…Одним из самых известных японоведов русского зарубежья был Михаил Петрович Григорьев. Он жил в Токио, где с 1921 по 1930 г. преподавал русский язык в академии Генерального штаба, также с 1928 г. был сотрудником правления компании «Кита Карафуто». Он был женат на японке и имел двух дочерей. В Токио Григорьев выступил редактором‑составителем сборника «На Востоке», издание которого осуществил Кружок русских эмигрантов в Японии. Он поместил в этой книге и несколько собственных работ. Помимо Григорьева в сборнике были опубликованы работы Н. Амурского, П. П. Петрова, Г. И. Черткова, В. П. Бубновой, А. А. Вановского и др. Заслугой членов Кружка были и первые переводы на русский язык произведений японских авторов, как поэтов, так и прозаиков (А. Рюноскэ и др.). Не избежала разногласий и эта группа, из‑за чего в кружке наступил раскол, и сборник больше не выходил.
М. П. Григорьев увлекался поэзией и переводил на японский язык стихи русских поэтов, в частности, известностью пользовались его переводы А. Ахматовой. В 1939 г. он уехал в Маньчжурию. О причине отъезда вспоминала художник Варвара Бубнова: «Мы уговаривали его остаться здесь в Токио, доказывая преимущества жизни в культурном центре. Во время одного из таких споров выяснилось, что для Михаила Петровича русская атмосфера была неразрывно связана с русской церковностью, которой ему недоставало в Ниппон». Уже в Дайрене он перевел на русский язык японские сказки и издал их с иллюстрациями В. Бубновой. В Харбине Григорьев стал агентом отдела печати при кабинете резидента Южно‑Маньнчжурской железной дороги и принял активное участие в создании и формировании авторского коллектива журнала «Восточное обозрение».
На следующий год он перевелся в Дайрен, где стал преподавателем японского языка и японоведения. Скоро в печати появились его талантливые переводы, в первую очередь Акутогавы Рюноске и Киккучи Кана. Последний приезжал в Харбин. Работа Григорьева была замечена. Харбинский «Рубеж» писал: «Едва ли можно найти в списке современных японских писателей кого‑нибудь еще, кто умел бы с такой же точностью, как К. Кикучи, попадать в тон современности и, как он, чутко откликаться, словно хороший резонатор, на все ее зовы». Деятельность М. П. Григорьева прервала неожиданная смерть от инфаркта, случившегося 16 июля 1943 г. Остались неоконченными перевод романа Ивата Тоео «Флот» и огромная работа по истории Японии.
Без сомнения, русские эмигранты внесли наибольший вклад в преподавание русского языка. Многие из них работали преподавателями в школах и университетах Японии. Почетное место в этом списке занимают Александр Алексеевич Ванновский и Галина Подставина, а также многие другие. Они оставили после себя множество благодарных учеников.
Большое влияние оказало на японцев русское искусство. Тесно связанным с русскими музыкантами, в частности, оказался японский композитор и дирижер Козака Ямала (Kosaka Yamada). Впервые он побывал в России в 1914 г., заехав в Москву из Германии, где закончил Императорскую академию в Шарлоттенбурге. Впоследствии композитор вспоминал: «Однажды на вечеринке у артистов 1‑й студии Московского Художественного театра кто‑то из гостей‑студентов сел к роялю и заиграл… Я не знал, что он играет – я никогда раньше не слышал этой музыки, – но странное чувство охватило меня… Студент играл как раз то, что звучало во мне… Эти звуки были понятней и ближе, нежели все то, что я слышал до этого вечера. Приступив в 1924 г. к формированию симфонического оркестра для токийской филармонии, я решил пригласить русских музыкантов и с этой целью приехал в Харбин. Но стихийное бедствие 1924 г. нарушило мои планы. В 1925 г. я вторично с этой же целью приехал в Харбин и, при любезном содействии председателя местного союза «Рабис» г. Грицай, пригласил лучших музыкантов Харбина, а также выписал кое‑кого из Киева и Москвы». После этих концертов внимание японских меломанов переметнулось от европейской музыке к русской. Третий раз японский музыкант побывал в Харбине в феврале 1931 г. Он заехал туда по пути во Францию, куда его пригласил директор Русской оперы М. Бенуа.
Большой популярностью пользовался в 1930‑е гг. скрипач Е. Крейн, окончивший Московскую консерваторию. Артист выступал на концертах со своей женой, певицей Китазава Сакай. Ее лучшей ролью была Чио‑Чио‑сан, и арии из оперы «Мадам Баттерфляй» вызывали восторг публики. Крейн имел много учеников среди японцев (Туузи Хисако и др.). «Как педагог, – писал харбинский журнал «Рубеж», – Е. Крейн зарекомендовал себя тоже с лучшей стороны: ученики отмечают ровный, спокойный характер своего преподавателя, его готовность в любой момент, не считаясь с недостатком времени, самому показать ученику всякий не удающийся пассаж, и считают его метод преподавания очень удачно разработанным, благодаря чему ученикам легко воспринимать искусство скрипичной музыки».
Японские артисты охотно участвовали в русских труппах, перенимая опыт знаменитых мастеров. «Говоря об артистической работе в Японии для европейцев, – писала пресса, – следует отметить, что японские предприниматели за последнее время стали явно игнорировать европейских артистов и свободно заменяют их японцами, вполне постигшими мудрость европейской хореографии». Это не касалось русских артистов‑эмигрантов из Китая. Балерина Нина Всеволодовна Панченко‑Кожевникова начала карьеру актрисы в харбинском Железнодорожном собрании. Затем она участвовала в Русском балете Н. М. Сокольского, с которым в 1936 г. гастролировала по Японии. Об этой шанхайской труппе она вспоминала «с любовью, но с грустью замечает, что таких организаций в рассеянии русской эмиграции было очень и очень мало. Жизнью этой организации руководили балетмейстеры Н. М. Сокольский, Н. А. Князев, замечательная преподавательница и прима‑балерина англичанка Одри Кинг и Ф. Ф. Шевлюгин. В ведущих мужских ролях выступали Ф. Шевлюгин, Н. Светланов, а позднее и талантливый японский танцор Комаки Масахиде [основатель классов балета в Японии. Автор четырех книг, где вспоминал об истории сотрудничества с русским балетом]».
Несколько раз в Японии гастролировала балерина Ларисса Николаевна Андерсен. О своих впечатлениях она писала: «Чтобы мы имели возможность увидеть во всей красе цветение вишен, дирекция дала нам несколько свободных дней, в которые мы успели осмотреть и старинный Киото, с его узкими торговыми улицами, пестреющими тканями и очаровательными безделушками, и парком, наполненным яркими пятнами кимоно и цветных фонариков, и Нара – этот прелестный город, наполовину занятый парком, в котором высятся темные потрескавшиеся храмы, и совсем ручные олени бродят среди тысячелетних сосен; и Тикарадзука с его знаменитым театром, поразившим нас художественностью постановок и грандиозной техникой».
Весной 1938 г. Л. Андерсен снова поехала в Японию с гастролями в составе труппы «Харбин шоу». Артисты побывали в семи городах Японии: Токио, Йокогаме, Осаке, Киото, Кобе, Нагое и Хиросиме. Среди множества впечатлений Андерсен вспоминала, как однажды обилие восточной кухни вдруг вызвало у русских артистов желание поесть московской колбасы. Им повезло в Йокогаме, где жило много русских. Там русским харбинцам запомнились блины в ресторане Власова. Артистка увезла с собой фотографию в старинном японском кимоно и любовь к искусству этой страны. «Но все‑таки, – писала Ларисса в «Рубеже», – ни с чем не сравнимое очарование – это ниппонские национальные танцы! Эта неподражаемая мягкая грация, выработанная веками и присущая только этим хрупким существам с кукольными головками, эти примитивные и бесконечно изящные движенья, мельканье зонтиков, вееров, и над всем и повсюду – цветы, целое море цветов и, конечно, традиционная, любимая вишня, это радостная избранница ниппонской весны…»
Известной русской балериной в Японии была Елена Павлова, имевшая собственную студию. Показательные выступления ее учеников всегда собирали много публики. С огромным триумфом прошли по Японии гастроли известного русского певца Ф. Шаляпина. Все концерты проходили с аншлагом, не было ни одной японской газеты, которая не писала бы о нем. Выступив в Токио с пятью концертами, 7 февраля 1936 г. артист поехал в Нагою и Осаку.
Разумеется, в те годы Япония была одним из основных объектов советской разведки. В марте 1932 г. в Японии произошло громкое убийство Ольги Кноррен. В свое время эта русская эмигрантка танцевала в Тегеране, где познакомилась с японским дипломатом и вышла за него замуж. Японец задушил жену не из‑за ревности, а потому что выяснил, что Ольга являлась «советской шпионкой».
…На многие десятилетия русским центром в Нагасаки стал дом Кристины Форд‑Щербининой. Ее отец Ричард Форд (Richard A. Ford), афроамериканец, имевший британское гражданство, приехал в Японию из Вест‑Индии. Поселившись в Нагасаки в доме № 42 В в Оуре около 1870 г., Ричард открыл стивидорскую контору «R.A. Ford & Со.» и занялся снабжением судов. Как часто случалось среди иностранцев, он женился на японской девушке по имени Сава Тива (Sawa Chiwa). В 1879 г. у них родилась дочь Кристина, больше похожая на негритянку, чем на японку.
Ричард Форд построил дом в европейском стиле на участке № 22 в Минамиямате, который в дальнейшем сыграл особую роль для немногочисленной русской общины. Проект дома составил русский инженер. В нем имелось девять комнат и отдельно кухня и ванная. К дому прилегал огромный тенистый сад. Коммерция успешно расширялась, и Форд переехал в Кобе, а оттуда во Владивосток. Вероятно, здесь он решил обосноваться надолго. Кристина поступила во владивостокскую прогимназию, которую успешно закончила. Позже многие удивлялись, насколько хорошо она говорила по‑русски.
Кристина кроме того великолепно знала русскую литературу, очень любила поэзию и была романтично настроена. Неудивительно, что девушка влюбилась в молодого моряка Щербинина, подробности биографии которого пока остаются неизвестными. По воспоминаниям современников, во время Русско‑японской войны Щербинин служил старшим помощником на пароходе «Аргень», на котором и был захвачен в плен. «Тип русского богатыря, который почти мальчиком отправился на Дальний Восток и прекрасно изучил не только его моря, но языки и нравы побережных жителей. Его здоровье и прекрасный характер много помогали ему переносить все невзгоды, которыми так богата жизнь моряка, а его была в особенности». Он занимался китобойным промыслом в Охотском море, каботажными плаваниями, пока не встретил Кристину.
Вскоре состоялась свадьба в Покровской церкви. Незадолго до этого Кристина приняла православие. Спустя некоторое время молодая семья переехала в Нагасаки. Щербинин стал капитаном судна, курсировавшего между Владивостоком и Нагасаки. Кристина родила двоих детей, девочку и мальчика, растить которых помогали ее родители.
Ричард Форд скончался 85‑летним 16 апреля 1903 г. Его похоронили в Нагасаки на международном кладбище Сакамото. Потом Кристина потеряла и мужа, умершего на борту своего судна и похороненного на Морском кладбище во Владивостоке.[7] Кристина очень оплакивала мужа и больше не выходила замуж. Она продолжала жить с матерью в семейном доме, который превратился в настоящий русский дом, хлебосольный и открытый для всех, кто говорил по‑русски. До революции Кристина Ричардовна периодически ездила на могилу мужа, но потом это стало невозможно. Она умерла 23 сентября 1966 г. и завещала отвезти ее прах во Владивосток, чтобы поместить рядом с останками мужа. В свое время, встречая в Японии советских моряков, она всегда рассказывала им, где находится могила Щербинина, и просила положить цветы… В те времена это было невозможно, и друзья похоронили ее на родительском участке. По желанию Кристины надпись на могильной плите была сделана на русском языке. Дочь Кристины выучилась на врача и жила во Франции. У нее родился сын‑блондин, по мнению бабушки, очень похожий на русского деда. Сын, сохранив фамилию Щербинин, уехал в Аргентину, где стал художником. Русский дом Щербининой, общей площадью 500 бу, разрушили лет двадцать тому назад. Власти Нагасаки предлагали наследнице‑японке, ухаживавшей за Кристиной, выкупить его и сделать чем‑то вроде туристической достопримечательности. Сначала она не захотела, а когда спохватилась, было уже поздно… Жаль, этот дом, который находился в двух шагах от бывшего Русского консульства, послужил бы напоминанием о русском присутствии в этом городе. Остается неизвестным и то, где находится архив К. Р. Щербининой.
Другой приметной фигурой в Русской общине в Нагасаки была Кира Яковлевна Кузнецова, имевшая отношение к известной семье русских чаеторговцев в Китае. Она снимала комнату у Щербининой и, имея прекрасное музыкальное образования, давала уроки музыки. Молодая женщина пережила трагедию: в январе 1928 г. умерла ее пятилетняя дочь Кокочка. Сама Кузнецова скончалась 44‑летней 11 сентября 1938 г.
К 1936 г. всех иностранцев, проживавших в Нагасаки, начали беспокоить новости, приходившие с континента. Япония захватила Маньчжурию, несмотря на протесты Лиги Наций, и готовилась развязать войну с Китаем. Спусковым крючком для этой войны стал инцидент у Luguoqiao, моста Марко Поло, в Пекине 7 июля 1937 г. К концу года Пекин, Тяньцзинь, Шанхай и Нанкин уже были оккупированы японцами. Ни Британия, ни США не были вовлечены в боевые действия, но осенью 1937 г. был убит британский посол в Китае: поезд, на котором он ехал, обстреляли с японского самолета. На реке Янцзы был бомбардирован и потоплен американский миноносец «Рапау». Обострилась шпиономания. За нагасакцами, замеченными раньше в сотрудничестве или дружбе с иностранцами, установили слежку. Всех людей, с которыми они встречались и разговаривали, брали на заметку и затем допрашивали о предмете разговора.
8 декабря (по японскому календарю) 1941 г. Япония объявила войну Великобритании, США и Голландии и в тот же день нанесла неожиданный удар американскому флоту в Пёрл‑Харборе. То, что раньше было только угрозой, включилось в войну против стран‑союзников: вооруженные силы Японии начали завоевание Гонконга, Сингапура и других районов Восточной Азии, находившихся под европейским протекторатом.
В Нагасаки, который считался японским военным форпостом, русских почти не осталось. Исключение сделали для тех, кто проживал здесь долгие годы. К ним относились Яшковы, выходцы из Самары. Семен Николаевич Яшков родился 15 февраля 1896 г. С частями Белой армии он попал в Харбин, куда после долгих хлопот вызвал жену, 23‑летнюю Александру Дмитриевну, с годовалым Иваном. Вскоре родилась и дочка Валентина. Как и многие эмигранты, в Японию глава семьи отправился на заработки, и в 1932 г. семья уехала в Симоносеки. В семь лет Иван поступил в японскую школу, которую закончил с отличием. Тем временем в семье появилась еще одна девочка, Люба. Когда ей было три года, семья переселилась из Симоносеки в Нагасаки, где 14 июня 1936 г. родилась дочь Зина. Иван же на следующий год уехал в Харбин, где в дальнейшем женился.
Тем временем в Нагасаки постепенно стали исчезать следы русского присутствия. Участок, на котором размещалось Российское консульство, тоже пошел в дело: там началась стройка. В те времена русские эмигранты не имели никаких документов, что делало их совершенно бесправными. Александра Дмитриевна на всякий случай прятала советский паспорт.
Однажды в 1939 г. в Нагасаки приехал белый генерал, который встречался с русскими по всей Японии. Имеются косвенные сведения, что его заподозрили в сборе сведений в пользу Америки или Советской России, пострадали же те, с кем он успел встретиться. Семена Николаевича арестовали среди первых, но знакомый из местной полиции быстро сообщил об этом семье. В это же время мимо дома, где они жили, японские полицейские повели их знакомого, А. В. Дьякова. Тут же пришли с обыском. У Александры Дмитриевны екнуло сердце: советский паспорт, завернутый в тряпку, хранился между кухонным столом и полкой с игрушками, а среди кукол дочерей лежал фотоаппарат Вани. Это могло послужить основным поводом для обвинения русских эмигрантов в шпионаже. К счастью, обыск не был тщательным, и полиция ничего не обнаружила. Через некоторое время отпустили и мужчин.
В Кобе
В смутное время Гражданской войны в России Николай Петрович Матвеев был вынужден срочно перебраться в Японию: зная о его политических симпатиях, ему угрожали и правые, и левые. Но в Японии он очень скучал по родине, недаром в 1919 г. появилось стихотворение «На чужбине»:
А я один, для всех чужой,
Бреду извилистой тропой,
И, как железная доска,
Неутомимая тоска
Волнует грудь, терзает ум,
И под напором мрачных дум
Я вижу край, где вновь и вновь
Несется стон и льется кровь…
И не несут душе утех
Ни эта песнь, ни этот смех.
По горячим следам зверств банд Тряпицына Матвеев побывал в Николаевске‑на Амуре и постарался описать все, что увидел и услышал там. Возвращаясь домой, он заехал в Хакодате, с которым был связан кровными узами. В Японии Николай Петрович продолжил активно заниматься журналистикой, став представителем журнала «Русский Дальний Восток» в городе Осака, писал статьи для американских изданий, выпускал детские книги. В 1935 г. он участвовал в литературном кружке русских эмигрантов, который выпустил под редакцией М. П. Григорьева сборник «На Востоке». В нем увидела свет работа Матвеева «Старые поэты Японии».
Журналистика и литературная работа не давали больших доходов, зарабатывать на жизнь приходилось другим путем. Каким же? Ответ на этот вопрос содержится в письме Веры Малининой из Кобе: «Я хорошо помню Николая Петровича Матвеева. Он здесь, в Кобе, занимался книжным делом. Он умел доставать русские книги. Насколько я помню, он иногда ездил в Токио, где было много магазинов со старыми книгами, и он их покупал и привозил продавать. Я не помню, как он доставал другие книги, может быть, из Харбина, так как, как Вы знаете, он посылал статьи в журнал «Рубеж». Он часто приходил к нам в дом с книгами, и у нас было куплено много полных собраний сочинений русских писателей».
Н. П. Матвеев беспокоился о судьбе своих детей – их было двенадцать, и многие оставалась во Владивостоке. «Я не знаю положения у вас, – писал Николай Петрович Зотику, своему первенцу,[8] – и поэтому не могу хорошо советовать, а хотелось бы и Жоржику, и Пете дать совет не искать журавлей в небе, а сосредоточить все внимание на чем‑нибудь маленьком, на каком‑либо ремесле, на которое есть спрос, и, забывши все на свете, стараться досконально изучить это ремесло… Пусть будут сапожниками, переплетчиками – лишь бы имели ремесло. Надо бросить мечтать о чем‑то неизвестном. Философией можно заниматься и за переплетом, конечно, осторожно, чтобы не испортить работы или руки…»
Нетрудно догадаться, что под философией Николай Петрович подразумевал занятия политикой, но, переправляя письма в красную Россию, был вынужден прибегать к иносказанию. Об этом говорят и последние строчки письма: «Извини нас, что в свое время не поздравили тебя с ангелом и с праздником. Теперь не такое время, чтобы считаться в мелочах».
Уехав в Японию, Матвеев избежал гонений советской власти, но расплачиваться пришлось сыну. Востоковеду и библиографу Зотику Николаевичу Матвееву вменили в вину проживание его отца за границей. Вывод делался однозначный: шпионаж в пользу Японии. Надо ли сомневаться в приговоре? Лишь спустя полвека внучка Николая Петровича Матвеева узнала о точной дате смерти отца.
Кобе, где жил Н. П. Матвеев, был одним из городов с многочисленной русской общиной. Он писал: «Я, естественно, лучше знаком с жизнью русских во втором районе Кобе, Осака и Киото. Здесь русских граждан около 400 человек. Больше всего было русских, за ними шли татары, евреи и другие. Главнейшие занятия эмигрантов в Японии – торговля из магазинов и вразнос, ремесла, комиссионная деятельность, служба в иностранных и японских предприятиях и, наконец, артистическая деятельность, музыка, пение, танцы, цирковая работа и пр.».
Участок пирса, разрушенного землетрясением в Кобе. Фото автора
Первым общественным формированием стало Общество русских эмигрантов в Японии. Впоследствии здесь существовало девять русских общественных организаций. Наиболее крупными были Эмигрантское объединение (Общество русских эмигрантов), Благотворительное дамское общество, Хоровая студия, приходской совет Успено‑Богородицкой церкви и сестричество. Самым основательным из них было Эмигрантское объединение, насчитывавшее около 30 человек. Общее собрания обычно проводились один раз в год. Объединение оказывало большую помощь бежавшим из Советской России, переправляя их в Маньчжурию. Оно помогало деньгами русским школам, организовывало детские утренники, создавало кружки молодежи, которые, правда, оказались недолговечными. Основной деятельностью Эмигрантского объединения была выдача денежных ссуд своим членам.
Деятельно работало и Дамское благотворительное общество, возникшее в 1932 г. Первыми председателями были К. В. Компанион, А. В. Борисова, затем К. А. Щелкова. Организация существовала на членские взносы и пожертвования. В основном они шли на единовременные пособия инвалидам и их отправку в Харбин. Наиболее молодым объединением русских эмигрантов была хоровая студия, основанная в 1936 г. Инициатором ее создания был приглашенный из Харбина регент Успено‑Богородицкой церкви К. А. Андреев. Ему удалось организовать любительский хор, который впервые, и очень удачно, выступил на вечере памяти А. С. Пушкина. В дальнейшем хор постоянно принимал участие в детских утренниках.
Появились первые мусульманские общественные организации, школы и мечети. «В Токио они существуют уже несколько лет, – писал Матвеев. – Там, преимущественно на средства, собранные среди магометян, бывших российских граждан, построен большой деревянный дом, в котором помещаются мечеть и школа. Но еще более солидное здание мечети и школы при ней создано у нас в Кобе».
Мусульманство было очень редким явлением среди японцев: до 1920 г. едва ли по всей стране набрался бы один десяток мусульман. Сильным толчком в росте мусульманского населения в Японии стала революция в России. В основном первыми эмигрантами стали татары.
Поначалу они занимались торговлей вразнос с лотков, но некоторые смогли быстро расширить свое дело, приобрести недвижимость и открыть магазины. К концу 1937 г. в Японии насчитывалось уже около двух тысяч мусульман. Одной из причин было и то, что Япония расширила свое влияние в странах азиатского региона, где ислам был широко распространен. Торговцы из Японии потянулись в эти страны, но и оттуда пошел обратный поток в Страну восходящего солнца.
В 1935 г. в Мукдене собрался съезд дальневосточных мусульман, на котором был избран духовный глава, муфтий тюрко‑татар М. Шамгуни. Местом своего жительства он избрал Кобе. Шамгуни много разъезжал по Японии, Маньчжурии, Китаю и Корее. Инициатором постройки мечети в Кобе был А. К. Бохия. В состав строительного комитета вошли мулла Шамгуни, П. Мастер, А. С. Дама, А. Сатур‑Ахмед, Г. Агирзиу, Г. Гафар и предприниматель Ферозуддин, выделивший больше всего средств на строительство здания. Мусульмане не только собрали средства, но и приобрели недвижимость, которая давала хороший доход. Н. П. Матвеев подчеркивал, что хотя материальное состояние русских татар было не таким завидным, как выходцев из других стран, но сами они отличались большой активностью. В это время председателем собрания татар‑эмигрантов был Азис‑Али.
В 1930‑е гг. в Японии был очень популярен русский театр. В Кобе несколько лет работала театральная контора Б. Андреева. Она организовывала гастрольные поездки по Японии русских артистов из Китая и Америки. Широкой известностью пользовалась труппа «Metro‑Variety», состоявшая из четырех сестер Данилевских, дуэта Дворжек (арфа и скрипка) и итальянских певцов.
Не отставали от заезжих артистов и местные художественные силы. В 1930 г. отпраздновал первую годовщину своей деятельности Кружок русской эмигрантской молодежи в Кобе. Около двух десятков человек поставили несколько просветительских концертов и спектаклей. Большую помощь в этом им оказало Общество русских эмигрантов в Японии. Кружок имел собственный струнный оркестр. Не редкостью были вечера самообразования, на которых эмигранты занимались литературой и живописью. Денег не хватало, и многие эмигрантские общества обращались за помощью к иностранным благотворительным организациям.
10 февраля 1937 г. русские эмигранты в Кобе торжественно отметили столетие со дня смерти А. С. Пушкина. Для литературно‑вокального вечера был арендован огромный зал Кайим‑канкан, где собрались не только русские, но и почти вся иностранная колония города. Не остались в стороне и японские любители творчества знаменитого поэта. Большой доклад о Пушкине сделал А. Л. Ломаев. Н. П. Матвеев прочитал свое «Слово о Пушкине». После этого звучали стихи Пушкина, пел русский хор и были поставлены две сцены: «Келья в Чудовом монастыре» и «В корчме».
Николай Петрович Матвеев скончался 8 февраля 1941 г. Перед смертью он долго болел и уже не мог зарабатывать на жизнь. На помощь пришли друзья‑японцы, которые не только собрали деньги на лечение, но и взяли на себя содержание семьи Матвеева. «Покойный был редкой души человек, – писал харбинский журнал «Рубеж», – который смело мог служить примером для других. Больше полвека он провел в общественной и литературной работе, сотрудничал почти во всех газетах и журналах Дальнего Востока и за границей. Своей скромностью, трудолюбием, честностью и готовностью оказать каждому помощь и услугу, он привлекал сердца знающих его, что и было оценено его многочисленными друзьями ниппонцами, сделавшими для него то, что мы, русские, не могли сделать, и нельзя не отдать должного уважения и глубокой благодарности таким друзьям».
Японцы соорудили на могиле Матвеева гранитный памятник – православный крест с надписью «Мир праху твоему, дорогой друг!», который освятили через полгода после его смерти, 10 августа 1941 г. Они же перечислили крупную сумму денег на имя вдовы.
Весьма близки японцам были философские идеи толстовства. Первым представителем этой семьи, посетившим Японию, стал второй сын великого писателя Илья Львович (1866–1933). В 1917 г. в Японии побывал третий сын Толстого, Лев Львович (1869–1945). Наконец, добралась до Японии и младшая дочь Александра. Формальным поводом ее приезда в октябре 1929 г. было «чтение лекций о Толстом и изучение преподавательского дела в Японии». Разрешение на временный выезд из России ей удалось получить благодаря приглашению японских газет «Токио Нити‑Нити» и «Осака Майнити». К приезду дочери писателя японцы издали на японском языке ее книгу «Трагедия отца. Смерть и уединение Толстого», увидевшую свет в переводе Осэ Кэйси в Токио в 1929 г. Вместе с Александрой Львовной в качестве секретаря и помощницы в Японию приехала ее компаньонка О. П. Христиано‑вич с дочерью Марией.
Они поселились в местечке Асия возле Кобе, откуда А. Л. Толстая регулярно ездила по стране для чтения лекций и встреч с японской общественностью, на которых рассказывала о своем отце. Кроме лекций Александра Львовна преподавала русский язык. В 1930 г. она издала на японском языке свои воспоминания, которые использовала в своих лекциях «Торусутои но омоидэ: (Воспоминания о Толстом)».
Огромную помощь А. Л. Толстой в Японии оказал Масутаро Кониси (Matsutaro Konishi). Он познакомился с Л. Н. Толстым, находясь с 1887 г. на обучении в Киевской духовной семинарии. По его рекомендации Лев Николаевич перевел в 1895 г. «Дао де Дзин» Лао‑цзы путем сопоставления английского, немецкого и французского переводов этой книги.
Мечеть в Кобе. Фото автора
Н. П. Матвеев также был знаком с Кониси Масутаро, которого называл Даниилом Павловичем. «Недавно, будучи в Токио, я посетил Д. П. Кониси, – писал Матвеев. – Он работает над своим капитальным трудом, книгой о Льве Толстом. Жалуется, что труд разросся: написал уже 2200 страничек, а конца все еще не видно. Конисисан кроме произведений Л. Толстого перевел еще на ниппонский язык книгу дочери великого писателя Александры Львовны и был ее спутником и переводчиком в дни ее пребывания в Ниппоне. В России г. Кониси бывал несколько раз и в недавнее время, причем однажды ему пришлось быть переводчиком в беседе между известным ниппонским промышленником г. Кухара и… Сталиным». В 1948 г. Кониси вспоминал о своем знакомстве с писателем в книге «Говоря с Толстым».
Из Японии А. Л. Толстая не вернулась в Россию, а эмигрировала в США.
…Одним из самых замечательных людей в Кобе, если не во всей Японии, был Федор Дмитриевич Морозов, который наглядно воплотил эмигрантскую мечту о достижении полного благополучия в другой стране. 40‑летний Морозов ушел из родных волжских краев с каппелевцами через Сибирь в Харбин. В Китае он не задержался и уехал в США. В Сиэтле он мыл вагоны, не гнушался и другой, самой простой работы. Смерть зятя, работавшего лифтером, вновь привела к решению изменить жизнь, и он с семьей уехал в Японию.
В сентябре 1925 г. пароход «Shizuoka‑Maru» бросил якорь в порту Кобе. «У меня в кармане была мелочь, – вспоминал Морозов‑старший, – а в бумажнике разный хлам. Перевод на 375 долларов, а надо 3000. Спокойно подхожу на допрос. На один стол кладу подлинник, на другой копию документов. Подбегают с услугами бойки‑японцы. Один немного болтал по‑русски, а я ему – золотой, 5 рублей, на чай. Он начал расхваливать меня – богач, дескать, знатный, все время с американским консулом, значит они друзья. И я немедля на берегу».
