К реактивизму примыкает технический и кибернетический редукционизм, в частности так называемая (в узком смысле) эвристика. Последняя имеет «своим предметом эвристическую деятельность человека или технического устройств. В предметную область изучения допускается не сам человек-субъект, по только лишь тот остаток-абстракт от него, который можно в принципе приравнять вещи. Поскольку же в качестве вещи избирается именно информационное устройство, постольку и человек берется как своего рода информационное устройство, т. е. машина для хранения, переработки и получения информации. С другой стороны, и среди машин тут встречаются не только «вычислитель», но и «решатель проблем», «логик-теоретик» и т. п. С таких позиций и выдвигается притязание дать общую теорию творчества как такового, т. е. «компьютерную» информационно-машинную теорию, вполне сознательно ограниченную горизонтом объектно-вещного бытия.
Оговорки сводятся к почтительному исключению из сферы притязаний «случаев», подобных бетховенскому и эйнштейновскому, и к применению осторожного эвфемизма «имитация» даже по отношению к «более обычному» человеческому творчеству при его машинном моделировании. Те успехи, которыми гордятся поборники этого направления:
переход от устройств со сплошным переборам всех возможных вариантов к направленно-селективным и к ситуативному программированию, а также переход от конечных и вероятностных автоматов к так называемым «гироматам» (термин взят ими у Станислава Лема), — как нельзя лучше указывают на уровень этой формы объектно-вещного редукционизма.
Особенность последней состоит в том, что предметом для упрощения и выхолащивания становится в первую очередь именно задача или проблема, — та, которая питает собою творческий процесс-отношение и в решении которой заключается собственно творчество. Какие же редукции здесь наиболее характерны и важны?
Во-первых, вместо диалектически-живой, вечно становящейся по гераклитовски текучей проблемности бытия, техноредукционисты берут жестко-неподвижную, омертвленную форму этой проблемности. Для них задача всегда есть нечто выключенное из процесса саморазвития, некая окончательно ставшая структура, но только с изъяном, с каким-то явным или скрытым пороком, либо с несоответствием внутри себя, из-за чего и приходится решать... Задача существует для них всегда как уже поставленная, в готовом виде, уже заданная и воздействующая на субъекта как требование к нему извне.
Она есть скорее задача-задание. Будучи своего рода фактором, приложенным к индивиду извне она вполне укладывается в реактивистскую схематику и выступает как стимул — такой стимул, который требует в качестве реакции — решения! Такое представление о задачах и о решении («problem solving») давно было канонизировано прагматизмом, в частности инструментализмом, а впоследствии, как заразительная и прилипчивая вульгарность, широко распространилась на рассудочно-позитивистской и сциентистской почве...
Надо сказать, что в некоторых технически-прикладных дисциплинах узкое и крайне бедное, но зато легко формализуемое представление о том, что такое задача, уместно и оправдано. Но в дерзких экстраполнциях с притязанием на «теорию творчества» — вряд ли. Благодаря исследованиям советских психологов, особенно среди последователей С. Л. Рубинштейна, утвердилось понимание задачи как динамичного процесса.
Задача живая, принятая субъектом содержательно—это задача, рожденная им заново для себя в качестве своей собственной — рожденная всецело извнутри. Только при таком тяготении к самой задаче, без примеси посторонних и инородных факторов, к числу которых относится всякое стимулирование извне — положительное, посредством награды любого сорта, или отрицательное, посредством лишения награды и наказания, — субъект может принять ее адекватно, не подменяя ее какой-то иной. Если же задача навязывается субъекту по логике реактивизма — через стимулирование его извне, т. е навязывание ее в виде задания-требования и подкрепляющий нажим либо грубого насилия, либо подкупа, «заинтересовывающего» субъекта в чем-то отличном от самой задачи. Тогда от нее и остается одно только готовое задание, мертвая форма, изъятая из живого процесса.
Техно-редукционизм имеет дело лишь с трупом задачи.
Во-вторых, техно-редукционисты берут задачу как изолированное по своей сути, так сказать, атомарное.
В-третьих, для техно-редукционистов всякая задача сама по себе не может содержать никаких ценностных характеристик — она аксиологически пуста, ибо всякий раз определяется только в горизонте объектно-вещного бытия, ценностно безразличного и «нейтрального». В противоположность этому психологи, развивающие динамически-процессуальное понимание, находят, что «реальные предметы, или предметы называемые, входящие в условия задачи, обладают такой важной характеристикой, как ценность... Такие реальные функциональные образования, как смысл... и ценность объектов для человека... непосредственно участвуют в процессах управления деятельностью по решению задачи. Именно этот факт и создает прежде всего качественное своеобразие мыслительной деятельности по сравнению с процессом переработки информации. Всякая диалектически-живая, динамичная и содержательная задача непременно включает в себя пронизывающие ее объективные ценностные измерения, и входя в смысл ее, мы тем самым входим и погружаемся в многомерный мир аксиологическнх качеств бытия.
В-четвертых, на место многоуровневых, богатых взаимозависимым содержанием задач, переходящих одна в другую и ведущих в глубину бытия по всем его измерениям как в беспредельную неисчерпаемою проблемность, техно-редукционисты ставят заранее ограниченный «тип» задачи. От всякой бездны проблемности они отгораживаются успокоительным «дном» — парадигмальными рамками.
В противовес этому диалектическое понимание сущности задачи ориентировано на взаимопроникновение в ней не только известного и неизвестного, а также доступного инедоступного на данном уровне культуры, т. е. загадочного и таинственного, бросающего вызов всем нашим способностям, всем нашим сущностным силам.
Задача открывает нам неисчерпаемость бытия в каждой его «точке» и именно тем самым и возжигает в нас истинно творческую, устремленную в беспредельность жизнь. Это-то и стало вдохновляющим пафосом всех подлинно ищущих умов и подвижников культурного созидания. «Я хочу, — говорит проникновенный Януш Корчак, — чтоб поняли и полюбили чудесное, полное жизни и ошеломляющих неожиданностей, творческое "не знаю"...». А Альберт Эйнштейн настаивает: «Самое прекрасное и глубокое их всех испытываемых нами чувств — это чувство таинственности». Ведь «наше незнание гораздо поразительнее наших знаний». «Если ученый теряет чувство таинственности, то он хотя еще и может быть хорошим инженером, но перестает быть собственно ученым» (Пастер Луи). Философия же должна отнести эти слова не только к ученому, а и к человеческой сущности вообще, к неотъемлемому от нее искусству озадачиваться.
В-пятых, общая стратегия обращения техно-редукционистов с задачами заключается в том, чтобы удерживать их на охранительной дистанции от духовного, внутреннего мира решающего их субъекта. Субъект всячески старается не подпустить к себе и не впустить в себя проблемность. Он видит свое дело в депроблематизации проблемности, т. е. в том, чтобы со своей внепроблемной позиции повести наступление на «ненормальную» ситуацию — на тревожащие трудности, препятствия и загадки, дабы оттенить их и победить оружием «нормального», рассудочно-упорядоченного, объектно-вещного бытия и знания. Проблемность там со стороны субъекта всегда окрашена в негативный цвет: она есть нечто разрушающее порядок, нечто чужое и чуждое, даже враждебное субъекту. Поэтому и процесс решения задач принимается не как торжество проблемности, а как способ положить ей конец и похоронить ее хотя бы в частном регионе. Это — позиция войны против проблем, противоборства, антагонирования.
В-шестых. Оно превращает объективное противоречие предмета с его равно объективными тезисом и антитезисом — в антагонизированное противоречие между субъектом и объектом. В противовес этому диалектика творчества видит в противоречии имманентном задаче, даже если оно реально несет на себе наслоенную на него превратную форму антагонизации, — глубочайшее положительное начало, живущее в непрестанном разрешении и воспроизведении и устремляющее ко всем новым и новым синтезам, к созидательству. Именно созидание и есть смысл всякой борьбы.
Наконец, в-седьмых, все техно-редукционистское отношение к задачам в его последнем подытожении есть позиция хитрости. Это означает фундаментальное смещение всех векторов деятельности с ценностей на средства, на всяческое вооружение и оснащение, а следовательно, с сущностного самоизменения посредством изменения объектов — на изменение объектов-средств ради объектов-средств, где даже самые цели низводятся до функций от мира средств. Напротив, бескорыстное и полное приятие задач как радостных трудностей есть элементарное начало той мудрости, которая создает и утверждает атмосферу чистой бесхитростности.
