Философский смысл творчества. Творчество как отношение

5.1. Философский смысл творчества

    

 Пока не пройден многоступенча­тый путь, ведущий к искомым по­ложительным характеристикам творчества, пытаться говорить о нем многое надлежащим об­разом еще рано. Поставить вопрос гипотетически: не поможет ли подход к творчеству как не только процессу, но вместе с тем именно отношению гармонического типа понять в нем кое-что лучше, нежели при органически-системном подходе?

Философия есть онтология творчества

Что надо сделать в первую очередь для самой по себе по­становки сформулированного вопроса, так это построже от­делить и отмежевать имеющийся здесь в виду философский смысл творчества как отношения.

или творческого отношения — от ряда других значений, выражаемых чрезвычайно часто буквально теми же самыми словами, но принадлежащих совсем иным областям и служа­щих существенно иным задачам. Так, в спе­циально-научной социальной психологии, равно как и в более прикладных популярно-пропагандистских текстах под «твор­ческим отношением» подразумевают обычно нечто вроде «пси­хологической установки». Нечто феноменалистически-функциональное — в отличие от объективных и сущностных содержаний деятельности или труда.

«Такая установка — про­дукт определенной системы воспитания, ее можно вырабо­тать по отношению к любому виду труда, как творческому, так и механическому. Но не всякий труд является творчес­ким объективно, по своему характеру». Или вот еще другое, не менее авторитетное свидетельство: «Мы в социалистичес­ком обществе ратуем за творческое отношение к труду, и мы уже многого добились в этом направлении...». Однако весьма нередко «рабочий при этом выполняет механически однооб­разные, монотонные операции...» «Одного сознательного и творческого отношения к труду мало. Нужно еще, чтобы и по содержанию своему труд стал творческим...

Из обоих приведенных здесь отрывков (и из многих других, им аналогичных высказываний, которые тоже можно было бы процитировать) отчетливо видно, что фигурирующее в них и вообще часто употребляемое ныне выражение «творческое отношение» вовсе не обозначает собою ничего глубинного и даже вполне определенно противопоставляется заведомо бо­лее глубоким и объективным содержаниям.

Это творческое затрагивает всего лишь поверхностно слой или функциональной «сознательности», т. е. переменчивый и подсобный по своей роли слой идеологических явлений, но отнюдь не затрагивает дей­ствительности такого порядка. Однако речь должна идти собственно о философском, следова­тельно о глубинно-объективном, или объективно-сущностном смысле и содержании творчества.   Нам не может пригодиться широко употребительное представление о «творческом отно­шении» как «психологичес­ком установке».

  а) Ведь нам требуется иметь дело не с тем, как некий эфемерный акт потока сознания предпочтет «посмот­реть» на действительный процесс.

б) и не с тем, какие для себя он составит мнения, настроения и эмоциональные оценки, оставаясь сам всецело вне этого процесса и без сопричастности его объективной сути,  короче говоря — как он может «отнестись» к процессу извне, из своей собственной феноменалистически-психологической «субъективности». Требуется совсем иное — внутри объективного процесса, самого по себе взятого, в его независимости от каких бы то ни было субъек­тивистских взглядов на него, разыскать и ухватить действи­тельное творчество как действительное отношение. Речь идет о том, чтобы сам сугубо объективный процесс раскрыть и понять как такой, который не просто вступает в некое отношение или испытывает его на себе или оказывается его носителем, но который сам именно и есть не что иное, как отношение — объективное отношение гармонического, или полифонического, характера.

Особенно же важно иметь в виду этот объективный характер творчества как отношения, когда это самое отношение предстанет как междусубъектное, или как несущее в себе междусубъектную диалектику. Тогда принципиально сущест­венно сохранить то, что обращение к междусубъектной диалектике не явится ни в малейшей мере возвратом назад к той поверхностной, феноменалистически-психологической субъективности, лишь вне и независимо от которой существует действительное содержание творчества.

Обращение к междусубъектности призвано быть конкретизацией и дальнейшим углублением в сущность вполне объективных гармонических связей. Такая направленность философского поиска получает свое выражение также и в терминологии. Во избежание печальных недоразумений, в дальнейшем следует поэтому ни в коем случае не терять из виду проводимое здесь различение между субъективным и субъектным.      

Первое из них — субъективное — не может не быть всегда внутренней противоположностью всему объ­ективному во всех измерениях и сферах культуры: в позна­нии и в практике, в нравственности, в художественности, в культуре общения.

Субъективное постоянно устремлено к объективному, вновь и вновь вбирает его в себя, из него почерпывает свое содержание, его воспроизводит внутри себя или отражает, ему следует, им озабочено, за обладание им борется...

Но оно всегда накладывает на него свои собствен­ные ограничения и огрубления, упрощает и локализует, пре­ломляет сквозь свои конечные засоряет его, загораживает и даже подменяет, одним словом, неибежно портит его.

В общей стратегии восхожде­ния человека по пути культуро-исторического совершенство­вания субъективное обнимает собою то, с чем человек при­зван вести борьбу за превозможение его внутри себя, за его постепенное изживание и преодоление. Чем

Напротив, субъектное само по себе всецело принадле­жит объективному непосредственно. Оно представляет со­бой внутреннюю собственную ступень на многомерной лест­нице все более и более сложных, развитых и совершенных форм бытия. Поэтому в противовес субъективному человек, чем более субъектен, тем выше продвинут на этой лестни­це, на этом беспредельном пути становления. Полнота субъектности обретается лишь по мере превозможения субъек­тивности.

Отсюда ясно, что дело идет не просто о ка­ких-то пренебрежимых нюансах, интересных лишь для педан­тичных специалистов и ничего не говорящих ни душе, ни сердцу... Не случайно здесь избран термин «междусубъект­ное отношение», а вовсе не термин «межсубъективное», или, в более распространенном варианте, «интерсубъективное». Последний термин достаточно широко употребляется, осо­бенно в социальной психологии, где его значение близко меж­личностным связям или взаимодействиям, а в некоторых со­циально-психологических концепциях — «общению».

В самом деле, что обычно видят в интерсубъективности и в процессе общения социальные психологи и те представители философского знания которые специализируются на примыкающей к со­циальной психологии социально-исторической тематике? Они видят там взаимодействие, взаимовлияние индивидуальных сознаний и воль, эмоциональных состояний и психологичес­ких установок и вообще всего, что может еще быть добавле­но в перечень, где нашлось место для «настроений, мыслей, взглядов... манер, привычек, стиля поведения...». Это-то и называется у них — причем в пределах их специфических задач, видимо, вполне оправданно и законно, — общением, или межличностными связями. Наиболее категорично такое понимание выражено в следующей дефиниции: «Общение есть непосредственно наблюдаемая и переживаемая реаль­ность и конкретизация общественных отношений, их персо­нификация, личностная форма». Если даже мы выйдем за границы непосредственной наблюдаемости, как делают не­которые, и примем в расчет также и все косвенно наблюдае­мое, все, что только может «всплыть» на эмпирическую поверхность или так или иначе присутствовать в феноменалистическом потоке сознания и воли каждого индивида, — даже и тогда принципиальных изменений не наступит. Ведь ясно же, что соприкосновение и взаимовлияние между сло­ями сознания и воли - далеко не то же самое, что встреча я взаимопереплетение тотальных исторических судеб субъ­ектов, т. е. встреча и установление сущностной со-причастности между самими объективными действительностями субъ­ектов. Между тем, именно такое действительное взаимное общение судеб может быть тем самым искомым отношением, которое предстоит усмотреть нам в самой сущности твор­ческого процесса.

Теперь возвратимся к различению субъективного и субъ­ектного, чтобы еще больше усилить это различение. Вся та сфера субъективного и, соответственно, межсубъективного, которой так или иначе занимаются социальные психологи, в силу самого того способа, каким эта сфера выделяется и от­граничивается от более объективных содержаний, не облада­ет внутренней, или имманентной неисчерпаемой глубиной. Скрытые потенции у субъективности, конечно, есть, но они лежат за пределами субъективности как таковой — под нею или по другую сторону ее. Они ей не принадлежат, — скорее, верно то, что она им принадлежит. Напротив, субъектное бытие человека таит внутри себя многомерное и притом непре­станно изменяющееся и могущее неограниченно возрастать богатство виртуальных содержаний, или скрытых потенций. Оно, будучи взято не изолированно, а как между субъектное бытие, имеет в себе внутреннюю глубину, и эта объективно сущая глубина его по сути своей неисчерпаема.

Итак, стремясь осмыслить действительный процесс твор­чества как объективное гармоническое отношение, мы должны впредь четко отделять сущностный междусубъектный харак­тер этого отношения от всякой внешней, социально-психоло­гической, феноменалистической и т.п. субъективности. В известном смысле, очищенном от всяких ассоциаций и созву­чий с онтологизмом, можно и нужно сказать, что это и есть не что иное, как ориентация на раскрытие онтологичес­кого содержания творчества, или что это есть попытка подго­товить и построить онтологию творчества. Такой подход как раз и отвечает продуманным урокам из классических тра­диций собственно философского рассмотрения творчества.

5.2. От условий, сопровождающих факторов, результатов — к пониманию самого творчества как процесса и отношения

 

Начнем с предварительного, пока гипотетическому схва­тыванию и формулированию идей что такое творчество? 

Как, в какой атмосфере и какими средствами, на каком уровне рассмотрения и при каком подходе со стороны субъек­та возможно познание собственно творчества? Как «уловить» сам процесс и само отношение, которое и есть не что иное, как творчество, — в отличие от всего того, что может его со­бою сопровождать, предварять, обусловливать или в чем оно может выразиться, отобразиться, кристаллизоваться?.. Как суметь встретиться лицом к лицу с ним самим, а не с его проекциями-тенями, не с его следами и последствиями, не с его различными «отблесками и отзвуками»? Как удержаться на строгой постановке этого вопроса, не подменяя его компро­миссными или половинчатыми вариантами? Пусть же для на­чала нам поможет критически рассмотренный опыт различных иных подходов к пониманию или к истолкованию творчества.

 Спектр нефилософских по­пыток объяснить творчество: сциентистски ориентирован­ные варианты.

В течение очень долгого вре­мени мыслители не очень-то осмеливались подступиться к творчеству. Новейшее же время, принесшее с собою вооружение наукой и техникой, почти развеяло такую застенчивость и робость пе­ред тайнами креативного процесса. С научно-техническим ин­струментарием в руках, человек почувствовал себя в силах поко­рить себе любые вершины. Всякий человек ныне считает себя вправе иметь свое собственное суждение о том, что такое творчество.

Стремление объяснить творчество в пределах науки или с точки зрения одной лишь науки - измерить высокое и сложное более низким и простым. Творчество - присуще всей целостности культуры, включающей и нравственность, и художественность, и культуру общения, заведомо есть нечто более высокое и сложное, нежели сфера научности.

Научное объясне­ние пытается быть причинно-следственным. «При причинно-следствен­ном рассмотрении творчества объясняемое и объясняющее относятся к разным качественным или структурным уровням действительности, причем объясняющее всегда относится к более низкому уровню». Тем не менее, в огромном и все расширяющемся литературном море публикаций о творчест­ве гораздо труднее разыскать такую отрасль научного зна­ния, с точки зрения которой не предпринималась бы попытка объяснить этот феномен и даже дать «теорию творчества как такового». Лозунг научности окрыляет, сулит быстрый и яр­кий успех, но он нередко продолжает звучать и после перехо­да границы с паранаучностью...

Эти нефилософские стремления для самой философии от­части оказываются как бы историческим наказанием за ее собственные прежние грехи — в особенности за ту непомерную «гордыню Разума», которую долго взращивал классический немецкий идеализм. Плоды, приносимые такими стремления­ми, как правило, существенно расходятся с первоначальными притязаниями. В самых удачных случаях учреждаются иные, относительно новые предметные области. Однако само твор­чество — как процесс и отношение — бывает ли оно «улов­лено» без философии?

А. В противовес узкому профессионализму предпринима­ются попытки лучше разобраться в творчестве

1) посредством широких синкретических и сводных описаний и классифика­ций,

2) посредством многоаспектных и междисциплинарных об­зоров знаний о нем, сопоставлений и т. п. Нечто в этом роде носит иногда название эврологии³.

Б. Другая крайность — сугубо специальные исследования, проводимые по образцу тех, которые характерны для приклад­ных технических наук, и предполагающие, будто творчество есть естественный, эмпирический объект-вещь, доступный измерительным процедурам, приборам и т. п.

Таковы стадиальные описания (например, в стиле Г. Уоллеса и др.),

автор­ская и изобретательская биографистика,

лонгитюдные наблю­дения, (длительное наблюдение за объектами)

возрастная динамика,

характерология «творческих черт и признаков»,

моделирование по «признакам»,

статистика от­крытий, анкетирование, тестирование (по Дж. П. Гилфорду, по Э. П.  

 Торрансу) и

шкалирование (по Термену, по Ф. Баррону и Велшу), и т. п.

Реактивизм в его максимально чистом виде и в смешанных вариантах

Особую, тоже натуралистскую линию, но с большей степенью концептуализации своего пред­метного материала образует реактивизм. Здесь отношение к творчеству как к всего лишь объекту-вещи своего рода обо­сновывается включением его в систему детерминистских свя­зей типа стимул —> реакция, или S —> R.

Пафос реактивизма состоит в том, чтобы утвердить взгляд на творчество и оцен­ку его как отнюдь не настолько таинственного, чтобы его нельзя было полностью и без всякого «мистического остатка» вписать внутрь эмпирически-натуралистского мира вещей и вещных законов.

Для этого достаточно предста­вить творчество как вписанное внутрь детерминистских свя­зей, которые - при любой степени их опосредствованности «через внутреннее» — строго привязывают этот «непослуш­ный» феномен к первичным факторам внешней среды, к ее властным стимулам (S).

Само собой разумеется разоблачить таинствен­ность творчества всякий раз возносила над собой знамя мод­ной естественной научности, нисколько не нуждающейся ни в какой иной духовной культуре, ни в какой иной (помимо сциентизма) философии. Однако на деле эта неумеренно пре­возносимая и противопоставляемая всей иной культуре науч­ность оказывается всего лишь редукционистской научнос­тью, и задача ее — так или иначе провести редуцирование творчества к нетворчеству, к натуралистски-детерминист­ским факторам-стимулам.

Типично реактивистской является всякая

«рефлексология творчества»,

как и вообще всякий биофизиологический редукционизм, например, «биология открытия».

Сюда же при­надлежит весь бихевиоризм, включая и первоначальный, и необихевиоризм, а также в особенности так называемый «оперантный бихевиоризм» Б. Ф. Скиннера. Сциентистекая, функционалистская и в особенности неаксиологическая, или антиаксиологическая (т. е. отрицающая ценности и их объективную действительность даже внутри человеческой культуры) культурология, поскольку она аппелирует к факто­рам объектно-вещной среды, а не к «внутренней активности»

Смыкается с реактивизмом также и объ­ективистски-натуралистская социология (Дж. Ланберг и т. п.), поскольку в лице некоторых из своих представителей она пытается изобразить жизнь творческих людей как совокуп­ностьфункциональных реакций, вызываемых извне принуди­тельным влиянием социальных объектно-вещных факторов, действующих более или менее опосредствованно (и это име­нуется социологией творческих личностей).

Аналогичные мотивы присутствуют также в технократическом детерминиз­ме, в фаталистическом экономическом материализме (часто с использованием марксистской терминологии), в институци­ональном функционализме и т. п.

Одним из самых последовательных выразителей «чистого» реактивизма и объектно-вещного редукционизма следует при­знать «оперантного бихевиориста» Б. Ф. Скиннера.

Его фигу­ра заслуживает быть избранной для более специального рас­смотрения, потому, он идеоло­г и проповедник социал-инженеристского мировоззрения.

Скиннер-ученый известен как автор так называемого «линей­но-программированного обучения», изобретатель «обучающей машины» и «инкубатора для младенцев». Начинал же он с работы над крысами, что оказалось чрезвычайно существен­ным для всей стратегии его научных разысканий и их направ­ленности. Скиннер-идеолог известен как возвеститель соци­альной утопии «Второй Уолден», противопоставленной знаменитому «Уолдену» Генри Торо, а также как автор кни­ги, самое заглавие которой звучит предельно вызывающе и притом в намеренном созвучии с ницшевской книгой «По ту сторону добра и зла»", а именно: «По ту сторону свободы и достоинства».

Бэррес Фредерик Скиннер в 1904 г. На востоке Пенсильвании. Культивировались, сдержанность, аккуратность и умение вести себя правильно.

 Вентилируемая детская кроватка из гигроскопического материала, музыкальный ночной горшок.

Предшественники Ф. Бэкон, Павлов, Дарвин, Уотсон – основатель бихевиоризма. Я изучал природу, а не что о ней было написано». Я задавал больше вопросов своему организму, а не тем кто изучал его.

Суть бихевиоризма.

Психология – ветвь естествознания.

Предсказание поведения.

Не признает разделения на человека и животных.

Ошибочно признавать присутствие внутренних причин поведения.

Такого понятия как сознание не существует.

 Скиннер Личность набор поведенческих шаблонов. Фрейд отбросил науку на 50 лет.

Надуманные объяснения: свобода, достоинство, автономный человек, творчество –

Иллюзии понимания. Неприменимы в функциональном анализе.

Свобода – в состоянии гипнотического транса (по Эриксону.) Ощущение свободы – не является свободой.

Достоинство надуманное объяснение. Кашель, чихание не украшают, хотя полезны.

Творчество - пример метафизического ярлыка. Ск. высмеивает творцов, утверждающих, творчество спонтанно и истоки за пределами жизненного опыта. Поэт сочиняет, точно такжк как курица откладывает яйца: всем после этого становиться легче. (Батлер).

Респондентное поведении.

Оперантное поведение.

Что нужно для правильного обучения по Скиннеру – конфетка.

Вопреки справедливому и до сих пор, как правило, оп­равданному обыкновению разделять и даже противопостав­лять специально-научные достижения, могущие быть отно­сительно независимыми и нейтральными, с одной стороны, и идеологические установки того же субъекта, — с другой, — Скиннер-ученый и Скиннер-идеолог неразделимы. Он доста­точно последователен! Ведь обычно указанное разделение опирается именно на известное несоответствие между частно-научными обретениями и обще-мировоззренческой на­правленностью, на фактическую неподчиненность первых последней. До поры до времени и в каких-то исторически определенных границах такая неподчиненность (и даже не-подчинимость!) сохранялась и сохраняется... Но Скиннер принадлежит к числу тех, кто ныне перешел эту границу. И вот перед нами такие сугубо специальные и технически-при­кладные результаты, на которых лежит неизгладимая печать их служебной принадлежности, их функциональной подчи­ненности. Они открыты, изобретены и сделаны именно как средства, как орудия, все устройство которых нацелено на расчеловечивание человека, в особен­ности — в процессе «научного», социал-инженеристского «воспитания». Капитализм, как и любое иное общество, для Скиннера есть нечто «слишком человеческое». Поэтому он критикует этот строй за недостаточную дегуманизацию и противопоставляет всему нынешнему состоянию людей на Земле — перспективу «научно» организованного и абсо­лютно управляемого общества без таких «пережитков», как свобода и достоинство.

Не следовало бы представлять себе скиннеровский реактивизм слишком упрощенно и карикатурно. Это только поме­шало бы извлечь из критики его концепции надлежащие уро­ки. Конечно, общий пафос его—социал-инженеристский, манипуляризаторский: человек должен быть низведен до по­ложения, отвечающего его «сущности», — до роли вещей, или малой машины внутри большой социальной машины. «Дайте мне инструкцию по обращению, и я дам вам человека!» — таков его циничный лозунг. Однако Скиннер вовсе не изобра­жает человека-машину как непосредственно детерминиро­ванного сиюминутными воздействиями среды.

Напротив, он различает в человеке два уровня детерминации: внешний и внутренний. Последний связан с «устройством» человека. Суть же истолкования этих уровней в одном:

в том, что внешняя детерминация действует через посредство внутренней, в той или иной степени преломляясь и сложно опосредствуясь ею... формула «внешнее через внутреннее». Здесь вполне после­довательно поставлена на службу редукции человека к вещи. И мы воочию убеждаемся, что признание относительной само­стоятельности всей душевной и духовной жизни субъекта или ее отдельных сфер не только не противоречит вещному редукционизму, но даже и усовершенствует и укрепляет его, ставя на службу внешнему управляющему воздействию до­статочно богатую систему внутренних опосредствующих ме­ханизмов. Скиннер считает, что нынешние люди имеют чрез­мерно сложную систему внутреннего опосредствования, что порождает хаос: терзания совести и «творческие» иллюзии, — а поэтому предлагает упростить и укоротить детермини­рующие нити — для нашего же блага и счастья!

Как же сделать всех людей гарантированно счастливыми. Для этого надо освободить людей — заодно с эмоциями нена­висти, зависти, гнева — также и от совести с ее вечными проблемами, выбором среди альтернатив и духовными терза­ниями. Став хорошо налаженной и хорошо управляемой извне машиной, человек станет просто-напросто не способен испы­тывать что-либо, кроме всяческих приятностей, удовольствий и ясных симпатий. Так Скиннер последовательно продолжает и логически завершает линию, идущую от сочинения Ж. О. Ламетри «Человек — машина» — к Роберту Оуэну с его кон­цепцией «образования характера» под воздействием внешних объектно-вещных обстоятельств, измененных так, чтобы они перевоспитали людей ¹⁷. Поэтому, повторяет Скиннер Робер­та Оуэна, обращаться надо не к субъектам, а к обстоятельст­вам — и именно их сделать «человечными». Надо не ставить человека перед всей сложностью проблем и не надеяться, что он примет их внутрь своей совести и сам совершит выбор пути, а сделать так, чтобы проблемы и необходимость делать выбор вовсе не возникали перед человеком. Классическая формулировка этой оуэнистской программы такова :...орга­низовать всю сумму "обстоятельств" с таким расчетом, что­бы исчезла сама проблема, чтобы никому и никогда уже не приходилось выбирать между требованиями "совести" и до­водами "рассудка", чтобы обстоятельства сами диктовали (а «ум») осознавал) действия и поступки, согласующиеся с интересами всех других людей, а в конечном счете—с соци­альной Машиной в целом.

Задачу вceй своей деятельности — теоретической и прак­тически-прикладной — Б. Ф. Скиннер видит в том, чтобы дать такую научно-точную «технологию поведения. Она бы обеспечила надежное исполнение каждым индиви­дом требований социальной регуляции: она бы диктовала, при­чем диктовала бы, адресуясь непосредственно к поступкам каждого, всю последовательность и весь порядок поведения, а сознание, как функционально-служебный орган, задним чис­лом одобряло бы этот диктат и максимально способствовало бы его исполнению.

Сознание (или, если угодно, «ум») здесь есть всего лишь подсобный механизм самоподстройки и «смаз­ки» в общей машине социал-инженеристского управления. Совесть с ее атрибутами — свободой и достоинством — не по­лучает никакого поприща и никакого места в столь прозаиче­ски посюстороннем порядке. «Технология поведения» не толь­ко игнорирует и минует их, будучи замкнута непосредственно на поступки. — она их исключает! Ни у кого нет ни малейшей возможности вести себя ненадлежащим образом — благодаря строго рассчитанной организации всей суммы социальных об­стоятельств. Никаких борений души, мучений совести и твор­ческих исканий духа — эти ненаучные и нетехнологичные, «метафизические химеры» подлежат полному искоренению...

 Предлагая свою практическую программу, имеющую в виду воспитание стерильно «правильных» и счастливых обитате­лей социал-инженерпстского «рая на Земле», Б. Ф, Скиннер вполне осознает, что надо беспощадно вытравить в нынеш­них людях. Прежде всего это — неумирающая способность к принципиально надэмпирической ориентации жизни — ори­ентации на духовно-культурные ценности. С ними Б. Ф. Скиннер предпочитает расправиться посредством их редукции и низведения до полезных «подкрепляющих эффектов». Эти же последние не заключают в себе ровным счетом ничего таин­ственного. Так бывшие ценности оказываются в ведении сциентпстского рассудка: «Поскольку поведенческая наука зани­мается действенными подкреплениями, она и есть наука о ценностях». Но больше всего скиннеровскому технологическому «раю» мешает то, что люди не утрати­ли и не забыли своих глубинных, пока еще не актуализуемых потенций — своего виртуального бытия, таящего в себе неисчерпаемые возможности, раскрываемые исторически по мере выработки в каждом «внутреннего человека». Несмотря на то, что люди редко осознают это в отчетливой форме и вопре­ки множеству различных сбивающих с толку концептуальных традиций, их духовной совести бывает дано спасительным об­разом вникать в это виртуальное бытие. Вот это-то и вызывает наибольшую силу отрицания у «технолога поведения». Отве­чая на обвинение в том, что он разрушает человека, Б. Ф. Скин­нер вносит поправку: он хочет разрушить только «внутрен­него человека. Он понимает, что индивид, лишенный внутреннего человека» внутри себя, не только сводим к вещи, а даже и согласится сам со сведением его к вещи. Только инди­вид за вычетом «внутреннего человека» поддается социаль­ной технологизации и инженеризации. а равно и водворению в машинеристский порядок. Ибо только такой эмпирически по­черпаемый остаток от неисчерпаемого действительного субъ­екта вписывается в главную формулу реактивизма: «стимул —> реакция», как бы эта формула ни истолковывалась, как бы ни модифицировалась или дополнялась.

Додуманный до конца скиннеровский реактивизм учит нас максимально последовательному нереактивизму. Однако нельзя не принимать во внимание и того обстоятельства, что наряду с реактивизмом цельным и бескомпромиссным суще­ствуют еще весьма и весьма широко распространенные реактивистские идеи или веяния, как бы дополняющие собою дру­гие концепции и вошедшие в смешение с ними. Это - как бы реактивизм в рассеянии... Кто только не отдавал дани этим заразительным веяниям, обнаруживая тем самым отсутствие внутреннего методологически-мировоззренческого иммуните­та против них!

Особенно распространены попытки сохранить и усовер­шенствовать главную реактивистскую формулу, дополняя ее какими-нибудь опосредствующими, «вставными» звеньями. Так, например, Эрнст Кассирер, создатель концепции человека как «символического животного», заявляет: «Между рецепторной и рефлекторной системами, которые обе имеются также и у других видов животных, у человека есть еще и третье промежуточное звено, которое может быть представлена как система символов». Отсюда получаем:

S —> символическая система —> R.

Другие авторы предпринимали попытки вставить в эту фор­мулу в качестве среднего звена и язык, и психику, и культу­ру, предметную деятельность. В пси­хологии сложилась альтернатива: либо сохранить в качестве основной двучленную схему: воздействие объекта — измене­ние текущих состояний субъекта, либо исходить из трехчленной схе­мы, включающей среднее звено («средний термин») - дея­тельность субъекта и соответственно ее условия, цели и сред­ства, звено, которое опосредствует связи между ними». Kaк видим, для А. Н. Леонтьева выбирать можно только внутри реактивистской схематики — между формулой грубой и фор­мулой усовершенствованной:

И это утверждается им несмотря на то, что ему же при­надлежат многообразные исследования, содержательная на­правленность которых вовсе не реактивистская и по сути своей помогающая критике вещного редукционизма, как весьма опас­ного для человеческой личности. Столь парадоксальное со­вмещение, казалось бы, несовместимых идей, надо полагать. объясняется тем, что сама категория деятельности получила какое-то своеобразное истолкование. В дальнейшем будет по­казано, что это и есть ее истолкование в качестве объектив­но-вещной активности