Через два дня полицейский позвонил и сообщил, что они стали систематически обходить все дома в районе, где проживала убитая. И когда на пороге появился совпадающий с портретом Тетена молодой человек, он произнес заранее отрепетированную фразу. И подозреваемый тут же пробормотал:
– Ладно, ладно, ваша взяла.
И хотя в те дни Тетен казался фокусником, вынимающим из цилиндра зайцев, его портрет преступника и описание ситуации основывались на логике. Со временем мы станем делать эту логику все более строгой и превратим то, с чем Пэт Муллани возился в свободное время, в грозное оружие борьбы с тяжкими преступлениями. Часто бывает, что прогресс в какой‑нибудь области зависит от любопытства и интуиции. В качестве инструктора Научного бихевиористического подразделения я не очень представлял, что делать, и хотел получить информацию из первых рук.
Когда я попал в Квонтико, Муллани почти отошел от дел, а Тетен превратился во всеобщего гуру.
Поэтому заниматься моим «вживлением» в коллектив пришлось двум сотрудникам, которые были мне ближе и по возрасту и по положению – Дику Олту и Бобу Ресслеру. Дик был старше меня лет на шесть, а Боб – на восемь. Оба до ФБР служили в армейской полиции. Курс прикладной криминалистической психологии составлял сорок аудиторных часов за одиннадцать недель учебы. Поэтому наиболее эффективным способом «обкатки» нового сотрудника считались «школы на колесах» – выездные курсы, которые предлагали местным полицейским управлениям и академиям тот же материал, что и в Квонтико, только в гораздо более сжатой форме. Курсы были популярны, и на них существовала целая очередь заявок – особенно от начальников и старших офицеров полиции, которые сами некогда были слушателями Национальной Академии. Выезжая с инструкторами и наблюдая, как они читают двухнедельный курс, новый сотрудник быстро усваивал, что требуется от него самого. И я начал путешествовать с Бобом.
В «школах на колесах» сложился определенный порядок: преподаватель выезжал в воскресенье и с понедельника по пятницу вел занятия в каком‑нибудь местном полицейском управлении или академии, потом ехал в другое место и повторял все заново. Спустя некоторое время появлялось ощущение, что ты Одинокий Рейнджер – скачешь из города в город, помогаешь людям и исчезаешь, когда дело сделано. Мне даже в память о нас захотелось оставлять им серебряную пулю.
С самого начала я чувствовал неловкость из‑за того, что преподавание велось «со слухов». Большинство инструкторов – и прежде всего я сам – не принимали участия в раскрытии дел, о которых рассказывали. Это очень напоминало курс криминологии в колледже, где не нюхавший оперативной работы педагог говорил о том, о чем не имел ни малейшего представления. Все основывалось на «боевых воспоминаниях» офицеров, некогда занимавшихся делами. Но впоследствии эти воспоминания были настолько видоизменены и приукрашены, что уже не имели ровно никакого отношения к реальным событиям. И частенько инструкторам возражали. Ситуация складывалась еще хуже, если инструктор не соглашался со слушателем и продолжал настаивать, хотя перед ним явно сидел человек, видевший все своими глазами. Так недолго было потерять доверие и всей остальной аудитории.
Другой моей проблемой было то, что мне только‑только исполнилось тридцать два года, а выглядел я еще моложе. Но преподавать приходилось опытным полицейским на десять‑пятнадцать лет старше меня. Как сделать так, чтобы они признали мой авторитет? Ведь расследованием убийств я занимался только под крылом закаленных копов в Детройте и Милуоки, а теперь собирался толковать таким же людям об их работе. Нет, свой материал я должен знать назубок, а если о чем‑то не имел представления, то должен был срочно выучить.
Я не повторял глупостей других. Перед началом занятия всегда спрашивал, не занимался ли кто‑нибудь из слушателей делом, которое в этот день собирался привести в качестве примера. Например, если хотел обсуждать Чарльза Мэнсона, интересовался, нет ли в группе полицейских из управления Лос‑Анджелеса. Если такой человек находился, просил его привести все подробности случая. Таким образом я избегал противоречий с реальными участниками событий, но даже если в свои тридцать два года ты выглядишь почти мальчишкой и без году неделя как вышел из простых оперативников, коль скоро преподаешь в Квонтико или от имени Квонтико, слушатели воспринимают тебя как часть Академии ФБР с ее громадным авторитетом и неисчерпаемыми возможностями. И поэтому постоянно подходят в перерывах, а если выехал со «школой на колесах», звонят в гостиницу и просят подсказок в делах.
– Слушайте, Джон, у меня похожий случай на тот, о котором вы рассказывали. Что вы думаете по этому поводу?
Никаких послаблений быть не могло. Чтобы делать то, что я делал, следовало иметь авторитет. И не только Бюро, но и личный. На жизненном пути наступает такой момент – у меня он, во всяком случае, настал, – когда понимаешь, что можешь услышать такое‑то и не больше количество песен, выпить такое‑то количество коктейлей и проболтаться в комнате, уставившись в телевизор, такое‑то количество часов. Это пришло мне в голову в 1978 году в коктейль‑баре гостиницы в Калифорнии. Мы с Бобом Ресслером преподавали в Сакраменто. А когда на следующий день ехали домой, я в разговоре заметил, что большинство типов, о которых мы только что рассказывали, парятся в тюрьме без права общения и останутся там до конца жизни. Хорошо бы с ними поговорить, спросить, почему они так поступили, взглянуть на все с их точки зрения. Хотелось попытаться. Не получится, так не получится.
За мной давно закрепилась репутация «факельщика», и мое предложение лишь подтвердило ее в глазах Боба. Но с моей безумной идеей он согласился. Кредо Боба всегда было: «Лучше просить прощения, чем разрешения». И к нашей затее оно казалось вполне применимым. Мы знали: стоило запросить штаб‑квартиру, и мы безусловно получили бы отказ. Более того, за любым нашим начинанием стали бы пристально наблюдать. В любом бюрократическом аппарате за «факельщиками» принято строго присматривать. Калифорния никогда не страдала от недостатка мрачных и нашумевших преступлений, и для того, чтобы начать, здесь было подходящее место. В резидентуру ФБР в Сан‑Рафаэле, что к северу от Сан‑Франциско, был назначен специальный агент Джон Конвей. В Квонтико он занимался в классе у Боба, имел прекрасные связи с администрацией исправительных учреждений Калифорнии и согласился выступить связующим звеном. Мы знали, что нам необходим человек, которому мы доверяем и который доверял бы нам. Потому что, если бы наш проект рухнул на виду у всех, в обвинениях недостатка бы не было.
Первым мы решили посетить Эда Кемпера, приговоренного к нескольким пожизненным срокам и отбывавшего наказание в Калифорнийском государственном медицинском центре в Вакавилле – на полдороге между Сан‑Франциско и Сакраменто. В Академии мы приводили в пример его дело, хотя самого ни разу не видели. Но вопрос оставался открытым; захочет ли он с нами встретиться и поговорить.
Факты по делу были аккуратно задокументированы. Эдмунд Эмиль Кемпер III родился 18 декабря 1948 года в Бурбэнке, штат Калифорния. С двумя младшими сестрами рос в неблагополучной семье, где мать Кларнелл и отец Эд постоянно дрались и в конце концов расстались. Сам Эдмунд был образчиком мальчика дурного поведения – в числе прочего было отмечено, что он расчленил двух домашних кошек и играл в погребальные обряды со старшей сестрой Сьюзан. Мать отправила его к бывшему мужу, а когда мальчик сбежал домой – к родителям мужа, которые жили на отдаленной ферме у подножия гор Сьерра‑Невада в Калифорнии. Там он, оторванный от семьи и привычной обстановки школы, чувствовал себя одиноко и отчаянно скучал. Августовским днем 1963 года долговязый, неуклюжий четырнадцатилетний подросток застрелил из винтовки 22‑го калибра свою бабушку Мод, а затем принялся наносить ей удары кухонным ножом. Эдмунд сам напросился остаться дома и помогать по хозяйству, а не поехал в поле с дедом, которого он любил больше. Понимая, что старик, когда вернется, «будет недоволен его дурным поведением», он застрелил и его, а тело оставил лежать во дворе. На вопрос полиции, зачем он это сделал, Эдмунд пожал плечами:
– Да просто интересно было застрелить бабку.
Явно немотивированное двойное убийство обеспечило ему диагноз «нервное расстройство пассивноагрессивного типа» и направление в Атаскадерский государственный госпиталь для невменяемых преступников. В 1969 году, учитывая возражения психиатров штата, Эдмунда в возрасте 21 года выпустили из лечебницы и поместили под опеку матери, которая только что оставила третьего мужа и работала секретаршей в недавно открывшемся Калифорнийском университете в Санта‑Крузе. Теперь рост Эдмунда составлял шесть футов девять дюймов, и он весил примерно триста фунтов. Два года он занимался странным делом – колесил на машине по дорогам и подбирал ищущих попутку девушек, которых словно магнитом притягивало в окрестности Санта‑Круза со всей Калифорнии. Эдмунд наверстывал то, что упустил в свою бытность подростком. Для дорожного патруля он не подошел, но получил работу в дорожном управлении штата.
7 мая 1972 года он подобрал двух соседок по общежитию Фресно‑колледжа Мэри‑Энн Песке и Аниту Лучессу, завез в уединенное место, заколол ножом и вернулся с телами в дом матери. Там он сделал несколько снимков «полароидом», расчленил тела, играл отдельными органами. Потом сложил, что осталось, в пластиковые мешки и похоронил в горах. А головы забросил в глубокий овраг у дороги. 14 сентября Кемпер подсадил в машину пятнадцатилетнюю школьницу Айко Ку, задушил, совершил развратное действие с ее трупом и повез домой расчленять. Когда на следующее утро он поехал на очередную консультацию к психиатру, регулярно оценивавшему его душевное состояние, голова Айко Ку лежала в багажнике машины. Осмотр прошел удачно, и психиатр заключил, что Кемпер больше не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих и его юношеское дело можно закрыть. Такой исход восхитил Эдмунда своей символичностью. Он наглядно демонстрировал, насколько Кемпер был выше презираемой им системы. В тот же день он выехал в горы и захоронил останки Ку у Каменистого ручья. В то время, когда орудовал Кемпер, Санта‑Круз мог по праву называться столицей серийных убийств. Признанный параноидным шизофреником симпатичный блондин Герберт Муллин убивал и женщин и мужчин, потому что слышал голоса, которые требовали от него таким образом защитить окружающую среду. По тем же мотивам сжег дом и убил семью в шесть человек живший в уединении за городом механик Джон Линли Фрейзер. Таким образом он хотел предостеречь остальных не разрушать природу. «Либо умрет природа, либо остановится человек» – было написано на бумажке, подсунутой под щетку стеклоочистителя «роллс‑ройса» погибшей семьи. Казалось, что ни день – свершалось новое злодеяние.
9 января 1973 года Кемпер посадил в машину Синди Шелл, студентку из Санта‑Круза, потом, угрожая оружием, заставил лечь в багажник и там застрелил. Как уже вошло у него в привычку, тело отвез домой, уложил в кровать, совершил с трупом половой акт, а затем расчленил в ванной. Упаковав останки, он сбросил их со скалы в океан. А голову на сей раз захоронил во дворе – лицом вверх, как бы глядящей в окно материнской спальни. «Мама любила, когда ею любовались», – позже заметил он. К тому времени весь Санта‑Круз был уже охвачен ужасом. Убийца Девушек вызывал дикий страх. Молодым женщинам не рекомендовали садиться в машины к незнакомцам, особенно за пределами относительно безопасной территории университетского городка. Но мать Кемпера работала в колледже, и он приклеил к ветровому стеклу своей машины университетский пропуск.
Меньше чем через месяц Кемпер подвозил Розалинду Торп и Алису Лью, застрелил обеих, свалил в багажник и, принеся домой, поступил с телами, как обычно. Потом расчлененные трупы сбросил в Эденский каньон у Сан‑Франциско, где их через неделю и нашли. Потребность убивать возрастала так быстро, что это тревожило даже его самого. Сначала он решил перестрелять всех в квартале, но отказался от этой идеи и задумал нечто, с его точки зрения, более интересное. Потом Кемпер признавался, что всегда хотел это совершить. Под Пасху он пробрался в комнату матери, когда та спала. Несколько раз ударил молотком‑гвоздодером, пока не убедился, что женщина мертва. Потом обезглавил труп и совершил с ним половой акт. Повинуясь последнему озарению, Кемпер отсек мертвой матери гортань и выбросил в раковину.
– Она меня так всегда собачила, ругалась и кричала, что я счел это правильным, заявил он позже полиции.
Но когда Кемпер включил кран, засорившаяся труба выбросила гортань наверх.
– Даже мертвая она на меня бросалась, – заметил преступник. – Я так и не сумел ее заткнуть!
Потом Кемпер позвонил подруге матери и пригласил на обед «с сюрпризом». А когда та пришла, набросился, задушил, отсек голову и положил в свою постель. А сам отправился спать в комнату матери.
Утром пасхального воскресенья Кемпер вывел машину и без всякой цели покатил на восток. И все время прислушивался к сообщениям по радио, ожидая, что уже стал национальной знаменитостью.
На окраине Пуэбло, штат Колорадо, разочарованный, что его грандиозный поступок так и остался без внимания, и совершенно не в себе после бессонной ночи, Кемпер остановился у придорожной телефонной будки и позвонил в полицейское управление Санта‑Круза. Он долго доказывал, что говорит, правду и что именно он является Убийцей Девушек. А потом терпеливо ждал, пока за ним пришлют патрульную машину.
Кемпера признали виновным по шести пунктам обвинения в убийстве первой степени. И когда спросили самого, какой он заслуживал кары, преступник не задумываясь ответил:
– Пыток и смерти.
Хотя Джон Конвей обо всем предварительно договорился с тюремной администрацией, я счел за лучшее, даже рискуя натолкнуться на нежелание сотрудничать, встречаться с заключенными без предупреждения. В тюрьме ничего не скрыть, и если пройдет слушок, что какой‑то заключенный состоит в связи с ФБР и беседует с агентами, его могут посчитать стукачом, а то и похуже. Но если агенты нагрянули неожиданно, тюремная братия, скорее всего, решит, что мы копаем какое‑то дело и не имеем ни с кем из них сговора. Я даже удивился, когда узнал, что Эд Кемпер охотно согласился с нами побеседовать. О его преступлениях с ним явно не говорили давно, и его заинтересовало, чем вызван наш визит.
Проникновение в тюрьму строгого режима – даже для агента правоохранительных органов мероприятие волнующее. Первое что предстояло сделать, – сдать револьвер. Администрация не желала, чтобы оружие попадало в охраняемую зону. Затем следовало подписать документ, в котором я снимал ответственность с тюремного начальства на случай, если буду взят в заложники, и подтверждал, что не буду ждать, что за меня предложат выкуп. Ведь кому‑то может показаться, что агент ФБР – заманчивая фигура для торга. Выполнив все необходимые формальности, мы с Бобом Ресслером и Джоном Конвеем оказались в комнате, единственной мебелью в которой были стулья и стол. Вошел Кемпер, и меня поразило, каким он оказался огромным парнем. Я и до этого знал, что он высок и из‑за своего телосложения в школе и на своей улице находился в положении настоящего изгоя, но вблизи этот человек выглядел просто исполином. Каждого из нас он легко бы сломал пополам. У него были длинные темные волосы и густые усы. Майка под распахнутой рабочей рубашкой подчеркивала мощный торс.
Вскоре стало ясно, что парень он сообразительный. Тюремные тесты зарегистрировали его IQ на уровне 145, и временами в течение наших долгих бесед нам с Бобом начинало казаться, что Кемпер умнее нас. У него хватало времени подумать о жизни и своих преступлениях, и как только он понял, что мы досконально изучили его досье и тут же поймем, если он вздумает нас дурачить, сразу раскрылся и говорил о себе часами.
Его поведение не было ни нахальным, ни заносчивым, он не сокрушался о содеянном и не упрекал себя. Скорее, казался сдержанным, говорил вкрадчиво, как бы отстраненно и размышляя. Кемпер начинал рассказывать, и тогда его невозможно было перебить, даже чтобы задать вопрос. Я преподавал прикладную криминалистическую психологию, но далеко не всегда был уверен, что все, что я говорю, и есть истина. И теперь задавался вечным вопросом: рождаются преступником или становятся. И хотя ответить на него, быть может, не удастся никогда, беседы с Кемпером навевали интересные мысли.
Безусловно, родители Кемпера являли собой пример потрясающе неудачного брака. Эд рассказывал, что с малолетства он был так похож на отца, что мать его сразу возненавидела. Потом возникли проблемы необычайного роста. К десяти годам он для своего возраста казался настоящим гигантом, и Кларнелл забеспокоилась, как бы он не начал приставать к сестре Сьюзан. Мальчика заставляли спать в подвальной комнате без окон рядом с котельной. Кларнелл запирала за ним дверь, и они со Сьюзан поднимались в свои спальни на втором этаже. Это вселяло в Эда ужас и настраивало против обеих женщин. Именно в тот момент произошел окончательный разрыв матери с отцом. Из‑за своего роста, Застенчивого характера и отсутствия в семье человека, которому хотелось бы подражать, Эд все время держался отстраненно и чувствовал себя чужаком. В подвале, где, еще не совершив ничего дурного, он поневоле чувствовал себя опасным заключенным и извращенцем, начали зреть его враждебные, агрессивные помыслы. Тогда он убил и расчленил двух домашних кошек – одну перочинным ножом, а другую мачете. Позже мы заключили, что детская жестокость по отношению к мелким животным – одна из составляющих «триады убийцы», которая также включает энурез, или недержание мочи по ночам, и стремление к поджогам.
Печальным и смешным было то, что в Санта‑Крузе мать Эда пользовалась доброй славой и среди студентов, и у администрации. Ее считали отзывчивым, заботливым человеком, всегда обращались в случае проблемы или просто желая выговориться. А дома она относилась к своему робкому, застенчивому сыну, словно тот был настоящий монстр. Постоянно говорила, что Эду не только не жениться на девушке из колледжа, даже не назначить свидания – настолько они лучше его. Изо дня в день переживая от такого отношения, мальчик наконец решил оправдать ожидания матери. Хотя, надо признать, Кларнелл по‑своему заботилась о сыне. Когда тот пожелал служить в калифорнийском дорожном патруле, сумела устроить так, чтобы его юношеское уголовное дело закрыли и «стигма» убийства бабушки и деда не сопровождала его во взрослой жизни.
Желание работать в полиции – очередное интересное откровение – тема, возникающая снова и снова в процессе анализа серийных убийств. Оказалось, что имеется три основных побуждающих к насилию и убийству фактора: стремление управлять, властвовать, помыкать. Поэтому неудивительно, что молодые ребята, считающие себя обиженными жизнью и, подобно Эду Кемперу, страдающие от физической или духовной травмы, мечтают служить офицерами полиции. Полицейский олицетворяет власть и пользуется всеобщим уважением. Он обладает правом ради всеобщего блага наказывать нехороших людей. В ходе исследований мы обнаружили, что, хотя отмечены случаи, когда офицеры полиции сбивались с истинного пути и совершали преступления, серийным убийцам чаще всего не удавалось поступить на службу в полицию и они выбирали сходные профессии: охранников, ночных сторожей. В своих портретах мы начали предполагать, что «неизвестный субъект» водит сходный с полицейским автомобиль, например «форд краун виктория» или «шевроле каприс». Иногда, как в деле об убийстве детей в Атланте, преступник покупал подержанную, списанную и лишенную эмблем полицейскую машину.
Наиболее общей чертой серийных убийц было то, что они становились «фанатами» полицейских. Кемпер рассказывал, что постоянно заходил в облюбованные копами бары и завязывал с ними разговоры. Там он, во‑первых, чувствовал себя одним из них и испытывал что‑то вроде суррогата щекочущего ощущения власти. А во‑вторых, даже в разгар своих злодеяний. Убийца Девушек был в курсе расследования и знал каждый последующий шаг полицейских. Более того, когда в Колорадо он счел свою кровавую миссию законченной и позвонил полицейским в Сайта‑Круз, то долго убеждал их, что это не пьяная шутка, потому что те не могли поверить, что их приятель Эд и преступник – одно и то же лицо. Подобные факты давали нам право предположить, что неизвестный с большой степенью вероятности попытается приобщиться к расследованию.
Несколько лет спустя, анализируя дело Артура Шокросса об убийстве проституток, мой коллега Грег Мак‑Крейри верно угадал, что следует искать человека, который частенько болтается в излюбленных копами местах, водит со многими из них дружбу и энергично выкачивает информацию. Особенно меня заинтересовала методика Кемпера. Если ему удавалось на одной и той же географической территории совершать повторные убийства, значит, он делал все «правильно» и от преступления к преступлению совершенствовал технику. Не забывайте, такие люди считают охоту и убийство главным делом жизни, основной «работой» и постоянно о ней думают. Кемпер ее делал настолько хорошо, что, когда его остановили с двумя трупами в багажнике за разбитый задний габаритный фонарь, полицейский сообщил в рапорте, что нарушитель оказался необыкновенно вежливым и предупредительным человеком. Кемпера не страшила, а скорее возбуждала угроза обнаружения и ареста. Он бесстрастно говорил, что если бы полицейский заглянул в багажник, то я убил бы и его. В другой раз Кемпер удачно миновал охранника колледжа с двумя застреленными девушками в машине. Он укутал их по шеи в одеяла, одну посадил на переднее сиденье, другую на заднее, а охраннику спокойно и даже как‑то смущенно заявил, что везет пьяных подружек к себе домой. Последнее, впрочем, было чистейшей правдой. Еще как‑то он посадил в машину женщину с сыном, намереваясь убить. Но, бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметил, что провожавший их мужчина рассматривает номерной знак, и благоразумно решил довести пассажиров до места.
Поскольку Кемпер был парнем смышленым, прекрасно справлялся в тюрьме с психологическими тестами и познакомился с терминами, он умел проанализировать собственное поведение до мельчайших психиатрических деталей. Все, что касалось преступлений, было частью его вызова обществу, частью игры, – например, то, как он продумывал приглашение жертвы в машину, чтобы не вызвать у нее подозрения. Он рассказал, что, когда подсаживал на дороге симпатичную девушку, обязательно спрашивал, куда она едет, и задумчиво смотрел на часы, будто бы прикидывая, хватит ли у него времени. Жертва видела, что имеет дело с человеком, у которого есть более серьезные дела, чем подвозить пассажиров, расслаблялась и теряла бдительность. Помимо того, что информация Кемпера раскрывала картину modus operandi преступника, она наводила на другие интересные мысли: не всегда обычные высказывания, словесные реплики и язык жестов, то есть все, что дает возможность судить о людях и делать о них моментальные выводы, отражает их истинные намерения. Для Кемпера, например, не было ничего важнее, чем посадить девушку в машину, и он долго и тщательно продумывал, как осуществить свою цель – дольше и тщательнее, чем делала это случайно встреченная жертва. Управлять, властвовать, помыкать. Эти три слова являются паролем серийных убийц, все действия и помыслы которых направлены на то, чтобы наполнить смыслом их во всех других отношениях несостоявшиеся жизни.
Может быть, наиважнейшим фактором формирования серийного насильника или убийцы являются фантазии. Я употребляю это слово в самом широком его смысле. Фантазии Эда Кемпера стали развиваться рано и увязывали воедино секс и смерть. Играя, он заставлял сестру привязывать себя к стулу и воображал, будто находится в газовой камере. В сексуальных фантазиях Кемпера его общение с другими людьми всегда завершалось их смертью и расчленением. Из‑за чувства собственной неполноценности его не привлекали нормальные отношения между мужчиной и женщиной. Эд полагал, что ни одна девушка не позволит ему собой обладать. И вознаграждая себя за это в фантазиях, представлял, что овладевает партнершей целиком – самой ее жизнью.
– Живые – они мне чужие, я им не близок, – признавался Кемпер суду. – А я всеми силами пытался установить с ними тесные взаимоотношения. И когда убивал, знал: они теперь ничьи и только мои.
У убийц на сексуальной почве несколько стадий перехода от фантазий к действительности. Часто этот процесс подогревается порнографией, нездоровыми опытами над животными и жестокостью по отношению к старшим. Последнее можно рассматривать как расплату за недоброе отношение. Из‑за характера и необыкновенного роста сверстники избегали и третировали Кемпера. И он, прежде чем расчленить кошек, выкрал одну из кукол сестры и, репетируя то, что собирался проделать с живым существом, оторвал ей руки и голову.
На другом уровне доминирующие фантазии Кемпера помогали ему сносить гнет грубой и деспотичной матери, и в их свете становятся понятными все его убийства. Только не поймите меня неправильно: я вовсе не оправдываю то, что он совершил. Воспитание и опыт учат меня, что люди должны отвечать за свои поступки. Но, по моему мнению, Эд Кемпер не был рожден серийным убийцей – таким его сформировали обстоятельства. Могли бы возникнуть у него подобные фантазии, если бы обстановка в семье была стабильнее и он чувствовал заботу родителей? Не знаю. Но претворились бы его фантазии в действительность, если бы не ярость против деспотичного женского начала? Не думаю. Потому что формирование Кемпера‑убийцы основывалось на стремлении отплатить той же монетой своей доброй старой маменьке. И когда он совершил этот последний акт, драма оказалась сыгранной. Мы обнаружили, что это еще одна характерная черта, которая от случая к случаю проявлялась снова и снова. Предмет непосредственного раздражения редко фокусировал на себе весь гнев убийцы. Кемпер рассказывал, что много раз проникал на цыпочках в комнату матери и представлял, как пробивает молотком ее череп. Но понадобилось шесть других убийств прежде чем он решился на последнее дело. Подобный эффект замещения в различных вариациях нам приходилось наблюдать не раз. Убийца, например, частенько прихватывал у жертвы «трофей»: кольцо колье или другое украшение. А потом дарил жене или подруге, несмотря на то что именно эта женщина и была источником его раздражения. Обычно объяснял, что купил или нашел подаренную вещь. И видя ее на близкой женщине, заново переживал испытанное в момент убийства возбуждение и переносил на партнершу ощущение власти, представляя, что мог бы сделать с ней то, что совершил с несчастной жертвой.
Впоследствии в компонентах убийства мы смогли вычленить элементы поведения до и после акта насилия. Кемпер увечил каждую жертву, и сначала мы решили, что это проявление сексуального садизма. Но акт надругательства всегда происходил postmortem, то есть после смерти, а не при жизни жертвы, и таким образом не мог служить средством наказания или проявлением желания причинить боль. Поговорив с Эдом, мы поняли, что расчленение носило скорее фетишистский, а не садистский характер и отражало те его фантазии, которые были связаны со стремлением обладать. Столь же важным представлялось его обращение с трупами. Первые жертвы он тщательно хоронил вдали от материнского дома. А последние, включая мать и ее подругу, оставил непогребенными. В сочетании с привычкой ездить по городу с частями тел в багажнике это, видимо, выражало насмешку над обществом, которое отвергло его и насмехалось над ним.
За прошедшие годы мы несколько раз говорили с Кемпером, и беседы с ним всегда оказывались содержательными и в своих деталях ужасно мучительными. Перед нами был человек, который хладнокровно убивал и кромсал юных студенток на самой заре их жизни. Но я бы покривил душой, если бы не признался, что Эд мне нравился. Он вел себя по‑дружески, был открыт, отзывчив и обладал хорошим чувством юмора. И, если так можно выразиться в его обстоятельствах, мне нравилось находиться в его компании. Хотя я бы не хотел, чтобы он вышел на свободу и разгуливал снова по улицам – и в моменты озарения Эд не хотел этого и сам. В таком моем отношении к Кемперу – тогда и теперь – для всех, кто занимается серийными убийцами, заложена важная информация. Многие из убийц вполне обаятельны, откровенны, и словоохотливы. Каким образом этот человек был способен совершить такую ужасную вещь? Тут кроется какая‑то ошибка, либо имеются смягчающие обстоятельства. Вот что вы склонны сказать себе самому, поговорив с такими людьми. Трудно осознать глубину содеянных ими преступлений, и поэтому так часто они вводят в заблуждение психиатров и судей. Но об этом мы поговорим позднее.
А пока вспомним: если хочешь понять художника, смотри на его картину. Именно это я всегда повторяю ученикам. Разве можно осознать или оценить Пикассо, не изучая его полотен? Успешные серийные убийцы планируют свои преступления так же тщательно, как живописец продумывает каждую деталь картины. И от случая к случаю совершенствуют «искусство». Часть моего восприятия людей, подобных Эду Кемперу, основывается на личном общении. Остальное складывается в результате изучения их «работы».
Теперь всякий раз, когда мы с Бобом Ресслером отправлялись со «школой на колесах», мы старались выкроить время для посещения какой‑нибудь тюрьмы. Где бы я ни находился, я всегда прикидывал, какое место заключения расположено поблизости и кто из представляющих для нас интерес преступников там обитает.
Со временем мы усовершенствовали методику работы. Обычно в «школе на колесах» мы были загружены четыре с половиной дня в неделю. Какие‑то беседы я старался проводить по вечерам и в выходные. Хотя по вечерам организовать встречу с заключенным непросто, потому что после ужина их пересчитывают и перекрывают доступ в камеры. Но постепенно осваиваешься и учишься приспосабливаться к тюремному режиму. Я обнаружил, что значок ФБР открывает доступ во многие места заключения, и стал наезжать туда без всякого предварительного предупреждения, что зачастую срабатывало еще лучше. И чем больше встречался с заключенными, тем увереннее чувствовал себя в материале, который преподавал опытным, закаленным копам. И наконец понял, что стою на реальной почве, а не просто пересказываю чьи‑то боевые истории. Не всякая беседа позволяла глубоко заглянуть в преступление и понять психический мир совершившего его человека. Таких бесед было совсем не много. Даже умные люди, вроде Кемпера, зачастую принимались слово в слово повторять свои показания в суде или в очередной раз делать выгодные им заявления. Все приходилось тщательно анализировать и скрупулезно перепроверять. Но встречи с заключенными позволяли войти в образ мыслей преступника и попытаться отождествить с ним себя. В первые недели и месяцы нашей неофициальной исследовательской работы нам удалось встретиться с полудюжиной убийц и покушавшихся на убийство, в том числе с Джорджем Уолласом, Артуром Бреммером (Балтиморская тюрьма), Сарой Джейн Мур и Линетт Фромм по прозвищу Писклявая, которые покушались на жизнь президента Форда (Олдерсон, Западная Виргиния), и с «гуру» Линетт Фромм – Чарльзом Мэнсоном в Сан‑Квентине.
