Честно, не знаю, Эдуард. Мы с Жан-Клодом одну штуку сделали в ноябре, достаточно мощную. Настолько, что могла перепугать Арлекина.
Что сделали?..
У нас был небольшой междусобойчик с двумя нашими гостями — мастерами городов. Жан-Клод называл их своими друзьями.
И что?
И Белль Морт вмешалась аж из самой Европы. Воздействовала на меня и на мастера Чикаго.
Огюстин, — сказал Эдуард. — Для друзей — Огги.
Ты его знаешь?
Я знаю о нем.
Тогда ты знаешь, насколько он силен. Мы его подчинили, Эдуард.
Подчинили — в каком смысле?
Мы с Жан-Клодом питали от него ardeur, оба. Питались от него, а через него — от всех, кого он с собой привел на наши земли. Это был потрясающий прилив энергии, и все, кто связан со мной или Жан-Клодом метафизически, набрали от него сил.
Я свяжусь с теми людьми, которых хочу взять, они подъедут потом. Я выеду в… — он посмотрел на часы, — четыре часа, максимум в пять. Буду в Сент-Луисе еще до заката.
Ты думаешь, это настолько серьезно?
Будь я вампиром и знай я, что ты завела себе слугу-вампира, я мог бы убить тебя уже за одно это. А ты еще подчинила Огюстина, одного из самых сильных мастеров страны. Так что они должны нервничать. Я только удивлен, что Арлекин не появился в Сент-Луисе раньше.
Думаю, им нужен был повод в виде Малькольма и его отбившейся от рук церкви. В совете действительно существует раскол по вопросу о Жан-Клоде и его подданных. Может быть, совет не согласился бы выпустить на нас Арлекина, но раз уж все равно надо заняться Малькольмом и его церковью, так чтобы два раза не вставать.
Похоже на правду, — сказал он. — Я приеду как только смогу, Анита.
Спасибо, Эдуард.
Рано еще говорить спасибо.
А что такое?
Буду через несколько часов, Анита. Ты пока оглядывайся и остерегайся изо всех сил: если эти ребята — мастера, то у них есть люди и оборотни, чтобы делать дневную работу. То, что в небе солнце, еще твоей безопасности не гарантирует.
Знаю, Эдуард, и даже лучше тебя.
Все равно, побереги себя, пока я не приеду.
Сделаю все что смогу.
Но это я уже сказала в глухой телефон — Эдуард повесил трубку. Ну, и я тоже тогда.
Натэниел спал среди красных шелковых простыней Жан-Клода. Сам Жан-Клод на день ушел в комнату к Ашеру, но не преминул сообщить мне, что простыни сменил на красные именно потому, что на этом цвете мы трое смотримся прекрасно. В глазах Мики отражался свет от приоткрытой двери в ванную. Курчавые каштановые волосы темным фоном обрамляли изящное треугольное лицо. Дверь была для нас тут ночником, потому что лампочек около кровати здесь не предусмотрено, а выключатель в другом конце комнаты, у двери. Глаза Мики сверкнули в полосе света — леопардовые глаза. Один врач ему сказал, что оптика у глаз человеческая, но сами глаза — уже нет. Хотя, по-моему, это несущественные детали. Химера — тот гад, который устроил засаду, когда Натэниелу пришлось схватить пистолет и стрелять в живого, — заставил Мику слишком долго пробыть в зверином облике, и он уже не мог полностью вернуться обратно. У него никогда глаза не бывали человеческими. Я его однажды спросила, какого цвета они были до того, и он сказал — карие. Я попыталась себе представить — и не смогла. Никак не могла увидеть на его лице другие глаза, а не эти зелено-золотистые, с которыми впервые увидела его. Вот это были его глаза, а любые другие сделали бы его лицо незнакомым.
Он спросил тихо, как спрашивают, когда не хотят разбудить спящего в той же комнате:
Что он сказал?
Что будет здесь через четыре или пять часов. Его люди приедут потом.
Я подошла к кровати.
Что за люди?
Не знаю.
Ты не спросила.
Не спросила.
Честно говоря, мне бы это и в голову не пришло.
Настолько ты ему веришь? — спросил Мика.
Я кивнула.
Он перевернулся под простыней, чтобы достать до моей руки. Попытался меня притянуть на кровать, но в шелковом халате на шелковые простыни — есть у меня некоторый опыт. Слишком скользко. Отняв руку, я развязала пояс халата. Мика лег на спину и смотрел на меня, как умеют смотреть мужчины — отчасти сексуально, отчасти взглядом собственника, а отчасти — просто мужским взглядом. Не такой взгляд, который говорит о любви — во всяком случае, не о той, что с сердечками и цветочками, — этот взгляд говорил о том, что мы вместе, что у нас — настоящее. Эдуард был прав: Мика — мой любовник, а не бойфренд. Мы встречаемся, мы ходим в театры, в кино, даже на пикники — по настоянию Натэниела, — но в конечном счете нас тянет друг к другу секс. Желание — как лесной пожар, который мог бы спалить нас дотла, а вместо этого был нам спасением. По крайней мере так я чувствовала. Никогда его не спрашивала столь многословно.
