуть ли не по две с половиной иены с персоны, и сделали сей обед. Не отказался, потому что ропщут: «Спаситель, мол, принимал угощение».
…На автовокзал приехал заранее, но занервничал, когда обнаружил, что автобус привезет меня на станцию всего за три минуты до отправки поезда. Вдруг да опоздает? Сначала замучил вопросами диспетчера, а потом в пути наблюдал не столько за дорогой, сколько за часами. А водитель, мне казалось, не спешил, а еще, как нарочно, все встречные светофоры зажигали при нашем появлении красный огонь. Не выдержав, поинтересовался у водителя насчет расписания. Он меня успокоил жестом: идем как надо. И действительно, мы прибыли с опозданием всего на полминуты.
Издали заметил, что Сакихара‑сенсей, поджидая меня, уже с нетерпением ходит туда‑сюда по остановке.
С профессором Сакихара мы познакомились в Гонолулу, где перед поездкой в Японию я читал в местном университете курс «Россия в Азии» и искал возможности попрактиковаться в разговорном японском языке. Узнав об этом, моя добрая знакомая матушка Эмико Левина, жена отставного профессора лингвистики, а ныне настоятеля местного православного храма, сказала:
– Вам может помочь моя давняя подруга, вдова известного профессора нашего университета. Она тоже профессор, ведет занятия по кимоно в педагогическом колледже.
Сакихара‑сенсей – невысокая худощавая дама с очень серьезными глазами. На первый взгляд она показалась мне сухарем, но вскоре в этой неулыбчивой японке я увидел профессионала высокого класса, знающего свой предмет до мельчайших деталей. Обычно мы встречались раз в неделю, чтобы поговорить о том о сем, и серьезность моего преподавателя нисколько не мешала ей иронично воспринимать действительность и с большим юмором рассказывать о своих наблюдениях. Случалось, что Сакихара‑сенсей приглашала меня на открытые уроки кимоно, которые превращались в настоящие спектакли. Порой она вытаскивала на подиум и меня, чтобы продемонстрировать те или иные элементы мужской традиционной одежды. Узнав о моих планах совершить путешествие по Хоккайдо, Сакихара‑сенсей сказала:
– Какое совпадение! Я тоже собираюсь летом посетить термальные источники на этом острове, мы можем там встретиться и где‑то побывать вместе.
Так я приобрел своего японского Дерсу Узала. Нам предстояло объехать несколько населенных пунктов, где когда‑то жили русские.
Поезд показался каким‑то игрушечным: всего один вагон и почти без пассажиров, если не считать нескольких школьников. За окном мелькал лес, очень напоминающий наш приморский, только деревья выглядели более здоровыми. Хорошо путешествовать по Япония: страна небольшая, и можно перемещаться по ней быстро, тем более что железнодорожное сообщение здесь организовано очень эффективно. Подходишь к кассиру, пишешь на листочке название станции, до которой нужно доехать, и дату. Несколько быстрых перемещений пальцев по экрану компьютера – и, пожалуйста, билет на нужный маршрут с указанием всех пересадок тебя в руках. Путешествуя по Японии, я порой протягивал кассиру с десяток таких листочков в полной уверенности, что расчет стыковок будет оптимальным. Порой японские кассиры казались мне высококлассными пианистами: настолько быстро и незаметно для глаза действуют их пальцы. Поверьте на слово, японцы в железнодорожных кассах работают в десятки раз быстрее наших соотечественников. Правда, за комфорт и четкость расписания нужно платить хорошую цену. Стоимость билетов на все виды транспорта еще как кусается!
Наши разговоры с Сакихара‑сенсей вращались вокруг современной жизни в Японии; она щедро делилась своими наблюдениями. Родившись в Японии, окончив университет в Токио, а затем переехав на Гавайи, она могла сравнивать японский и американский образы жизни, делая порой парадоксальные выводы… Моя собеседница уверяла, что нельзя судить о стране по первому впечатлению, чем часто грешат туристы. Яркая фасадная сторона жизни Японии скрывает многие проблемы. Взять хотя бы молодежь, сетовала Сакихара‑сенсей, многие бездумно копируют западные образцы не только в одежде, но и в поведении, забывая традиции. Она вспоминала трудности, которые испытали японцы в время Второй мировой войны. Многим пришлось расстаться с семейными ценностями, даже с парадными кимоно, передававшимися из поколения в поколение, чтобы выручить деньги на еду. Но… Да и еда, конечно, отличалась от той, какую едят японцы сейчас. Дети, например, не ели всякие суши или много сырой рыбы. Это в основном закуска под саке.
В одном из парков Токио. Фото автора
А вот и Вакканай. На вокзале зашли в справочное бюро за картами и прочей туристской литературой, чтобы тщательно распланировать завтрашний день. В ходе обсуждений нашли приемлемый вариант, который позволял осмотреть все быстро. Любопытно, что нам предложили путеводитель с русским текстом. Городок издавна связан с русскими моряками, благодаря чему он и получил развитие.
Гостиница, где заранее были заказаны комнаты, прислала микроавтобус. Водитель лихо забросил в салон мой чемодан, и через 15 минут выгружал его у современного здания. Все та же процедура: тапочки, ключи, юката, и никаких формальностей. На ужин краб‑стригун, морепродукты и неспешный разговор о путешествиях по Японии и обо всем, что с этим связано. Сакихара‑сенсей рассказала, что ей не нравится ездить с группами, где турист лишен свободы выбора, поэтому они с подругой разрабатывали собственные маршруты, встречаясь дважды в год. Но потом подруги не стало, а другие знакомые редко выбираются с Гавайев, экономя деньги. За соседним столом сидела группа японцев, которые поглощали саке и тоже вели разговоры о жизни. Интересно наблюдать такие картины и ловить обрывки бесед, которые очень напоминают наши застольные…
Современная комната, огромные кровати, даже есть ванна. Обычно в гостиницах при минеральных источниках ванн в номерах нет. Чтобы попасть в онсен, нужно подняться на третий этаж. Людей там не было, и я удовольствием окунулся в горячую, чуть солоноватую воду. Вскоре мое одиночество нарушил небольшой коренастый японец.
Последовало обычное приветствие: «Как дела? Хороша ли вода?» Как и в нашей общественной бане, завели неспешный разговор. Узнав, что я из Владивостока, мой собеседник оживился:
– О, я знаю ваших парней! Я занимаюсь перевозкой живых крабов, и мне часто приходится встречаться с ними.
И по‑русски добавил: «Водка – хоросё!»
Идэмицу‑сан, так звали моего нового знакомого, часто приезжает в Вакканай и останавливается в этой гостинице.
– Да, без русских эти места совсем бы вымерли. Как говорят, к переправе – лодка![13] Я езжу без малого два десятка лет в эти края и вижу, как молодежь постепенно покидает север Хоккайдо. Природа здесь суровая, жизнь дорогая, а возможностей уже не так‑то и много по сравнению с другими местами. Говорите, что люди здесь не так модно одеваются, как в Токио или Кобе? Вот и ответ… Вашими крабами и рыбой пока и живет этот край. В своей промысловой зоне мы давно все выловили. Порой наши рыбаки изощряются: встречают русских далеко на рейде, перегружают добычу и выдают браконьерский улов за легальный.
Мой словоохотливый собеседник стал просвещать меня насчет того, насколько тесно русский бизнес в этих местах сросся с японским…
В автобусе было всего четверо пассажиров. Действительно, населенные пункты на севере Хоккайдо расположены довольно далеко друг от друга, и у многих обитателей этих мест есть автомобили. Тем не менее власти сохраняют муниципальный транспорт. Широкие улицы Вакканая с небольшим потоком машин производят впечатление типичного провинциального японского городка. Но в отличие от других мест, где японские надписи на городских указателях сопровождаются английскими (и то далеко не всегда), здешние переведены на русский. Это еще одно свидетельство того, что весомая часть экономики этого города связана с Россией. Приметил и несколько магазинов, носящих русские названия.
Дорога из города поначалу вела вдоль берега моря. Лодки, кухтыли, сети, разложенные для просушки, другие приметы рыбацкого быта… Увы, сравнение вновь не в нашу пользу. Автору этих строк пришлось много лет прожить в рыбацком поселке. Там все было по‑иному: заброшенные полузатонувшие лодки, беспорядочно раскиданные тралы, оторванные кухтыли и над всем этим запах протухшей рыбы и неумолчный крик чаек, день‑деньской кружащих над легкой добычей.
Мы ехали к тому месту, где 12 декабря 1939 г. потерпел крушение пароход «Индигирка». Следуя рейсом из Нагаево во Владивосток, он наскочил на подводные камни «Тоддо» в проливе Лаперуза (широта 45°21′ норд; долгота 142°11′ ост). В результате погибли судно, 741 пассажир и четыре члена экипажа. В этом страшном кораблекрушении сплелись преступления сталинизма, помноженные на обычное русское «авось». Советский Союз рассматривался в то время в Японии как враждебная страна, поэтому никаких официальных сообщений об аварии не последовало.
В поселке Саруфуцу, что в полутора часах езды от Вакканая, по призыву Номура Асауэмои (умер в 1954 г.) регулярно устраивалась панихида по погибшим, а 12 декабря 1971 г., на 32‑ю годовщину гибели «Индигирки», в поселке был сооружен памятник. Японцы много лет разыскивали тех, кого удалось спасти с русского парохода в те дни, но на открытие памятника из Советского Союза приехал только один В. И. Варакин. Он принял участие в панихиде по погибшим и вместе с японцами дал клятву прилагать усилия для предотвращения аварий на море и укрепления международной дружбы.
Каждый год в августе японцы собираются на процедуру поминовения усопших. В этот день из порта Саруфуцу выходит в море катер, огибает остатки судна, видные с берега, люди бросают в море цветы, поминают тех, кому поставлен памятник на высоком холме. Этот памятник жертвам кораблекрушения многим знаком по красочным японским проспектам. Скульптор из Отару И. Кендзи создал пятиметровую скульптурную группу, символизирующую защиту человеческой жизни: три фигуры, взявшиеся за руки, окружают шар. Не могу сказать, что идея художника мне понравилась, но сам факт внимания к чужой беде не может не вызывать симпатии. Вокруг скульптуры расположены еще несколько памятных знаков, больше поставленных для туристов.
Скалы. Сильный ветер. Море в барашках. Откуда‑то появилась стая чаек, которые стремительно летали над водой. Возможно, разглядывали нас.
Мы уселись на мелкую гальку за памятником, где ветер дул не так сильно, и молча долго смотрели вдаль – туда, где много лет назад разыгралась трагедия. Японские источники утверждали, что прах всех погибших передали представителям советской власти. Но Сакихара‑сенсей сказала, что чувствует, что некоторые до сих пор лежат здесь. Я налил в пластмассовый стаканчик водки, положил туда камень, чтобы не сдуло ветром, накрыл кусочком хлеба и поставил у памятника. Вечный покой вам на японском берегу, соотечественники!
В двух шагах от мемориала располагается шикарная гостиница с онсеном, парком и аттракционами. Мы зашли в бар, заказали саке и помянули тех, кто потерял жизнь недалеко отсюда…
Обратный путь прошел незаметно, в раздумьях. Много крушений терпели русские суда у берегов Японии. Вот и следующий пункт моего маршрута был связан с этим печальным событием. Почти сто двадцать лет назад шхуна «Крейсерок» разбилась около знаменитого маяка в местечке Соя у пролива Лаперуза. Это самая северная часть Хоккайдо, откуда в хорошую погоду виден Сахалин. Сейчас там крупный туристический центр.
Сев на автобус в Вакканае, вновь поехал вдоль берега, разглядывая соответствующий пейзаж: шеренги лодок, некоторые с моторами, сети… Обычная рыбацкая жизнь.
Абашири, хоккайдская глубинка. Ночью дождь. Завтрак тоже под шум дождя. Как обычно, к нему подали рис, японский хлеб. С утра бабушка отнесла две мелкие чеплашки риса в буцудан (butsudan), семейный буддистский храм‑киот. Скучный день, только и работать на компьютере. Да еще поговорить за обеденным столом.
На «блошином» рынке в Токио. Фото автора
Вечером отправился побродить по окрестностям. Проходя мимо харчевни, где продавали, судя по вывеске, знаменитую местную собу, почувствовал голод и заглянул внутрь. Японец за стойкой лихо накладывал лапшу в огромные пиалы, добавлял приправы и заливал все пахучим острым бульоном. Выглядело и пахло очень аппетитно, а выбрать нужное блюдо без труда можно было по муляжам, расставленным в витрине и снабженных номерами. Опустил в щель автомата монетки, нажал нужную клавишу и получил билетик, согласно которому наполнили и мою пиалу.
Увидев в углу свободное местечко, протиснулся туда и огляделся. Вероятно, забегаловка пользовалась большой популярностью. Небольшое пространство было, что называется, забито под завязку. Следом за мной в утолок пролез пожилой японец, по виду простой работяга. Случайно двинув меня локтем, он извинился.
– Ничего страшного. Будем надеяться, что соба будет вкусной, – ответил я.
– Вы здесь впервые? Откуда родом? О, из России! Меня тоже можно считать русским.
Увидев мое удивленное лицо, собеседник, улыбаясь, объяснил:
– Я родился на Кунашире, который забрала Россия в 45‑м. Мне дважды посчастливилось там побывать, посетить прах своих предков и посмотреть, что осталось от отчего дома. Ничего…
Понимая, что тема нашей беседы весьма скользкая и можно невзначай нарваться на грубость, начал было жалеть об этом нечаянном соседстве.
– Не беспокойтесь, – усмехнулся сосед, видимо, заметивший мою нервозность. – Я не буду сейчас требовать возврата наших островов. Может быть, чуть позже, после обеда. Да, мы соседи с вами, так уж распорядился ваш бог и наши божества. Я много читаю всякой исторической литературы. Жаль, что не знаю русского. Очень хотелось бы почитать и ваших историков. Ведь у них наверняка другая точка зрения. Не стоило в Русско‑японскую войну связываться с вами. Но «обезьяна и та падает с дерева».[14] Южная половина Сахалина оказалась тем «троянским конем», на котором вы въехали на наши Южные Курилы. Конечно, я знаю и о том, что мои соотечественники побывали у вас во время вашей Гражданской войны. Не стоило этого делать. Главной же причиной считаю, что мы напали на Пёрл‑Харбор. Да, конечно, американцы сполна отплатили в Хиросиме и Нагасаки, но Россия‑то при чем?
Мой собеседник долго и весьма обстоятельно растолковывал мне политику своей страны и ту горечь, которая осталась в сердцах тех, кто имеет прямое отношение к «Северным территориям».
Через два дня у меня состоялась еще одна интересная встреча, в онсене, куда я зашел смыть пыль после очередной поездки. Обстановка обычная: огромный зал с рядами умывален, душами и скамеечками. Несколько бассейнов с проточной горячей водой. Сауна. На улице еще пара бассейнов, над которыми почти нависает шумная горная речка. Как всегда, они нарочито грубо отделаны крупным камнем. Обмывшись в душе, плюхнулся в горячую воду и невольно вскрикнул: она была гораздо горячее, чем обычно.
– Что, жарко? – спросил японец, у которого из воды торчала только голова. – Откуда приехали? О, из Владивостока?
Он даже привстал, чтобы получше меня разглядеть.
– Впервые вижу русского из тех мест. Во время войны мой отец служил в Маньчжурии, а потом оказался в плену. Провел в России пять лет и даже строил дома у вас во Владивостоке. Он мне очень много об этом рассказывал!
Японец стал что‑то так быстро рассказывать, что половину его речи я не понял.
– Плен помог ему увидеть другой мир. Конечно, его пичкали всякой пропагандой. Порой было голодно, но отец видел, что простым русским жилось не лучше. В праздники люди бросали им хлеб. Вернувшись на родину, некоторые его сослуживцы стали открывать русские рестораны. Мой отец водил меня туда на встречи с однополчанами и угощал вашими пирозики (пирожки. – А. Х.). А ваши песни! Например, «Катюша». Я с детства помню, как отец пел ее. У него не было злобы: проиграли, значит, проиграли, и нужно с этим примириться. Конечно, рухнули идеалы. После войны и у нас было здесь немного страшновато. Я много слышал о русской мафии, но и у нас водились местные бандиты, обирающие всех до нитки. О якудза слышали?! А спекуляция…
Прощаясь, словоохотливый собеседник добавил:
– Особенно отцу понравилась русская баня. Позднее он дома смастерил такую же. Конечно, не как у вас, но, наверное, похоже. Кстати, вместо саке у нас пили только русскую водку. Да, еще отец, когда выпьет, признавался, что влюбился у вас в русскую девушку и чуть было не остался во Владивостоке навсегда…
Не без волнения, честно признаться, отправлялся в городок Сетана. Еще в середине 1980‑х, собирая материалы для своей первой книги «Terra Incognita, или хроника путешествий по Приморью и Дальнему Востоку», встретил в одном из старых номеров газеты «Владивосток» заметку о гибели в Японии русской шхуны «Алеут». Заинтересовавшись этим фактом, стал искать подробности давней трагедии и вскоре нашел их в Российском государственном архиве Военно‑морского флота. В материалах пухлого дела детально описывалось все, что случилось с русской шхуной в японских водах.
Работая над очередной темой, всегда считаю полезным перед изданием книги показать подготовленные материалы коллегам или напечатать фрагменты книги в газете. Вдруг да откликнется тот, кто может дополнить или поправить написанное мной! Мне часто везет, вот и заметка о шхуне «Алеут» тоже не осталась без внимания читателей. Оказалось, что в Японии бережно чтили память о русских моряках. Переводчик из Хабаровска прислал буклет о памятнике, который установили в Сетане в их честь. Интересно было узнать, что японцы запросили через Советское посольство в Токио сведения о крушении шхуны «Алеут» и фамилии погибших моряков, чтобы увековечить их на монументе. Чиновник из Генштаба формально отнесся к этому запросу и написал, что таких сведений не сохранилось. Охранял военную тайну или просто не хотел возиться?
Японская свадьба в буддистском храме в Токио. Фото автора
Я ответил на письмо любезного хабаровчанина и сообщил фамилии тех, кто остался лежать в японской земле. Переводчик в свою очередь передал эти сведения в Сетану. Вскоре у памятника появилась доска с именами погибших моряков, и я даже получил благодарственное письмо от мэра города. Тогда и в мыслях не было, что мне выпадет счастливый случай побывать на братской могиле моих соотечественников в Сетане. Все‑таки насколько непредсказуема жизнь!
…И вот тот же вокзал в Хакодате, поезд. Несмотря на почтенный возраст, моя спутница Сакихара‑сенсей не позволила мне нести ее рюкзак.
– Это в России вы можете носить дамский багаж, а здесь Япония!
Сидя в скоростном поезде и разглядывая пролетавшие мимо окрестности, стал вспоминать историю памятника в Сетане. Буддийский храм Тэймэдзи, около которого похоронили русских моряков, со временем окончательно обветшал, да и холмики, поросшие травой, сравнялись с землей. Настоятель храма Мацудзаки Киемицу забеспокоился о сохранности могил. Ответственный секретарь Общества Япония – СССР в Хакодате высказал предложение перенести останки моряков на иностранное кладбище в своем городе, но тут возразили местные жители, не захотевшие вырывать из истории своего городка эту трагическую страницу. Они решили воздвигнуть около города Сетана в районе горы Самбонсунги памятник морякам с «Алеута». Как позднее писал один из горожан, «погибшие догадываются, что близкие чтят их память, однако нетрудно представить, что их души теряют связь с родственниками, они забываются и уходят в небытие». Деньги собирали по всему Хоккайдо, в 1971 г. состоялся перенос праха русских людей в братскую могилу, а еще через год, в сентябре, на ней установили красивый памятник.
В предисловии к буклету, который издали в честь этого события, мэр г. Сетана Сасаки Есихару написал: «Данный памятник, поставленный в память двенадцати погибших членов экипажа «Алеут», создан на средства, собранные местными жителями, готовыми во имя добрососедства придти на помощь терпящим бедствие на море».
Вот и станция. До чего же напоминает она российскую глубинку! Почти нет пассажиров, провалившийся асфальт, покосившаяся автобусная остановка. Рейсовый автобус пришлось ждать около часа. Четко закрыла на обед и открыла свое заведение киоскерша – хоть проверяй часы. Автобус тоже пришел строго по расписанию. Ехать до Сетаны пришлось почти два часа. Далековато.
С трудом дотащил свой чемодан до гостиницы, которая выглядела великолепно, а номер стоил весьма недорого. Вот что значит находиться вдали от туристических маршрутов! В просторном холле – фотография императора с женой. Неужели он тоже здесь останавливался?
Едва сбросив куртку, кинулся ловить такси. Водитель ничего не знал о памятнике и связался с диспетчером, чтобы узнать дорогу. Минут через двадцать мы оказались около огромной горы Самбонсунги, через которую проложен туннель. Чуть в стороне от него, на возвышенном месте, и установлен строгий и красивый каменный обелиск. На японском и русском языках написано: «Памятник погибшим морякам потерпевшего бедствие русского военного корабля «Алеут». С площадки открывается широкая панорама Японского моря, за которым осталась родина похороненных здесь людей. Изящная, но крепко сделанная привальная стенка охраняет памятник от случайного падения камней. Другая, более мощная привальная стена возведена со стороны моря на случай цунами. Пряный аромат подстриженной травы заглушает запахи моря, до которого подать рукой. Синева безбрежного простора, птичий базар на окрестных скалах, крики чаек – все это было и в те далекие годы, когда русские впервые попали в этот медвежий уголок Японии.
Местные жители выполнили обещание и поставили около памятника камень с именами погибших «алеутцев». К сожалению, не удалось выяснить фамилии трех китайцев – сезонных рабочих, которые находились на борту русского судна в качестве пассажиров.
Я рассказал об истории памятника Сакихара‑сенсей и разлил в пластиковые стаканчики по чуть‑чуть водки. Мир праху вашему, земляки!
Мой учитель совершенно не пьет, но по такому случаю совсем по‑русски одним глотком выпила «столичную».
– Я думаю, – сказала она, – что это их души привели вас сюда!
В Нагасаки. Махнув на прощание рукой изнывающему от зноя Киото, нырнул в уютный и прохладный вагон скоростного поезда. Пожирая мили, синкансен[15] помчался на юг Японии. В голове всплыли строки из песни Владимира Высоцкого:
Он капитан, и родина его – Марсель.
Он обожает споры, шумы, драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.
Говорят, сюжет этой песни привезли русские моряки. В истории осталось немало свидетельств о том, как они любили японских девушек из Нагасаки. Если покопаться в генеалогических корнях нагасакцев, то, вероятно, можно найти немалую примесь русской крови. Мне же предстояло пройти по следам камергера Резанова и разобраться в русской истории Нагасаки.
За окном вагона пролетали ухоженные поля, и мне показалось, что их вид менялся по мере приближения к югу. В Японии не пропадает даром ни один клочок земли, которую можно использовать для земледелия. Исключением не являются даже маленькие островки, где умудряются возделывать каменистые берега. Но это совершенно не значит, что ради урожая в Японии готовы жертвовать лесом, которого здесь предостаточно. За полями никто не смотрит, так как краж урожая не бывает, разве что птицы норовят полакомиться фруктами. От пернатых воришек плодовые деревья защищены густыми сетками.
Поезд поминутно нырял в туннели, которые то и дело прорезали горы. С каждой остановкой вагон все больше пустел: к выходу устремлялись пожилые японцы с внучатами, деловые командировочные или же простые клерки. Они очень напоминали наших пассажиров.
Из путеводителя знал, что население Нагасаки составляет около 450 тыс. человек, а площадь города – 340 кв. километров. Не густо, но Нагасаки считается одним из промышленных центров Японии, где развита морская индустрия. Важной составляющей доходной части городского бюджета является и туризм. Здесь множество достопримечательностей, в том числе связанных с атомной бомбардировкой в 1945 г. Из‑за нее Нагасаки считается символом мира. Все это сказано в путеводителе на русском языке, изданном в Японии. Увы, о русском присутствии в этом городе в нем не оказалось ни строчки.
В городском туристическом центре (City Information Center) на вокзале симпатичные девушки вручили бесплатную карту достопримечательностей и рассказали, как до них добраться. Меня больше всего интересовало Иностранное кладбище около храма Госиндзи. Оказалось, что это довольно близко.
– Вы можете сесть у вокзала на автобус и, проехав через мост, попадете к храму.
На вопрос о Русской деревне в Инасе знатоки Нагасаки удивленно покачали головой.
Что ж, разберемся и без них. От вокзала улица привела меня к бухте, очень похожей на бухту Золотой Рог во Владивостоке. Это сходство еще более усилилось, когда я дошел до вокзала местных морских перевозок, выстроенного в ультрасовременном стиле. Совсем как дома, здесь сновали катера и пароходики. У причалов выстроились вереницы пассажиров, поджидавших посадку. У одного из причалов, отданных под туристические маршруты, стоял под парами белоснежный катер. Едва успел купить билет и добежать до пирса, как матрос отдал швартовы.
Кафедральный собор Воскресения Христова в Токио. Фото автора
Конечно, на берегах бухты ничто не напоминало о прошлом. Не приметил никаких военных сооружений типа батарей, которые, по описанию русских моряков, были сложены из дикого камня и покрыты дерном. Все изменилось коренным образом. На окрестных сопках террасами расположены симпатичные строения, окруженные густой зеленью садов. Хотя здесь не заметно такого разнообразия изощренной архитектуры, какую видишь в Йокогаме или Кобе, застройка Нагасаки радует глаз. Вдоль берегов, где когда‑то, а с точки зрения истории, совсем недавно, стояли русские корабли, сейчас видны мощные причалы с кранами. Нагасаки – крупнейший судостроительный центр Японии. Выделяются причалы компании «Мицубиси», где ведется достройка мощных контейнеровозов, балкеров и танкеров. На одном приметил надпись, что его строят для компании «Сахалин». Связь времен…
Там, где по моим прикидкам находился причал для ремонта русских кораблей, виднелись два мощных японских сторожевика. Несколько огромных судов стояли на рейде. Мы прошли под громадным мостом, соединившим противоположные берега
