Мэнсоном в правоохранительных органах интересовался каждый. Со времени зверского убийства Шарон Тейт и Лено Ла Бианка в Лос‑Анджелесе прошло десять лет, но он по‑прежнему оставался самым знаменитым и вызывающим ужас осуждения в мире. Дело Мэнсона постоянно разбиралось на занятиях в Квонтико, и, хотя факты казались очевидными, я не вполне понимал, что толкало его на преступления. Казалось сомнительным, пойдет ли Мэнсон на сотрудничество, но человек, настолько завладевший чужой волей, был достойным предметом для изучения. Мы с Бобом Ресслером встретились с Мэнсоном в небольшой комнате за пределами блока камер в Сан‑Квентине. Укрепленные сеткой окна смотрели на три стороны – типичное помещение для встреч заключенных со своими адвокатами. Мое первое впечатление от Мэнсона оказалось прямо противоположным тому, что произвел на меня Эд Кемпер. У него был настороженный, диковатый взгляд, а в движениях сквозила явная нервозность. Мэнсон был намного ниже и субтильнее, чем я себе представлял, – ростом не больше пяти футов и двух или трех дюймов. Как такой слабый на вид человек мог возыметь столь колоссальное влияние на свою печально известную «семью»?
Ответ тут же нашелся сам собой. Мэнсон уселся на спинку стула во главе стола так, чтобы, разговаривая с нами, смотреть сверху вниз. Я вспомнил, что во время скрупулезной подготовки к беседе прочитал, как он водружался на огромный валун посреди песка и, таким образом придав своей наружности внушительность, обращался с проповедью к ученикам. С самого начала Мэнсон ясно дал понять, что, несмотря на отборный состав суда и небывалое освещение процесса в прессе, он не знает, почему оказался в тюрьме. В конце концов, он никого не убивал. Более того, считал себя в обществе козлом отпущения – невинным символом темной стороны Америки. Свастика, которую Мэнсон вырезал у себя на лбу, побледнела, но была еще видна. Он по‑прежнему общался со своими последовательницами в других тюрьмах при посредстве третьей стороны. В одном Мэнсон, по крайней мере, походил на Эда Кемпера и на многих других, с кем нам довелось говорить: у него было ужасное детство и воспитание, если эти слова вообще можно здесь применить.
Чарльз Миллз Мэнсон родился в 1934 году в Цинциннати. Он был незаконнорожденным сыном шестнадцатилетней проститутки Кэтлин Мэддокс. И его имя было результатом гаданий матери, кого из любовников можно считать отцом ребенка. Кэтлин то попадала в тюрьму, то выходила из нее, а сына подбросила к набожной тетке и садисту дяде, который дразнил его «неженкой», в первый школьный день нарядил в девичье платье и издевательски подбивал «вести себя по‑мужски». К десяти годам Чарльз стал уличным мальчишкой и провел несколько сроков в исправительных домах и школах. А в городке для мальчиков отца Флэнагана (приют для мальчиков‑сирот в пригороде г. Омахи, основанный в 1917 г. католическим священником Э. Флэнаганом. – Прим. ред.) продержался четыре дня.
Жизнь подростка была отмечена кражами, подлогами, сводничеством, грабежами и заключениями в заведениях все более строгого режима. ФБР задержало его за перегон краденых автомобилей. Из последнего места заключения Мэнсон освободился условно в 1967 году как раз к «лету любви» и отправился в район Хейт‑Ашбери в Сан‑Франциско, куда на западное побережье слетались «цветочная гвардия», «ночные бабочки», наркоманы и рок‑н‑ролльщики. Он быстро стал вдохновенным «гуру» для хиппующих бездельников от двадцати лет и старше; играл на гитаре и проповедовал разочарованным юнцам туманные истины. И вскоре имел все, что хотел: от секса до наркотиков. Его бродячая «семья» порой насчитывала до пятидесяти девушек и парней. Чарли внушал им свои видения апокалипсиса и расовой войны, которые вознесут «семью», а его утвердят во главе всего. Любимым его текстом был «Хелтер Скелтер» («Крутильная горка») из «Белого альбома» Битлз.
Ночью 9 августа 1969 года четыре члена «семьи» Мэнсона во главе с Чарльзом Уотсоном, Техасцем, ворвались в уединенный дом режиссера Романа Полански и его жены, кинозвезды Шарон Тейт, по Сиело‑драйв на Беверли‑Хиллз. Самого Полански дома не было. А его жену и четырех ее гостей – Абигайл Фолджер, Джея Себринга, Войтека Фриковского и Стивена Парента – жестоко убили. Во время разнузданной оргии на стенах и телах жертв их кровью писали различные лозунги. К тому времени Шарон Тейт была на девятом месяце беременности. Через два дня явно по подстрекательству Мэнсона шесть членов «семьи» убили в районе Силвер‑Лейк в Лос‑Анджелесе предпринимателя Лено Ла Бианка и его жену Розмари. Сам Мэнсон при убийстве не присутствовал, но явился в дом, когда началось расчленение. Арест за проституцию и поджог дорожного оборудования участвовавшей в обоих убийствах Сьюзан Аткинс привел к «семье» и, пожалуй, самому знаменитому. Во время двух раздельных судебных разбирательств Мэнсона и нескольких его последователей приговорили к смертной казни за убийство Тейт, Ла Бианка и нескольких других людей, следы которых вели к «семье», включая околачивающегося среди них каскадера и прихлебателя Дональда Ши, Коротышку, которого расчленили, потому что заподозрили в стукачестве. Но поскольку смертная казнь в государстве была отменена, ее заменили пожизненным заключением. Чарли Мэнсон не был обычным серийным убийцей. В то время так и не пришли к соглашению, убил ли он кого‑нибудь собственными руками. Но не вызывает сомнений черная подоплека всего, что он делал, как не вызывают сомнений ужасные поступки его последователей, которые совершались по его подстрекательству и от его имени. Мне хотелось знать, почему этому человеку пришло в голову стать дьявольским мессией. Пришлось часами выдерживать его трепотню и дешевое философствование, но когда на Мэнсона нажали и заставили прекратить нести чушь, картина начала проясняться.
Чарли не собирался становиться «черным гуру». Его целью были богатство и слава. Он мечтал сделаться ударником и выступать со знаменитой группой вроде «бич‑бойз». Всю жизнь он привык полагаться лишь на собственные мозги и научился оценивать людей, быстро прикидывать, что они могут для него сделать. Мэнсон идеально подошел бы для моего подразделения: определял бы сильные и слабые психологические стороны преступника и вырабатывал стратегию его поимки.
Приехав после условного освобождения в Сан‑Франциско, Чарли столкнулся с толпой сбитых с толку, разочарованных, наивных, идеалистически настроенных юнцов, которые благодаря его жизненному опыту и кажущейся мудрости смотрели на него разинув рты. Многие из них, особенно девчонки, имели проблемы с отцами, а он был достаточно искусен, чтобы все это выведывать. И сам сделался для них чем‑то вроде отца – наполнил их пустые жизни сексом и наркотической эйфорией. Нельзя находиться с Чарли Мэнсоном в одной комнате и не проникнуться очарованием его глаз: глубоких, пронзительных, диковатых и гипнотических. Он прекрасно знал, что они могли творить и какой производить эффект. Чарли рассказывал нам, как в детстве из него выбивали всю душу. По своей хилости он не был способен физически противостоять противнику и компенсировал телесную слабость, закаляя характер. В проповедях Мэнсона был здравый смысл: он говорил, что загрязнение разрушает окружающую среду, что расовые предрассудки отвратительны и убийственны, что любовь права, а ненависть – нет. Но когда заблудшие души оказывались в его сетях, Чарли выстраивал тщательно продуманную систему ложных ценностей, которая позволяла ему управлять умами и телами юнцов. Чтобы окончательно, точно военнопленных, подчинить их себе, он лишал их сна, ограничивал в еде, использовал секс и наркотики. Все было только черным и белым, и один‑единственный Чарли знал конечную истину. Он бренчал на гитаре и снова и снова повторял нехитрое заклинание: он один способен вылечить больное и прогнившее общество.
Принципы завоевания лидерства и управления группой людей, о которых рассказывал Мэнсон, нам неоднократно приходилось наблюдать в трагедиях сходного масштаба. Властью над личностью и пониманием ущербности ближнего пользовались, например, преподобный Джим Джонс, заставивший свою паству в Гайане совершить массовое самоубийство, и Дэвид Кореш в поселении секты Давида в Чейко, штат Техас. Между тремя этими совершенно несхожими людьми существовала поразительная связь. И проникновение в сознание Мэнсона дало нам возможность понять Дэвида Кореша и другие культовые фигуры.
В основе всего, как в случае с Мэнсоном, лежало не мессианское прозрение, а обычное подавление личности, когда бубнежка сумбурной проповеди помогала подчинить умы. Но Мэнсон понял, что контроль следовало осуществлять двадцать четыре часа в сутки, иначе рискуешь потерять паству. Понял это и Дэвид Кореш и загнал своих приверженцев в подобие уединенной сельской крепости, откуда они не могли выбраться на свободу. В противном случае он бы лишился своего влияния. Выслушав Мэнсона, я поверил, что он не планировал бойню и не намеревался убивать Шарон Тейт и ее друзей. Он просто потерял контроль над ситуацией и над своими последователями. Выбор места и жертв произошел явно случайно. Какая‑то девчонка из «семьи» болталась у дома и решила, что в нем полно денег. Техасец Уотсон, симпатичный всеамериканский стипендиат, решил поднять свой авторитет и побороться с Чарли за влияние и власть. Накачавшись, как и остальные, ЛСД и предвкушая завтрашнее положение лидера, он возглавил дело, стал главным убийцей Тейт и побудил остальных на отвратительный поступок.
А когда эти ничтожества вернулись и заявили Чарли, что все, о чем он вещал в своих проповедях, уже началось, он не сумел отступить и сказать, что его приняли слишком серьезно. Тогда бы его власть и влияние рухнули. Он притворился, что сам планировал преступление, и направил их снова в дом Ла Бианка. Мы спросили Мэнсона, почему он сам не участвовал в убийствах. И он с таким видом, словно мы не понимали очевидных вещей, объяснил, что был выпущен условно и не желал рисковать свободой.
Из всего прочитанного до встречи с Чарли Мэнсоном и услышанного в беседе с ним я вывел, что в то время как он заставлял последователей делать то, что угодно ему, те сами вынудили его исполнять свою волю.
Каждые два года Мэнсон подает прошение об условном освобождении, и каждый раз комиссия его отвергает – слишком диким и нашумевшим было его преступление. Я тоже не хотел бы, чтобы он оказался на свободе. Но зная то, что я знаю о нем, рискую предположить, что он не представлял бы для общества такой угрозы, какую представляют другие убийцы. Наверное, он поселился бы в уединенном месте или, используя свою «славу», попытался бы заработать денег. Но на новое убийство вряд ли бы пошел. Гораздо большая угроза таится в тех заблудших и разочаровавшихся, которых Мэнсон притянет к себе и которые объявят его своим вождем и богом. К тому времени, когда мы с Ресслером проинтервьюировали десять или двенадцать осужденных, всем сколько‑нибудь разумным наблюдателям стало очевидно, что мы на что‑то наткнулись. Впервые удалось соотнести происходящее в мозгу преступника с уликами, которые он оставил на месте преступления. В 1979 году мы получили около пятидесяти заявок на психологические портреты, и инструкторы выполняли их без отрыва от основных обязанностей. На следующий год число заявок удвоилось, еще через год их опять стало вдвое больше. Меня практически освободили от преподавания, и я целиком посвятил себя оперативной работе. И хотя, насколько мне позволяло время, выступал в Академии и на курсах подготовки агентов, для меня это стало делом побочным. Я вел практически все случаи убийств и те дела об изнасилованиях, которые не успевал брать Рой Хейзелвуд.
То, что начиналось с несанкционированного занятия, выросло в небольшое учреждение. Я получил только что образованную должность управляющего программы подготовки психологического портрета преступника и начал работать с оперативным составом, определяя первоочередность поступающих из местных полицейских управлений заявок. Однажды мне пришлось на неделю лечь в госпиталь – футбольные и боксерские травмы сделали свое дело: в носу творилось бог знает что и дышать становилось все труднее. Пришлось выпрямлять перегородку. Я лежал в палате после операции и едва мог смотреть. Но тут явился один из агентов и свалил мне на кровать двадцать дел.
С каждым посещением тюрьмы мы узнавали все больше и больше. Но сведения, полученные в результате неофициального исследования, необходимо было должным образом организовать. Шаг вперед в этом направлении удалось сделать с помощью Роя Хейзелвуда, с которым я совместно писал статью об убийствах на сексуальной почве для бюллетеня ФБР. Хейзелвуд сотрудничал с профессором отделения психологической реабилитации школы реабилитации Пенсильванского университета и заместителем директора исследовательского отдела реабилитации Бостонского управления здравоохранения и медицинских учреждений доктором Энн Бургесс. Она была известным автором и ведущим специалистом в стране по изнасилованиям и их психологическим последствиям.
Рой привел ее в Научное бихевиористическое подразделение, познакомил с Бобом и со мной и рассказал, чем мы занимаемся. На нее это произвело впечатление, и Бургесс заявила, что мы можем внести свой вклад в понимание поведения преступника таким же образом, каким ДСС («диагностический и статистический справочник психических заболеваний») помогает систематизировать психические болезни. Мы согласились работать с Энн и добились от финансируемого правительством Национального института правосудия гранта в 400 тысяч долларов. Целью поставили всесторонние интервью с тридцатью пятью – сорока заключенными и анализ полученных данных. Энн разработала вопросник на пятидесяти семи страницах, Боб занимался грантом и осуществлял связь с НИП, а я с помощью агентов на местах наезжал в тюрьмы и встречался с подопечными. Нам предстояло изложить методологию каждого преступления, описать место, где оно было совершено, порядок расследования, задокументировать поведение изучаемого субъекта до и после события. Энн разжевывала данные, а мы выписывали результаты. Предполагалось, что проект потребует от трех до четырех лет.
А между тем научный анализ личности преступника занимал свое законное место.
Глава 7
Сердце тьмы
Логически возникает вопрос, почему осужденные головорезы соглашаются сотрудничать с агентами правоохранительных органов? Начиная проект, мы удивлялись этому сами. Но как бы то ни было, большинство из них шли на беседы с нами и делали это по многим причинам. Некоторые искренне чувствовали себя виноватыми и полагали, что сотрудничество в области психологических исследований в какой‑то мере поможет загладить грех и понять самих себя. К этой категории, видимо, относился Эд Кемпер. Другие, как я уже отмечал, были полицейскими фанатами и им нравилось находиться в обществе копов или агентов ФБР. Некоторые считали, что помощь «властям» может принести пользу, хотя мы никогда ничего не обещали. Были такие, которые чувствовали себя заброшенными и одинокими, и наши визиты разгоняли их скуку. И такие, которые с радостью выплескивали на бумагу свои болезненные фантазии.
Мы выслушивали все, что они желали нам сказать, но особенно нас интересовали ответы на несколько ключевых вопросов, которые мы обозначили в напечатанной в сентябре 1980 года в Бюллетене ФБР статье, где определялись задачи и цели исследования:
1. Что толкает человека на сексуальное преступление и каковы первые тревожащие симптомы этой тяги?
2. Что способствует или препятствует проявлению агрессивности?
3. Какова должна быть реакция или образ действия жертвы, чтобы пресечь насилие?
4. В чем скрытый смысл агрессивности преступника? Прогнозы, контроль, способ лечения.
Для того чтобы наша программа приобрела какую‑либо ценность, мы должны были тщательно отфильтровывать все нам рассказанное. Потому что разумный человек – а многие из наших подопечных были разумными ребятами – всегда ищет к собственной пользе слабые места в системе. По своей природе большинство серийных убийц – прекрасные притворщики. Если для их дела полезно, чтобы они оказались душевнобольными, значит, будут душевнобольными. Важно прослыть раскаивающимися и сокрушающимися – нет проблем: будут раскаивающимися и сокрушающимися. Но какая бы ни была выбрана линия поведения, все согласившиеся беседовать со мной люди походили друг на друга. Им не о чем было думать, и они думали о себе и своем злодеянии и могли рассказывать о преступлении в мельчайших деталях. В нашу задачу входило как можно больше узнать о них заранее, чтобы не сомневаться, что нам говорят правду. У преступников было достаточно времени для того, чтобы продумать альтернативный сценарий, благодаря которому можно выглядеть безвиннее и привлекательнее, нежели засвидетельствовано в отчетах.
Во время первых интервью, выслушав осужденного, мне хотелось повернуться к Бобу Ресслеру или другому коллеге, с которым я в тот раз работал, и воскликнуть:
– Уж не засадили ли его понапрасну? Что ни спроси, у него на все разумный ответ! Того ли парня взяли вообще?
Поэтому по возвращении в Квонтико мы перепроверяли данные и запрашивали в местных полицейских органах дела, чтобы убедиться, что не произошло ужасной судебной ошибки.
Выросший в Чикаго Боб Ресслер в свое время был потрясен и заинтригован убийством шестилетней Сюзанны Дегнан, которую выкрали прямо из Дома. Ее разрезанное на куски тело обнаружили в канализации Эванстона. Позже был задержан молодой человек по имени Уильям Хейренс, который признался в убийстве девочки и еще двух женщин в многоквартирном доме, когда, как заявил преступник, ситуация во время кражи со взломом вышла из‑под его контроля. Расправившись с Франс Браун, он написал на стене ее губной помадой: «Ради Бога, поймайте меня прежде, чем я убью кого‑нибудь еще. Я собой не управляю».
Хейренс винил в убийствах некоего Джорджа Мурмана (не исключено, что придуманная фамилия являлась сокращением слова «человек‑убийца» – murman), который якобы жил у него внутри. Боб признавался, что дело Хейренса, вероятно, послужило для него первым побудительным мотивом для того, чтобы стать сотрудником правоохранительных органов. Когда проект разработки психологического портрета преступника получил финансирование, мы с Бобом отправились интервьюировать Хейренса в Стейтсвиллскую тюрьму, штат Иллинойс. Он находился в ней с момента осуждения в 1946 году и все это время являлся образцовым заключенным: первым в штате закончил колледж и решил продолжать образование.
К тому времени, когда мы с ним встретились, Хейренс отрицал всяческую связь с убийствами и утверждал, что его засудили по ложному обвинению. О чем бы мы его ни спрашивали, у него на все был один ответ: он располагал алиби и к месту преступления не подходил даже близко. Хейренс выглядел настолько убедительным, что я, зная, на какие трагические ошибки способно правосудие, вернувшись в Квонтико, тут же поднял все папки по его делу. Мало того что Хейренс признался в убийствах сам, существовали и другие неоспоримые доказательства, а на месте убийства Дегнан были найдены его отпечатки пальцев. Но он так долго просидел в камере, так долго размышлял о себе и отвечал на свои вопросы, что, если бы его проверили на детекторе лжи, вероятно, с успехом прошел бы испытание. Ричард Спек, отбывавший несколько пожизненных сроков за убийство восьми медсестер‑студенток в городском общежитии в Южном Чикаго, дал нам ясно понять, что не хотел бы, чтобы его объединяли с другими убийцами, которых мы изучали.
– Я не хотел бы оказаться в том списке, – заявил он мне. – Эти серийные убийцы все ненормальные. Я не такой.
Спек не отрицал того, что совершил. Просто хотел, чтобы мы знали, что он не такой, как они. В одном ключевом вопросе Спек все же был прав – он действительно не являлся серийным убийцей, который совершает повторные нападения в зависимости от некоей эмоциональной цикличности, а между взрывами испытывает периоды покоя. Скорее, его следовало охарактеризовать как массового убийцу, который отнимает жизнь больше чем у одного человека за раз. Спек ворвался в дом с целью ограбления – ему требовались деньги, чтобы улизнуть из города. Дверь открыла двадцатитрехлетняя Корасон Амюрао. Угрожая револьвером и ножом, преступник заявил, что только свяжет ее и пять ее соседок по общежитию и заберет деньги. Всех девушек Спек согнал в столовую. В ближайший час со свиданий и из библиотеки вернулись еще три женщины. И тут, видя их в полной своей власти, Спек, видимо, изменил намерение: в приступе безумия насиловал, душил, бил ножом, кромсал на куски. Осталась в живых одна трясущаяся в углу Амюрао – Спек сбился со счета.
После того как преступник покинул дом, Амюрао выскочила на балкон и позвала на помощь. Полиции она рассказала, что у нападавшего на левой руке была татуировка с надписью: «Рожденный устроить ад». Когда через неделю Ричард Франклин Спек обратился в местную больницу после неудавшейся попытки сомоубийства, его опознали по этой татуировке.
Из‑за особой жестокости совершенного преступления Спек подвергался различным обследованиям – от медицинских до психологических. Было объявлено, что он страдает генетическим дисбалансом, имея лишнюю мужскую хромосому (У), которая усиливает агрессивность и антиобщественный характер поведения. Мода на подобные исследования приходила и уходила. Более ста лет назад бихевиористы того времени пытались использовать френологию – учение о форме черепа – для определения характера и умственных способностей индивидуума. Потом считали что определенная картина электроэнцефалографии – четырнадцать плюс шесть зубцов – свидетельствует о нестабильности характера. Судьи еще прислушиваются к рассуждениям о хромосомах, но непреложным является факт, что многие и многие мужчины с генетическими отклонениями по типу ХХУ не проявляют особой агрессивности и не отличаются антиобщественным характером поведения. К тому же дополнительные тщательные исследования показали, что никаких генетических отклонений у Спека не было и даже отсутствовала лишняя хромосома У.
Спек умер в тюрьме уже после нашего визита. А тогда не захотел с нами разговаривать. Это был один из редких случаев, когда директор тюрьмы согласился нас пропустить, но решил, что неразумно заранее извещать заключенного о нашем визите. И приехав, мы с ним полностью согласились. Спек кричал и ругался в дворике для прогулок, куда его увели, чтобы иметь возможность показать нам камеру. Другие заключенные ему вовсю сочувствовали. Директор тюрьмы хотел, чтобы мы посмотрели, какими порнографическими картинками были оклеены стены, а Спек бешено возражал. Заключенные терпеть не могут вторжения на свою территорию, а камера для них – единственное оставшееся подобие частной жизни. Мы шли по трехъярусному блоку камер с выбитыми стеклами и летающими под потолком птицами, и директор советовал держаться ближе к середине прохода, чтобы заключенные не могли достать нас своими нечистотами.
Понимая, что осмотр ни к чему не приведет, я шепнул директору, что мы пройдем по коридору, не останавливаясь у камеры Спека. Позже, когда был разработан вопросник, мы вообще лишились возможности объявляться без предупреждения, а процесс изучения личности преступника стал намного сложнее.
В отличие от Кемпера и Хейренса, Спек не был образцовым заключенным. Однажды он построил и спрятал в ящике стола у дежурного по блоку камер миниатюрный самогонный аппарат. Аппарат давал как раз столько алкоголя, чтобы запах сводил с ума сбившуюся с ног в поисках спиртного охрану. В другой раз он нашел и выходил изувеченную ласточку, которая залетела в разбитое окно. Когда птица обрела способность стоять на лапках, Спек перевязал ей ножки и посадил себе на плечо. Заметивший это охранник напомнил ему, что в камере птиц и животных держать запрещается.
– Запрещается? – с вызовом переспросил Спек и, подойдя к отдушине вентилятора, швырнул ласточку во вращающиеся лопасти.
– Я думал, вы ее любили, – ужаснулся охранник.
– Любил, – отозвался Спек. – Но раз ею не могу владеть я, ею не будет владеть никто.
Боб Ресслер и я встретились со Спеком в комнате для свиданий в присутствии его воспитателя (нечто вроде куратора в школе). Как и Мэнсон, Спек занял стул во главе стола и уселся на перекладину спинки, чтобы возвышаться над собеседниками. Я объяснил заключенному, чего мы от него хотим, но он и не подумал вступить в разговор, только чертыхался и клял «трахнутое ФБР», пожелавшее устроить в его камере шмон.
Сидя в тюремной комнате для свиданий напротив гапов, подобных этому Спеку, я всегда представляю, как они могли выглядеть и что могли говорить в момент совершения преступления. Я готовлюсь к встречам, просматриваю от корки до корки дела, знаю, что каждый из них совершил и на что был способен, поэтому остается только соотнести мои знания с сидящим передо мной человеком. Любой полицейский допрос есть соблазн. Каждая из сторон пытается соблазнить другую сделать то что ей выгодно. И прежде, чем выбрать тот или иной подход, следует всесторонне оценить допрашиваемого. Яростью и моралью ничего не добиться («Ну ты и зверюга! Зачем ты отъел жертве руку?»). Надо решить, какую струну зацепить. С людьми вроде Кемпера можно держаться прямо и деловито, но постоянно давать понять, что факты тебе известны и одурачить тебя не удастся. С типами наподобие Ричарда Спека приходится выбирать более напористую манеру поведения. Мы сидели в комнате для свиданий, и Спек всеми силами старался показать, насколько он нас не замечает. Тогда я повернулся к его воспитателю – открытому, общительному человеку, привыкшему источать враждебность – качества, которые, кстати, требуются при переговорах в случае со взятием заложников. Я заговорил о Спеке так, словно его не было в комнате.
– Знаешь, что натворил этот молодчик? Пришил восемь крошек. А некоторые из них были очень ничего. Лишил нас таких славных задниц. Скажешь, справедливо?
Бобу было явно не по себе. Он не любил опускаться на уровень преступника и терпеть не мог, когда смеялись над мертвыми. Конечно, я был с ним согласен, но в сложившейся ситуации приходилось делать что необходимо.
Воспитатель ответил мне в том же духе, и мы перебрасывались фразами, как два подростка в школьном туалете, если бы речь не шла об убитых, что сразу превращало диалог из желторотого лепета в какой‑то гротеск.
Спек некоторое время слушал, покачал головой и хмыкнул:
– Ну вы даете, хреновы дети, – вовсе свихнулись. Хорошо, что я держался от вас подальше.
Я воспользовался этим прорывом и повернулся к нему:
– Как же ты умудрился трахнуть за раз восемь баб? Что‑нибудь особое съел за завтраком?
Спек вытаращился на нас, как на двух легковерных придурков.
– Я их всех не трахал. Раздули невесть что. Вмазал одной.
– Той, что на диване?
– Ну да.
Все это звучало и грубо, и отвратительно, но кое‑что я начал понимать. Прежде всего, хоть Спек держался враждебно и агрессивно, свое мужское начало он оценивал не высоко. Он знал, что не сумел бы контролировать всех женщин одновременно. Но с одной решил совершить акт во что бы то ни стало. Фотографии с места преступления свидетельствовали, что он выбрал ту, что лежала лицом вниз на диване, – безликое тело, с которым не требовалось вступать в человеческий контакт. Еще мы знали, что он не умеет толково и организованно мыслить, иначе простенькая и, вероятно, успешная кража не переросла бы в массовое побоище. Спек признал, что убил девушек не в порыве сексуального затмения, а из опасения, что они его опознают. По мере того как студентки приходили домой, он загонял их по одной то в спальню, то в уборную и явно не знал, как совладать с ситуацией.
Интересно еще было то, что Спек заявил, будто рана, которая привела его в больницу и в конечном счете под арест, получена им не в результате попытки самоубийства, а в пьяной драке. Независимо от того, что он говорил, Спек хотел нам внушить, что он – «рожденный устроить ад» – мужественный человек, а не какой‑нибудь слюнявый неудачник, которому остается одно – наложить на себя руки. Я слушал Спека и начинал прокручивать в мозгу всю эту информацию: она говорила мне не только о нем, а о подобном типе преступлений вообще. Другими словами, если в будущем пришлось бы столкнуться со схожим сценарием, я мог бы глубже проникнуть в тип вовлеченного в него участника. В этом, конечно, и была суть нашей программы.
Во время обработки данных я стремился избавиться от научного психологического жаргона и терминов, а выкладки сделать как можно яснее и короче, чтобы ими могли пользоваться сотрудники правоохранительных органов. Объявить местному детективу, что следует ловить параноидного шизофреника, быть может, интересно, с интеллектуальной точки зрения, но мало что даст для поимки искомого «неизвестного субъекта». Одним из ключевых различий типов преступников является то, умеет ли он организованно мыслить. Люди вроде Спека давали нам пример для иллюстрации дезорганизованного типа. Спек сообщил, что его жизнь с самого начала сложилась нескладно. Единственный раз мы задели его за живое, когда спросили о семье. К двадцати годам Спек мог похвастаться почти сорока арестами. Он женился на пятнадцатилетней девчонке, с которой зачал ребенка. Через пять лет, обиженный и злой, он оставил ее, но, по его собственным словам, ни разу не хотел убить. Он убил несколько других женщин, включая официантку из третьеразрядного бара, которая отвергла его заигрывания. А за пару месяцев до бойни со студентками‑медсестрами ограбил и изнасиловал шестидесятипятилетнюю старуху. Такого рода преступление предполагало для нас неуверенного в себе, неопытного, неискушенного мальчишку. Спеку же в тот момент было двадцать шесть лет. У меня сложилось впечатление, что по мере взросления он все больше и больше терял в себе уверенность и по поведенческому уровню, даже для преступника, напоминал скорее подростка.
