Лекции.Орг


Поиск:




Варрон и римский энциклопедизм




И вот в смутное время последних десятилетий Римской республики в Риме появился человек, который всем последующим поколениям римлян представлялся воплощением величайшей учености, ставши, таким образом, римским идеалом ученого. Этим человеком был Марк Теренций Варрон (116—27 гг. до н. э.). Варрон был родом из сабинского города Реата (теперь — Риети, к северо-востоку от Рима). Уже в раннем возрасте у него проявился интерес к наукам (прежде всего к истории и литературе); в результате он отправился учиться к первому римскому грамматику Луцию Элию Стилону, который был учителем также и Цицерона, а затем поехал в Афины, где прошел курс обучения под руководством платоника Антиоха Аскалонского, впоследствии руководителя Академии. Это было время так называемой Новой Академии, основной особенностью которой был эклектизм, выражавшийся в стремлении объединить платонизм с другими философскими учениями того времени. Правда, Антиох отказался от скептицизма, к которому тяготел Карнеад и другие академики предшествующей эпохи, но в то же время он весьма симпатизировал учению стоиков. Антиох считал, что платонизм и стоицизм (а также учение Аристотеля) отличаются друг от друга только на словах, в основном же они учат одному и тому же.

Мы не знаем, что именно вынес Варрон из школы Антиоха; во всяком случае, он вернулся в Рим человеком, достигшим, по понятиям того времени, высших степеней образованности. Однако заниматься наукой он начал далеко не сразу. Наука с точки зрения римской иерархии ценностей была делом вполне второстепенным: на первом Месте для римлянина стояли государственные обязанности, военное дело, а в часы досуга по преимуществу сельское хозяйство. Административная карьера Варрона была достаточно успешной: будучи сравнительно молодым человеком, он стал трибуном, а затем в соответствии с установленным в Риме порядком прохождения служебной карьеры занимал должности эдила и претора. Менее удачной была военная деятельность Варрона: хотя в 67 г. до н. э. он отличился в войне с пиратами, зато в период борьбы Цезаря и Помпея он крайне неудачно командовал войсками Помпея в Испании. После битвы при Фарсале (48 г. до н. э.), закончившейся окончательным поражением Помпея, Варрон вернулся в Рим и был не только амнистирован Цезарем, но получил от него задание по организации большой публичной библиотеки. По-видимому, именно к этому времени относятся интенсивные изыскания Варрона в области истории, главным образом истории Рима; он пишет большую работу (Antiquitatum rerum divinarum et humanarum libri XLI) «Древности божественные и человеческие», вторая часть которой посвящается Цезарю. Этим, однако, жизненные треволнения Варрона не заканчиваются: его личным врагом становится Марк Антоний, и после образования второго триумвирата Варрон попадает в проскрипционные списки и лишь чудом спасает свою жизнь. Окончательная победа Октавиана Августа дает возможность Варрону, к этому времени уже достигшему восьмидесятилетнего возраста, спокойно прожить свои последние годы. Представляется удивительным, откуда у человека стакой бурной биографией могли взяться время и досуг для научной и литературной деятельности. Между тем Варрон был исключительно плодовитым автором, написавшим множество сочинений, число, объем и разнообразие которых вызывали изумление потомков. Как сказал о нем позднее Блаженный Августин, «он читал так много, что удивительно, когда оставалось ему время для писания, а написал он так много, что вряд ли найдется человек, который смог бы все это прочесть»[336]. Каталог сочинений Варрона содержит свыше 70 наименований общим объемом около 600 книг. Эти сочинения делятся па несколько основных групп:

1. «Менипповы сатиры» в 150 книгах, написанные в духе кинического философа и писателя III в. до н. э. Мениппа. По форме это — гротескно-сатирические сцены или новеллы, в которых прозаические пассажи чередовались со стихотворными. До нас дошли лишь отдельные фрагменты этих сатир, цитируемые позднейшими авторами. Интерес к этому жанру литературы резко возрос после опубликования известных работ Μ. Μ. Бахтина[337].

2. «Портреты» (Imagines) — 15 книг, содержавших биографии 700 знаменитых греков и римлян. К каждой биографии было приложено изображение данного деятеля, сопровождавшееся его стихотворным восхвалением.

3. «Древности» (41 книга), о которых уже шла речь выше и которые послужили одним из важнейших источников для позднейших римских историков, а также для Плутарха. Вот что писал Цицерон об этом сочинении, обращаясь непосредственно к Варрону: «…в нашем [собственном] городе мы были заблудившимися странниками наподобие чужеземцев; твои книги словно привели нас домой, чтобы мы смогли наконец узнать, кто мы и где мы находимся. Ты уведомил нас о древности нашей родины, указал даты, рассказал о правилах священнослужения, о жрецах, об обычаях мирного и военного времени, о расположении областей и отдельных мест, открыл нам имена, роды, свойства и причины всех божественных и человеческих дел…»[338]

4. Энциклопедия в девяти книгах (Disciplinarun libri. IX). Эти книги были посвящены соответственно грамматике, диалектике, риторике, геометрии, арифметике, астрономии, музыке, медицине и архитектуре. В отличие от Катона Старшего, писавшего свои наставления к сыну на основе собственного практического опыта и опыта своих соотечественников, Варрон использовал для своей энциклопедии множество греческих сочинений, в большинстве случаев, по-видимому, научно-популярных компиляций. Остается неясным вопрос, был ли он знаком с сочинениями Посидония; в принципе это нельзя считать исключенным, так как Посидоний был на девятнадцать лет старше Варрона, а последний писал свою энциклопедию уже и сравнительно преклонном возрасте. Энциклопедия Варрона послужила образцом и источником для многих последующих сочинений аналогичного жанра — с той лишь разницей, что позднейшие авторы (например, Марциан Капелла) отбрасывали медицину и архитектуру, сохраняя семь перечисленных выше наук, из которых в дальнейшем образовались два цикла — тривиум и квадривиум, легшие в основу средневекового образования.

Мы не будем задерживать внимание читателя на прочих сочинениях Варрона, относившихся к жанрам литературно-критической, грамматической, философско-этической и даже географической литературы, — тем более что и от них до нас дошли лишь самые скудные фрагменты. Имеет, однако, смысл остановиться на единственном сочинении великого римского энциклопедиста, текст которого дошел до нас полностью. Это — трактат о сельском хозяйстве (Rerum rnsticarum libri tres)[339], который нам интересен не столько сам по себе, сколько в сравнении с соответствующим сочинением Катона Старшего, о котором шла речь выше.

В отличие от Катона Варрон не был специалистом в области сельского хозяйства, и сам, по-видимому, никогда не занимался земледелием. Трактат на эту тему был написан им (как сообщает сам автор во вступлении к первой книге) на восьмидесятом году его жизни, когда он наконец обрел покой и отдых в принадлежавшем ему имении. Как было принято в то время, автор трактата адресуется к определенному лицу — в данном случае к жене Варрона Фундании. Три книги трактата посвящены, соответственно, полевому хозяйству, скотоводству и приусадебному хозяйству (к которому, в частности, относились птицеводство и пчеловодство). Все книги написаны в диалогической форме, причем живые сценки, в которых принимают участие по нескольку собеседников, чередуются с обстоятельным изложением отдельных вопросов. Характерно, что в начале первой книги Варрон перечисляет около пятидесяти имен авторов, писавших о сельском хозяйстве; в основном это греки (среди них называются Демокрит, Аристотель и Феофраст), однако особо отмечается сочинение карфагенянина Малона, переведенное на латинский язык по специальному распоряжению римского сената. Римских авторов в этом списке нет совсем, однако в ходе дальнейшего изложения, помимо Катона Старшего, неоднократно упоминается (чаще всего в критическом плане) Сазерна. Об этом человеке мы ровно ничего не знаем, но, судя по всему, это был опытный земледелец-практик, книга которого. пользовалась популярностью в I в. до н. э. Что же касается Варрона, то он был в этой области не столько специалистом, сколько начитанным дилетантом, восполнявшим недостаточность собственного опыта ссылками на авторитеты и на мнения «сведущих людей». То обстоятельство, что. из многочисленных его сочинений до нас дошел только трактат по сельскому хозяйству, следует объяснить не только исторической случайностью, но также тем успехом, который литература этого рода имела в Древнем Риме.

Позднее о сельском хозяйстве писали Гигин, Цельс, Колумелла и Плиний Старший[340]. Наиболее компетентным из всей этой литературы было, по-видимому, сочинение Колумеллы, состоявшее из двенадцати книг, к которым был приложен небольшой трактат «О деревьях» (De arboribus). К литературе этого же рода следует отнести и поэму Вергилия «Георгики» (заметим, что десятая книга Колумеллы была также написана гекзаметрами).

Вернемся, однако, к литературе энциклопедического жанра. Следующим после Варрона выдающимся энциклопедистом был Авл Корнелий Цельс, живший в середине I в. н. э. (точные даты его рождения и смерти, а также подробности его биографии нам неизвестны). Цельс написал большую энциклопедию («Artes»), состоявшую из шести частей, посвященных соответственно сельскому хозяйству, военному делу, медицине, ораторскому искусству, философии и праву. Уже из этого перечня видно, что сочинение Цельса имело явно выраженную практическую направленность и в этом отношении было ближе к «Наставлениям» Катона, чем к энциклопедии Варрона. К пяти дисциплинам Катона Цельс добавил только философию, очевидно уступив требованиям времени: после Цицерона философия (хотя бы только в смысле науки о человеческом поведении — этики) стала неотъемлемой частью римской образованности.

К сожалению, от энциклопедии Цельса сохранилась только медицинская часть. Это тем более обидно, что научная проза Цельса считалась стилистически безупречной: это была настоящая «золотая» латынь, почти не уступавшая цицероновой. В восьми книгах по медицине мы находим сжатое, но достаточно полное изложение основных разделов врачебной науки того времени — диагностики, терапевтики, диететики, хирургии. Источники, которыми пользовался Цельс, нам неизвестны, но можно с большой степенью вероятности утверждать, что это были греческие медицинские руководства, составлявшиеся представителями соперничавших друг с другом различных врачебных школ, подвизавшихся в то время на территории Римской империи. Не примыкая ни к одной из этих школ, Цельс умело скомпилировал и перевел на латинский язык некую выжимку из прочитанных им сочинений. Литературные достоинства работы Цельса обеспечили ей широкую популярность и долговечность. О содержании некоторых других частей его энциклопедии (например, части, посвященной военному делу) мы можем составить представление по ссылкам, встречающимся в сочинениях позднейших авторов.

Тит Лукреций Кар

Рассказывая об энциклопедии Цельса, мы несколько нарушили хронологическое изложение предмета. Сейчас надо будет снова вернуться к первому веку до н. э. — веку М. Т. Варрона и М. Т. Цицерона — и задержать внимание на самом замечательном (и, бесспорно, на самом популярном) памятнике римской науки, а именно на поэме Тита Лукреция Кара «О природе вещей» (De rerum natura)[341].

О жизни Лукреция мы почти ничего не знаем; нам неизвестно также, написал ли он что-нибудь еще, кроме своей поэмы, которая, во всяком случае, была основным и важнейшим его творением. На основании сведений, сообщаемых позднейшими источниками, можно заключить, что Лукреций родился около 99–95 гг. до н. э. и умер еще сравнительно молодым человеком, будучи сорока четырех лет от роду. Первое дошедшее до нас высказывание о поэме Лукреция принадлежит Цицерону. В феврале 65 г. до н. э. великий римский оратор писал своему брату Квинту: «Поэма Лукреция такова, какой ты ее характеризуешь в своем письме: в ней много проблесков природного дарования, но вместе с том и искусства»[342]. Из авторов позднейшего времени высоко оценивали поэму Овидий, Вергилий и Тацит. Поэтические достоинства поэмы были, бесспорно, важнейшим фактором, способствовавшим ее широкой популярности. Мы еще будем говорить о том, в какой мере эти поэтические достоинства помогли автору поэмы максимально ясно и наглядно изложить ее научно-философское содержание.

Историко-философская ценность поэмы Лукреция состоит в том, что она представляет собой самое полное и систематическое изложение эпикурейской философии, каким мы вообще располагаем. Напомним, что от основоположника эпикурейской школы до нас дошли три письма (к Геродоту, Пифоклу и Менекею), приведенные в биографии Эпикура Диогеном Лаэртием и представляющие собой краткие извлечения из основных, не дошедших до нас его сочинений; далее, собрание этических максим, озаглавленное «Главные мысли» (Κύριοι δόξαι); и ряд фрагментов, тоже в основном этического содержания[343]. Без поэмы Лукреция наше знание эпикурейской философии и, в особенности, эпикурейской физики представлялось бы значительно более скудным.

Поэма «О природе вещей» состоит из шести книг. Кратко изложим содержание этих книг. Для тех, кто знаком с поэмой, это изложение покажется, возможно, излишним, но тому, кто ее не читал, оно даст представление о широте и многообразии ее содержания и может послужить стимулом к ее прочтению. Берем на себя смелость утверждать, что чтение поэмы Лукреция — даже в переводе — явится источником неиссякаемых наслаждений для каждого любознательного и восприимчивого читателя. А для многих, читавших ее в оригинале, она стала любимой книгой на всю жизнь. Напомним, что один из героев романа Анатоля Франса «Боги жаждут» не расставался с поэмой вплоть до последних минут перед казнью на гильотине[344].

Первая книга поэмы открывается обращением к богине Венере, согласно римскому преданию, родоначальнице племени латинян. Современник трагических и кровавых событий римской истории, Лукреций обращается к Венере с характерным для него призывом:

 

Даруй поэтому ты словам моим вечную прелесть,

Сделав тем временем так, чтобы жестокие распри и войны

И на земле и в морях повсюду замолкли и стихли (I, 28–30)[345]

 

После этого Лукреций предлагает римскому деятелю Меммию, которому посвящена эта поэма[346], напрячь свой слух и ум, чтобы постичь смысл «истинного учения» (verum rationem), о которой пойдет речь в поэме. Тут же вводится понятие материи, которая отождествляется с «семенами вещей» (semina rerum) или «первичными телами» (corpora prima), т. е., иначе говоря, с атомами.

Следующий пассаж интересен своей антирелигиозной направленностью. Поэт напоминает о тех временах, когда жизнь людей влачилась под тягостным гнетом религии. Восхваляется Эпикур, выступивший против религии и рассеявший мрак невежества, застилавший до тех пор умы людей. Возможное обвинение в нечестивости отвергается указанием на то, что именно религия рождала множество нечестивых и преступных дел. У людей существует страх перед явлениями природы, порождаемый незнанием причин этих явлений и убеждением в том, что они происходят по воле богов. На самом же деле по божественной воле ничто не творится; все происходящее происходит естественным образом, причем «ничто не способно возникнуть из ничего» (nil posse creari de nilo). Это положение обосновывается с помощью ряда убедительных аргументов и непосредственно связывается с законом сохранения материи (nihil ad nihilum interire). Аргументация Лукреция заимствована, очевидно, у Эпикура (см., например, письмо к Геродоту), хотя не исключено, что в поэме она подверглась известному развитию.

Приступая к изложению основ атомистики, Лукреций доказывает, что первочастицы, из которых состоят вещи, или, как он говорит, «начала вещей» (primordia rerum), недоступны для зрения в силу своей исключительной малости. Но не все заполнено этими частицами; между ними существует пустота. Без пустоты не могло бы быть движения, тела не могли бы сжиматься и не обладали бы различным весом при одном и том же объеме. Разнообразные аргументы, приводимые Лукрецием по этому вопросу, принадлежат, разумеется, не ему и даже не Эпикуру, а восходят в конечном счете к Левкиппу и Демокриту. То же относится, очевидно, и к характеристике атомов как абсолютно плотных, вечных, неразрушимых и неизменных тел.

Далее следует историко-философское отступление. Суровой критике подвергаются воззрения некоторых философов-досократиков, прежде всего Гераклита, Эмпедокла и Анаксагора. К имеющимся сведениям об этих философах Лукреций не добавляет фактически ничего нового, а в некоторых случаях (например, при изложении понятия анаксагоровской гомеомории) допускает явные неточности.

Конец первой книги посвящен обоснованию положений о бесконечности пространства и бесчисленности атомов. С точки зрения этих положений критикуется концепция, признающая наличие у Вселенной центра, постулирующая разделение элементов на легкие и тяжелые и допускающая возможность существования антиподов. Здесь полемические стрелы Лукреция (вернее, Эпикура) направлены, очевидно, против Аристотеля, хотя последний в поэме нигде по имени не называется. Надо, впрочем учесть, что некоторые положения аристотелевской космологии разделялись также и стоиками, с которыми школа Эпикура вела длительную и ожесточенную полемику.

Вторая книга поэмы также начинается со вступления, в котором Лукреций излагает основные положения эпикурейской этики. Он воздает похвалу мудрости, призывает ι к умеренности и спокойствию духа и выступает против ложных страстей, излишеств и тщетных страхов.

Вслед за этим Лукреций переходит к разработке принципов эпикурейской атомистики. Много места уделяется анализу движения атомов, которое трактуется как их вечное и неотъемлемое свойство. Именно здесь мы находим пассажи, до сих пор вызывающие изумление физиков и позволяющие говорить о предвосхищении таких вещей, как молекулярная теория агрегатных состояний вещества (II, 95—111), броуновское движение (II, 125–141) и т. д. Любопытные соображения высказываются Лукрецием об огромной скорости атомов в пустоте, намного превышающей даже скорость света. Мы-то теперь знаем, что скорость, с которой движутся материальные тела, никогда не может превысить скорость света, но, как писал акад. С. И. Вавилов, «едва ли следует заниматься таким школьным экзаменом двухтысячелетнего патриарха атомизма»[347].

Можем ли мы приписать эти прозрения проницательности самого Лукреция? Разумеется, нет. Можно не сомневаться, что он заимствовал их у своего учителя Эпикура, а тот во многом повторял соображения, высказывавшиеся основателями атомистики — Левкиппом и Демокритом.

А в конечном счете поражающие нас догадки античных атомистов следует отнести на счет исключительной продуктивности самой атомистической гипотезы. Логическое развитие принципов атомистики даже в такой архаичной форме, какую мы находим у Демокрита и Эпикура, позволяло приходить к выводам, на тысячелетия опережавшим то время, когда они были впервые сформулированы.

Следующий раздел второй книги посвящен специфическим постулатам эпикурейской физики: о том, что все атомы стремятся падать с постоянной скоростью вниз (причем верх и низ считаются, вопреки Платону и Аристотелю, абсолютными направлениями, никак не зависящими от нашей точки зрения) и что при своем падении они незаметно и совершенно произвольно отклоняются от вертикального направления движения. Конечно, можно и в этой идее усмотреть предвосхищение современных физических теорий (принципа неопределенности Гейзенберга)[348], но надо учесть, что из основных положений атомистики она никак не вытекала. Постулат о произвольном отклонении атомов от прямолинейного падения (clinamen — у Лукреция, παρέγκλισις у Эпикура) понадобился Эпикуру для обоснования тезиса о свободе воли, которому не оказалось места в строго детерминистской физике Демокрита.

К числу характерных черт эпикурейской атомистики относится также предположение о том, что каждый атом состоит из нескольких «наименьших частей» (minimае partes или Cacumina; у Эпикура они именуются соответственно τα ελάχιστα или τα άκρα[349]); о них, впрочем, Лукреций упоминает уже в первой книге (I, 599–634). Поскольку размеры атомов строго ограничены (это также одно из отличий атомистики Эпикура от атомистики Демокрита), каждый атом состоит из нескольких неразрывно слитых друг с другом «наименьших». Отсюда делается вывод, что атомы не могут быть бесконечно разнообразными по своим формам. Самостоятельно, отдельно от атомов «неделимые» существовать не могут; если продолжить проведение параллелей с современной микрофизикой, то их можно уподобить, скорее всего, кваркам.

Затем Лукреций переходит к тому, что мы назвали бы проблемой первичных и вторичных качеств. Атомы различаются только своими фигурами или формами; что же касается таких свойств, как цвета, звуки, запахи, теплота, мягкость, гибкость, рыхлость и т. д., то все они присущи лишь «смертным» предметам, состоящим из большого числа атомов.

Конец книги посвящен обоснованию концепции множественности миров. Миры, как и все прочие вещи, рождаются и гибнут; погибнет и мир, в котором мы живем, ибо, согласно неизбывному закону природы:

 

…все дряхлеет и мало-помалу

Жизни далеким путем истомленное, сходит в могилу

(II, 2173–2174).

 

О следующих книгах поэмы Лукреция можно будет рассказать более кратко. Третья книга открывается восторженным восхвалением Эпикура, после чего Лукреций переходит к рассмотрению природы души (anima) и духа, или ума (animus или соответственно mens). Их природа, по сути дела, одна и та же: и тот и другая состоят из тончайших, мельчайших и очень подвижных атомов; но если местопребыванием духа (ума) является середина груди, то душа рассеяна по всему телу. Душа занимает подчиненное положение по отношению к духу: без духа она не может остаться в членах организма и немедленно рассеивается.

Вопреки мнению Демокрита, полагавшего, что атомы души и тела численно равны и чередуются друг с другом (подобно ионам кристаллической решетки, сказали бы мы), Лукреций утверждает, что атомы души не столь многочисленны и распределены но телу реже. Расстояние между двумя соседними атомами души соответствует минимальной величине предмета, прикосновение которого еще ощущается нашим телом.

Важнейший тезис эпикуреизма, доказываемый Лукрецием с помощью ряда аргументов, состоит в том, что дух и душа смертны; составляющие их атомы разлетаются в пространстве одновременно с гибелью тела. Сказки о бессмертии души и о существовании загробного мира внушают людям страх перед смертью. Смерти бояться не следует, ибо смерть — чистое небытие, ожидающее каждого из нас. Не все ли равно, когда она наступит — сейчас или позже? Нет смысла цепляться за жизнь и молить о ее продлении, ибо беспредельная длительность смерти одинакова для всех.

 

Сколько угодно прожить поколений поэтому можешь,

Все таки вечная смерть непременно тебя ожидает.

В небытии пребывать суждено одинаково долго

Тем, кто конец положил своей жизни сегодня, и также

Тем, кто скончался ужо па месяцы раньше и годы

(III, 1090–1094).

 

Этими строками, исполненными спокойной резиньяции, заканчивается третья книга поэмы Лукреция.

Четвертая книга посвящена в основном проблеме чувственных восприятий. После краткого вступления Лукреций излагает знаменитую теорию образов или призраков (imagines или simulacra по-латыни, είδωλα или τύποι у Эпикура). Сама по себе теория эта не была оригинальным изобретением Эпикура; как свидетельствуют все древние авторитеты, она была целиком заимствована у Левкиппа и Демокрита. Но у Лукреция в качестве вывода из этой теории мы находим чисто эпикурейскую идею о безошибочности чувств. Чувства не могут давать ложных свидетельств об окружающем нас мир; во всех ошибках и заблуждениях повинны не чувства, а разум. Наряду со зрением рассматриваются другие источники ощущений — слух, вкус, обоняние. Дается объяснение сновидениям.

Завершается четвертая книга поразительным по своей эмоциональности рассуждением о чувстве любви. Любовь для Лукреция — «безумье и тяжкое горе»; он пишет о ней с неприкрытой ненавистью. Этот пассаж поэмы был, видимо, продиктован глубоко личными и не очень счастливыми переживаниями автора.

Пятая книга представляет для нас особый интерес, поскольку в ней речь идет о различных аспектах атомистической космогонии. Тезис о смертности нашего мира и всего, что в нем содержится, формулируется в строках, исполненных торжественного величия:

 

Прежде всего, посмотри на моря, на земли и небо;

Все эти три естества, три тела отдельные, Меммий,

Три столь различные формы и три основные сплетенья

Сгинут в какой-нибудь день, и стоявшая долгие годы

Рухнет громада тогда, и погибнет строение мира

(V, 92–96).

 

А поскольку мир и все ого части смертны, то они не могут обладать божественной природой. Обожествление Земли, Солнца, Луны и прочих небесных светил относится, по мнению Лукреция, к числу нелепейших предрассудков. Все светила возникли естественным путем и когда-нибудь погибнут. Далее излагается космогоническая концепция Эпикура, основные положения которой восходят к Левкиппу и Демокриту. Однако в некоторых деталях она отходит от учения основоположников атомистики. Более того, у Эпикура, который подчеркивал, что «при познании небесных явлений… нет никакой другой цели, кроме безмятежности (αταραξία)»[350], имеются утверждения, повторяемые Лукрецием, которые даже древним философам должны были показаться архаичными и антинаучными. Так, например, Эпикур (а вслед за ним Лукреций) полагал, что размеры Солнца и Луны не могут существенно отличаться от тех, какими они нам кажутся (из досократиков разве только один Гераклит высказывал подобные взгляды)[351]. Как писал по этому поводу Цицерон, «Демокрит, как человек образованный и знаток геометрии, считает Солнце имеющим большую величину, а Эпикуру оно кажется, может быть, с фут величиною, потому что он думает, что оно таково, каким кажется, и разве только немногим больше или меньше»[352]. Эта несуразная точка зрения находилась в противоречии со всеми данными тогдашней астрономии, однако она соответствовала принципиальной установке Эпикура о том, что чувственные восприятия не могут нас обманывать. Землю Эпикур и его последователи считали чем-то вроде плоской лепешки, находящейся в центре сферы, объемлющей наш мир (напомним, что, согласно учению атомистов, таких миров может быть бесконечное множество). В этом вопросе их воззрения не отличались от взглядов Левкинпа и Демокрита. Но уже в эпоху Эпикура эти взгляды были безнадежно устаревшими. Со времени Платона и Аристотеля в греческой науке окончательно утвердилось представление о сферической форме Земли, а в III в. до н. э., т. е. почти за два столетия до Лукреция, Эраросфен с большой точностью определил длину окружности земного шара. Но эти результаты просто игнорировались эпикурейской школой.

По отношению к небесным явлениям Эпикур придерживался своеобразной плюралистической позиции. Он полагал, что каждое из этих явлений может объясняться различным образом, причем все эти объяснения в принципе равноправны, ибо истинной причины нам знать не дано. В письме к Пифоклу он обосновывает эту позицию тем, что только она дает нам подлинную безмятежность; в связи с этим он призывает не бояться «рабских хитросплетений астрономов»[353].

Эта точка зрения принимается и Лукрецием. Так, например, для объяснения фаз Луны Лукреций считает одинаково допустимыми следующие гипотезы: 1. Луна заимствует свой свет от Солнца, и в зависимости от ее положения по отношению к Солнцу и к нам мы видим освещенными различные части лунного диска.

2. Луна обладает собственным светом. При таком допущении возможно: а) что вместе с ней вращается темное, не видимое нами тело, которое заслоняет то одну, то другую часть лунного диска; б) что светится только одна половина Луны, но Луна поворачивается к нам то той, то другой стороной.

3. Каждый день рождается новая Луна, имеющая различную форму.

Мы знаем, что только первая из этих гипотез верна. Знали это и греческие астрономы, современники Эпикура и Лукреция. Но Эпикур и его последователи обладали удивительной способностью не замечать достижений современной им науки. Частично это можно объяснить полным невежеством эпикурейцев в области математических дисциплин. Так или иначе, эта установка эпикурейцев явилась одной из причин, по которой эпикурейская философия находила мало сторонников среди наиболее образованных кругов эллинистического и римского общества (см. приведенное выше замечание Цицерона), а в дальнейшем вообще потеряла всякое влияние. Поэму Лукреция охотно читали и даже восхищались ею, но это отнюдь не означало согласия с принципиальными установками ее автора.

Аналогичным «плюралистическим» образом Лукреций объясняет и такие факты, как смена дня и ночи, неодинаковая длительность дней и ночей в различные времена года, солнечные и лунные затмения и т. д. Мы не будем более подробно останавливаться на всех этих объяснениях: во многих из них можно заметить отзвуки донаучных, наивных представлений, но историко-научного значения они, по сути дела, не имеют.

Но наряду с этим в той же пятой книге мы можем найти любопытные соображения и проницательные догадки, относящиеся, однако, не к космологии, а к проблемам, которым посвящена вторая часть книги: к возникновению животных и человека, к истории человеческого общества и к развитию культуры. Степень зависимости Лукреция от Эпикура в этих вопросах неясна, ибо мы не знаем сочинений Эпикура, в которых нашли бы отражение эти проблемы. Описание возникновения животных и человека обнаруживает знакомство Лукреция со взглядами ряда досократиков — Анаксимандра, Эмпедокла, Архелая, Демокрита, а также, возможно, с трактатами Гиппократова свода. Что же касается истории человеческого общества, то тут мы вообще не знаем предшественников Лукреция. Любопытно, что в этой части Лукреций не прибегает к «плюралистическим» объяснениям, а прямо и недвусмысленно высказывает мнения, которые он считает правильными. Отвергая легенду о золотом веке и другие мифологические фантазии, Лукреций с присущей ему образностью рисует первобытное состояние человека, когда люди еще не знали ни одежды, ни жилищ и вели жалкое существование, питаясь желудями и ягодами и охотясь на диких зверей. Описываются перемены, происходившие в жизни человека, когда он стал одеваться в шкуры, строить хижины, общаться с помощью языка, добывать огонь. Анализируются причины возникновения религиозных верований. Пассаж, посвященный открытию металлов, привлек к себе впоследствии внимание М. В. Ломоносова, который перевел его на русский язык[354]. Последующие этапы развития человечества были, согласно Лукрецию, связаны с приручением животных (лошадей и домашнего скота), с возникновением сельского хозяйства и ремесел, с изобретением искусств. Затем человек научился строить корабли, прокладывать дороги, воздвигать города. Короче говоря, Лукреций дает широкую (и в основных своих чертах правильную) картину эволюции человечества, нарисованную яркими мазками большого и мыслящего художника.

Шестая — последняя — книга поэмы посвящена в основном метеорологическим и геологическим явлениям. Источниками для этой книги могли послужить, помимо Эпикура (письмо к Пифоклу лишь частично покрывает содержание шестой книги), сочинения Посидония, а также греческие научно-популярные компиляции, составлявшиеся на основе соответствующих сочинении Аристотеля, Феофраста и других авторов. Во второй части книги развивается «метеорологическая» теория происхождения болезней, восходящая, как полагают, к последователю Эпикура знаменитому врачу Асклепиаду из Вифинии, жившему в Риме в эпоху Лукреция. Книга завершается яркой картиной эпидемии, имевшей место в Афинах в 430 г. до н. э. и описанной Фукидидом в «Истории пелопоннесской войны»[355]. После этого поэма внезапно обрывается. Возможно, что она осталась не вполне законченной.

Такова эта удивительная поэма, не имеющая себе аналогов в истории мировой литературы. Множество ученых исследовали ее с самых различных сторон — филологической, литературоведческой, эстетической, историко-философской и др. Оставляя в стороне все эти аспекты, мы подчеркнем только два момента, наиболее существенные, как нам кажется, для историка науки.

1. Хотя поэма «О природе вещей» посвящена изложению греческой научно-философской доктрины и написана на основе исключительно греческих источников, в целом ее следует считать крайне характерным памятником римской науки. И дело здесь не только в том, что она написана по-латыни. Как и в сочинениях других римских ученых — будь то Варрон или Цицерон, Цельс или Сенека, в поэме Лукреция мы находим мало оригинальных мыслей, собственных идей (исключение составляет, может быть, лишь вторая часть пятой книги, и это не случайно: история всегда была ближе и понятнее римскому складу мышления, чем теоретическое естествознание), но зато для изложения чужих идей Лукреций находит подлинно художественную форму. Для римских авторов — будь то ученые, историки или эссеисты — литературная форма всегда имела громадное значение. Все названные выше писатели были блестящими стилистами, в то время как такие великие греки, как Аристотель и Феофраст, заботились прежде всего о точности изложения своих мыслей, а отнюдь не о стиле своей прозы. Что касается Лукреция, то его мало назвать стилистом (мы вообще не знаем его прозы), он был «просто» высокоталантливым поэтом. Богатое поэтическое воображение позволяло ему даже наиболее отвлеченные идеи атомистической доктрины представлять в наглядно-образной форме. Приведем знаменитое место, где Лукреций объясняет, почему в макроскопических (по современной терминологии) телах мы не замечаем движения атомов:

 

…Ибо лежит далеко за пределами нашего чувства

Вся природа начал. Поэтому, раз недоступны

Нашему зренью они, то от нас и движенья их скрыты.

Даже и то ведь, что мы способны увидеть, скрывает

Часто движенья свои на далеком от нас расстояньи:

Часто по склону холма густорунные овцы пасутся,

Медленно идя туда, где их на пастбище тучном

Свежая манит трава, сверкая алмазной росою;

Сытые прыгают там и резвятся, бодаясь, ягнята.

Все это издали нам представляется слившимся вместе;

Будто бы белым пятном неподвижным на склоне зеленом.

Также, когда, побежав, легионы могучие быстро

Всюду по полю снуют, представляя примерную битву,

Блеск от оружия их возносится к небу, и всюду

Медью сверкает земля, и от поступи тяжкой пехоты

Гул раздается кругом. Потрясенные криками, горы

Вторят им громко, и шум несется к небесным созвездиям;

Всадники скачут вокруг и в натиске быстром внезапно

Пересекают поля, потрясая их топотом громким.

Но на высоких горах непременно есть место, откуда

Кажется это пятном, неподвижно сверкающим в поле

(II, 312–332).

 

О Лукреции надо судить не как об ученом, излагавшем свои идеи в стихах (такими были Парменид и Эмпедокл), но как о замечательном поэте, единственной темой которого оказалось философское учение Эпикура. Этим объясняются и достоинства и недостатки его поэмы. Как жаль, что в наше время нет поэта, который смог бы столь же талантливо изложить в стихах основы теории относительности Эйнштейна или квантовомеханическую теорию атома! 2. Громадной заслугой Лукреция перед римской и вообще перед европейской наукой было создание латинской научно-философской терминологии (эту заслугу, правда, он разделяет с Варроном и Цицероном). Лукреций сам прекрасно осознавал важность этой задачи, о чем он, например, пишет в следующих строках своей поэмы:

 

Не сомневаюсь я в том, что учения темные греков

Ясно в латинских стихах изложить затруднительно будет:

Главное, к новым словам прибегать мне нередко придется

При нищете языка и наличии новых понятий…

(I, 138–139).

 

При изложении содержания поэмы мы приводили примеры, когда Лукреций удачно отыскивал латинские эквиваленты греческих терминов. Это удавалось ему не всегда, и порой он прибегал к латинской транскрипции греческих слов. Так, например, пытаясь разъяснить анаксагоровское понятие гомеомерии, Лукреций пишет:

 

Анаксагора теперь мы рассмотрим «гомеомерию»,

Как ее греки зовут, а нам передать это слово

Не позволяет язык и наречия нашого скудость…

(I, 830–832).

 

Во времена Лукреция греческий язык еще прочно оставался международным научным языком, и он продолжал в основном сохранять свои позиции вплоть до падения Римской империи. Но с течением времени положение стало меняться. По крайней мере, на территории Западной Европы латинский язык начал завоевывать доминирующие позиции — сначала в таких областях, как право, история, богословие (последнему способствовал тот факт, что латинский язык со времени Августина Блаженного стал официальным языком западноевропейской христианской церкви, позднее получившей наименование католической). А в средние века латынь стала единственным языком, на котором изъяснялись наука и философия. Одним из пионеров римской науки, исподволь подготавливавших гегемонию латинского языка, был, несомненно, поэт и философ I в. до н. э. Тит Лукреций Кар.





Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2016-11-23; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 483 | Нарушение авторских прав


Поиск на сайте:

Лучшие изречения:

Настоящая ответственность бывает только личной. © Фазиль Искандер
==> читать все изречения...

623 - | 536 -


© 2015-2024 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.012 с.