Да, звезда моя вечерняя?
Почему это обращение у тебя звучит с каждым разом все язвительнее?
На это он мигнул, закрыв эти живые синие глаза.
Я приложу все усилия, чтобы говорить это с той интонацией, которую хочу вложить, звезда моя вечерняя.
На этот раз прозвучало нежно и романтично, что тоже мне не понравилось. Однако я промолчала. Пожалуюсь позже, когда пойму, какой от этого будет толк.
Я уже спросила тебя, где Жан-Клод. Сейчас я спрашиваю снова. Где он и что он делает?
Разве ты не ощущаешь его?
Я подумала и покачала головой.
Нет.
Приступ страха ударил в кровь как шампанское и наверняка отразился на лице, потому что Реквием взял меня за руку.
Он жив и здоров, но изо всех сил закрывается щитами, чтобы не дать Арлекину прочесть мысли твои, или его, или царя волков.
Значит, их было в городе больше двух, — сказала я.
Почему ты предположила, что их всего двое?
Больше я не видела.
Видела — каким образом?
И снова мне не понравился вопрос и не понравилось, как он был задан.
А это важно?
Может быть, и нет. Но Жан-Клод действительно обнаружил их более двух в вашем прекрасном городе.
Поражена, что Жан-Клод сумел не допустить их к нам ко всем, — сказала я.
Поражены мы все. — Рука Реквиема на моей руке сжалась и тут же исчезла под черным плащом.
Расскажи мне с вампирской точки зрения, что я тут пропустила. Кстати, сколько я валялась в отключке?
Сейчас только ночь того дня, когда тебя ранили. Ты валялась в отключке, как ты это назвала, всего несколько часов.
Часов, не дней?
Не дней.
Я потрогала живот — он не болел так, как ему полагалось бы. Я стала задирать больничный халат, в который была одета, но остановилась, глядя на этого мужчину. Он мой любовник, но… вот почему-то при нем мне было не так просто, как при других. При Мике, Натэниеле, Жан-Клоде, Ашере, даже при Джейсоне — я бы просто осмотрела рану. При Ричарде — то ли да, то ли нет. Но при Реквиеме мне было неловко по другим причинам.
Посмотри на рану, Анита. Я не озверею от вида твоей наготы.
Прозвучало это так, будто я его оскорбила. Поскольку вампир он старый, то одно из двух: либо он специально дал мне услышать эту интонацию, либо так расстроен, что не владеет собой.
Я выбрала компромисс: подняла халат, накрыв нижние конечности простыней.
Я не животное, Анита. Я могу вынести вид твоей наготы, не впадая в безумие.
Гнев и презрение звучали в голосе так густо, что стало ясно: я его вывела из себя.
Никогда не сомневалась в твоем самообладании, Реквием, но невозможно при тебе быть голой как ни в чем не бывало. Мне нужно только посмотреть на собственное тело и увидеть, как там рана. Не делая из этого ни ах-какого-события, ни романтики.
И не было бы ах-какого-события, если бы на моем месте был Жан-Клод?
Жан-Клод думал бы о деле, а романтику оставил бы на потом.
Настолько он холоден?
Настолько он практичен, — ответила я. — Мне это в мужчинах нравится.
Я знаю, что не нравлюсь тебе, звезда моя вечерняя.
И снова та же густота эмоций в голосе. Я тогда сделала единственное, что могла: перестала обращать на него внимание.
На месте порезов от когтей розовели шрамы. Как будто заживали уже месяц. Я провела рукой по коже — она была гладкая, как будто ее сияние вызвано текстурой.
Сколько часов?
Сейчас девять вечера.
Десять часов, — сказала я тихо, будто себе не веря.
Около того.
И так зажило за десять часов?
Очевидно.
Еще слышалась злость в его голосе, но уже намного меньше.
Как?
Должен ли я процитировать: «И в небе и в земле сокрыто больше, Чем снится вашей мудрости, Горацио»? Или достаточно просто сказать, что я не знаю?
Не знаю» — достаточно, зато сейчас я хотя бы поняла, что ты цитируешь «Гамлета». А теперь расскажи мне, что случилось, пока я спала?
Он подплыл ближе, легкая улыбка изогнула его губы:
Твои друзья убили одну вампиршу из Арлекина во сне. Хотя этот высокий, Олаф или Отто, жаловался, что она была мертва. А он хотел, чтобы она дергалась, когда ее режут.
