Помню, я лежу в сонной дрёме, а мама натягивает на меня тёплые колготки с начесом. Ножки гнутся, как у резиновой игрушки, она бьёт меня по попе, чтобы я держал их прямо, а я не хочу расстаться с подушкой.
На завтрак в тарелке с горячей манной кашей жёлтой соплёй расплавился кусок масла.
Комочки, фуууууу…
Далее дорога в детский сад на салазках в скафандре
из цигейковой шубы и серой пуховой шали, завязанной
на спине. Я приклеился замёрзшими соплями к воротнику - никак не могу разодрать глаза ото сна и нос от шубы. Пар изо рта поднимался колечными нимбами, и издалека я был похож на маленького святого.
По дороге нам всегда встречалась притоптывающая от холода продавщица рыбы в фартуке поверх фуфайки.
Она была похожа на качан перезревшей капусты, а фар-тук на скафандр человека-амфибии из одноимённого фильма.
В детском саду мы неустанно сдавали какашки в спичечных коробках. Поговаривали, что, рассматривая детский кал, работники новосибирской лаборатории разгадали тайну мироздания.
Мы были далеки от этого, пускали спички и кораблики по весенним ручьям, воровали яблоки, раздирая штаны о заборы, ели семечки из подсолнуха со шкурками.
Играли в футбол, разбивая коленки и стёкла.
Находили упоение попасть снежком в кузов проезжаю-щего мимо грузовика. А потом ели снег с варежек.Сосали тающие сосульки, с замёрзших пальцев стряхивая холод. Рисовали на заборе неприличные слова, потом закрашивали: полбанки краски, а сколько мальчишеского озорства (у меня это получалось лучше других – я был чемпион детских садов Черноземья по дразнилкам)…
Записывались в спортивные секции, а откос от армии был сравним попаданию в плен при Сталине.
Ну а цифра 36, которая настигнет нас в 2000 году, каза-лась неимоверно дряхлой, как и сам далёкий год.
#
Из мутной дымки воспоминаний - сосед дядя Коля в мутном дыму с вечно торчащей изо рта сигаретой.
Он всегда был добрый и пьяный, даже трудно было понять, что в нём больше – добра или водки.
На юбилейный полтинник с Вождём пролетариата и указующим перстом к революции он умудрялся с утра быть в дребадан пьяным.
Дядя Коля всю жизнь проработал в литейке, и не понаслышке знал, как закалялась сталь.
У него было лицо цвета советского флага, намокшего под дождём: толи от работы, толи от пьянства. К тому же был он ярым коммунякой и считал бутылку водки – ключ к сердцу партии. Пил до неистовства, до отключки.
Икар в луже.
Впрочем, работал так же, как и пил. Все ящики в столе были забиты похвальными грамотами за победу в социа-листическом соревновании, а к 105-ой годовщине со дня рождения Ленина его премировали радиоприёмником «VEF - Аккорд», который он пропил в тот же день за здоровье именинника.
Пропивал последнее, но исправно выписывал журнал «Здоровье». Мы его любили, он не учил нас жизни, а на сэкономленную «закуску» угощал конфетой.
Душа у него была нараспашку, всеобъемлющая, как у троянского коня брюхо. Он даже обманывал её пивом.
А ещё дядя Коля был ужасный заика, но при этом очень любил поговорить. Выпивая, он заикался ещё больше, но и с каждым стаканом становился всё разговорчивей.
Слова булькали из него, как у водяного.
От матерных прибауток он резко переходил к политике партии – многогранность из гранёного стакана: то травил байки, то становился серьёзным и клеймил Сахарова, Корчного и прочих диссидентов. Сжимал кулаки, избо-рожденные венами, и шипел: «Родину не любят, падлы».
А когда узнал о выдворении из страны Солженицына, признался нам честно: «Отлегло от сердца»…
Зимой он устроил жену в Гастрономию, в отдел круп и выписал журнал «Здоровье». Умер в тот же день на порожках своего дома, добрый и пьяный, с выписной квитанцией «Здоровья» в руке, изборождённой венами…
Мы считали его «древним» дядькой, а ему было всего-то… в день, когда отмечали поминальные 40 дней, ему должно было исполниться 40 лет. Превратности судьбы. 40 лет не отмечают.
#
Любимое место под столом: там для меня была то под-водная лодка, то космический корабль, где я неизменно был капитаном, командиром корабля.
Нарезанные бумажки из тетрадки, с успехом заменявшие нам денежки в подстольных играх, сменились журналами «Советский экран» и «Спутник кинозрителя».
Кинематограф вносил свои коррективы в наши детские забавы: игры в войнушку, в немцев и русских, с лёгкой руки киностудии ДЕФА сменили игры в индейцев и бледнолицых, где быть белым было также отвратно, как
и фашистом. Мы наряжались, вставляя гусиные перья в волосы, стреляли из лука и пытались дышать тростнико-вой трубочкой из-под воды.
Помню, посмотрев «Приключения на берегах Онтарио» притворился больным, потерев градусник до нужной тем-пературы, чтоб не пойти в школу и посмотреть утренний повтор фильма.
Удалось убедить маму. Удалось быть счастливым.
Наши мамы были заботливы. А ещё они были очень экономны: прежде чем выкинуть изношенные до дыр трусы, непременно вынимали резинку:.
Она использовалась многоразовым Шаттлом: на неё можно было повесить шторки на кухне или классический вариант – пришить варежки, чтобы не потерялись.
Из открыток и канцелярских скрепок «химичили» невооб-разимую конструкцию шторки у входа на кухню, где сти-ранные полиэтиленовые пакеты отекают, придавленные прищепками.
На зиму варили картофельный клейстер, папиным помазком обмазывали постиранные с прошлого года белые тряпочки и ими обклеивали окна, чтобы не дуло. Между рамами клали вату и сажали в эту витрину наряд-ных пупсов и ёлочные игрушки, обвитые вензельным «дождиком».
Ещё заботливо собирали рецепты блюд из отрывных календарей и польские журналы «Бурда моден».
Не для шитья, а окунуться в мир, пусть социалистичес-кого, но всё же Запада.
А мы тогда носили немаркое. Другого просто не было.
Хотя, был один яркий прокол.
В некий роковой час, тётушка из Молдавии привезла мне румынский костюм фирмы «Флоаре»: ослепительно
белый в мелкую фиолетовую клеточку.
Он был вызывающе моден, что я стеснялся его одевать. Даже дома.
Но, бывало, когда я оставался один, то облачался в эту румынскую прелесть. На кожаном ремне с запахом потной лошади шилом прокалывал дырочку под застёжку. Я тогда был худой, что даже на последнем магазинном отверстии ремешка штаны спадали. А ведь тогда ремень был нужен, чтобы штаны держались, а не для того, чтобы живот не вываливался.
Так вот, натянув на себя эти балканские доспехи, я танце-вал перед зеркалом под песню Битлз «Облади-облада».
У меня была ультранавороченная цветомузыка из свето-форных фонарей, и я изображал, что играю на гитаре. Напевал в микрофон и извивался, (глядя на себя в трюмо), как шторка при открытом окне.
Одним словом, вёл себя, как последний мудак.
Это потом при робких расспросах я узнал, что все пацаны выламывались перед зеркалом с воображаемыми музы-кальными инструментами.
А костюм я так ни разу на люди и не одел.
Вскоре я вырос, и костюм стал мне мал.
Я рос, вещи становились меньше, запросы больше, а же-лания корыстней. Хорошо, что некоторые вещи выросли вместе со мной - умение удивляться, дружить, любить.
