19 Можно думать, что появление у человека плана пред ставлений, допускающего такое запечатление на основе дово- ображения реальных ситуаций или вообще к ним безотноситель но, расширило возможность неестественного развития полового инстинкта. Если это так, то бесспорное межвидовое лидерство человека по части половых извращений является платой за спо собность к произвольности, позволяющей представлять в «об разе мира» то, что в реальном мире едва ли могло бы случиться. 20 Показательно, что тема инстинктов «религиозно избега лась» (Harlow, Mears, 1978. Р. 257) и в позитивистской психо логии, не страдавшей фобией природного у человека. В гуманистической психологии «инстинктойдную» природу базовых потребностей человека подчеркивал А. Г. Маслов (Maslow, 1954).
приводит к нарушениям именно в сфере унаследо ванного. Что касается импринтинга как механизма, обеспе чивающего онтогенетическое уточнение объектов ин стинктивных отношений, то одна из самых заметных областей его проявления—фиксация страхов (см. Эберлейн, 1981; Jones, 1924; Valentine, 1930). Можно думать, что расстроенное, неадекватное действие ме ханизма мотивационного запечатления приводит к возникновению не только фобий, но и других навяз чивых состояний, сверхценных идей и т. п. (Залев-"ский, 1976; Озерецковский, 1950; Kepinski, 1974)..Правда, в области патологии, как отмечается, «яв ления фиксации больше описаны в познавательной ^сфере в виде различных инертных стереотипов. Зна чительно менее изучены фиксации в аффективной ^•сфере» (Лебединский, 1985. С. 25). Напомним, что : исключительное значение ранним онтогенетическим i запечатления,м придавалось в психоанализе (Sutherland, 1963). Для рассматриваемого вопроса о мотивационной, фиксации признание того, что потребности человека полностью не лишёны механизмов инстинктивного удовлетворения, важно прежде всего в двух отно шениях: Во-первых, из него следует вывод о значительно большем, чем обычно предполагается, разнообразии природно, безусловно значимых для человека явле ний — взглядов и движений, предметов и отношений, воздействий и ситуаций (см. Симонов, 1987. Гл. 1). Следует подчеркнуть, что мотивационное значение таких явлений не обязательно должно быть явно вы^ ражено. Так, в исследовании Ч. У. Валентайна у годовалой девочки на основе подкрепления резким звуко.м свистка реакция страха в отношении бинок ля не возникала, а при замене бинокля мохнатой гусеницей, изначально вызвавшей реакцию трево ги,—возникала (Valentine, 1930). На основе подоб ных наблюдений автор делает вывод о существова нии врожденных тенденций к возникновению страха в отношении определенных предметов, о «затаившем ся инстинкте, готовом проявиться при возникновении условий» (Р. 404). На такое предположение натал кивают не только наблюдения над детьми. Почему в фольклоре бабочки, вылупливающиеся из гусениц, обычно наделяются более положительными чертами, чем сами гусеницы? И только ли под влиянием фоль клора среднестатистический человек, поставленный перед выбором, согласился бы взять в рот скорее бабочку, чем гусеницу? Во-вторых, поскольку в филогенетически разви тых формах инстинкты предполагают, как часто от мечается (Джеме, 1911; Мак-Дауголл, 1916; Хаютин, 1983; Хейлмен, 1983), онтогенетическое развитие (в том числе и на основе механизма импринтинга), можно ожидать, что и в развитии мотивации челове ка достаточно часто должны происходить запечатле- ния, уточняющие предметы инстинктивных отноше ний и придающие им безусловное значение. Выше мы пытались показать, что такие запечатления у че ловека не могут и не должны происходить по типу неотвратимо и однообразно захлопывающегося кап кана. Так, если в упомянутом опыте бинокль был предъявлен ребенку в отсутствие родителей, то ре акция страха, возможно, возникла бы и по отношению к этому предмету: «...Присутствие или отсутствие матери может определить, будет ли вызван чем-либо страх» (Valentine, 1930. Р. 417).
Подражание и эмоциональное заражение
До сих пор обсуждались механизмы, обеспечивающие (при всех оговорках) мотивационное развитие человека в природно заданном направлении. Однако существуют и специальные природные механизмы, которые такой заданности не имеют и которые поэтому оставляют силам воспитания возможность развития мотивации в свободно выбираемом направлении. Речь идет о механизме подражания и тесно с ним связанной способности к эмоциональному заражению. Как известно, различные формы подражания обнаруживаются у животных (см. Биологические..., 1965; Фабри, 1974; Фирсов, 1972), причем в некоторых из них отчетливо наблюдается возникновение новых мотивационных отношений. По роли, которую
подражание играет в развитии этих.отношений, можно выделить по крайней мере два случая. В первом из них подражание обеспечивает только повторение действия. Этому случаю соответствует классический пример синиц, умение которых вскрывать оставляемые у дома молокопродукты распространилось в Англии со скоростью, исключающей индивидуальное научение (Хайнд, 1975. С. 621). В такого рода случаях собственно подражание лишь создает условия для мотивационного научения, которое происходит на основе самого обычного обусловливания: действуя по наблюдаемому образцу, птица получает пищевое подкрепление, которое придает мотивационное значение виду молочных бутылок и другим условным сигналам. Более специфическими являются случаи, когда подражание охватывает и подкрепление, т. е. когда мотивационное научение целиком определяется поведением других особей. Примером такого подражания могут служить молодые мартышки, которые начинают избегать ящика после того, как воспринимали своих матерей, испуганных этим предметом, хотя того, что вызвало испуг, сами не видели (Дьюсбери, 1981. С. 127). В таких случаях наблюдается своего рода доверие мотивационному опыту сородичей и готовность на этой основе обучаться. Самая простая и естественная интерпретация таких данных предполагает признание того, что эмоциональное состояние других представителей вида (иногда—и представителей других видов) небезразлично конкретному индивиду и действует на него как подкрепление. Конечно, такое эмоциональное заражение факты возникновения на основе подражания новых мотивационных отношений полностью не объясняет: этим процессом не охватывается таинственный момент переадресовки сопереживаемого эмоционального состояния на предметы, вызвавшие эмоции у других особей21. Тем не менее эмоциональное заражение представляется необходимым условием для случаев подражания, обеспечивающего возник новение мотивацион.ных отношений к предметам, под крепляющие свойства которых не были выявлены самим индивидом.
РИБАЛКО
Не может быть сомнений в том, что явно в фило генезе прогрессировавшую способность к эмоцио нальному заражению и подражанию унаследовал и человек (см. Ладыгина-Коте, 1965; Поршнев, 1974. Гл. 5; Miller, Dollard, 1962). Об этом говорят, в ча стности, сравнительные исследования, обнаружив шие, например, что «способность к подражанию у трехлетнего шимпанзе, выращенного в человеческом окружении, в множестве ситуаций обнаруживается весьма подобно тому, как и у трехлетнего ребенка» (Hayes, Hayes, 1952. Р. 458). Значительная часть то го, чему взрослые обучают ребенка в период, когда он еще не способен понять объяснений и действовать по словесным указаниям, формируется с использо ванием именно его готовности к подражанию. Не посредственно-эмоциональное общение младенца и матери уже на первом полугодии жизни не сводится к двухполюсному обмену эмоциями; в качестве треть его звена в него вклинивается мир предметов, и мать не пропускает случая указать, что в этом мире ин тересно, хорошо, страшно. Очевидно, что без способ ности младенца к эмоциональному заражению ее усилия были бы напрасными. Во втором полугодии «третье звено» становится необходимым компонентом общения (Hubley, Trevarthen, 1979), младенец актив но стремится к обмену эмоциями по поводу мира предметов, что зафиксировано в выделении нового этапа его взаимодействия с матерью—ситуативно- делового общения (Лисина, 1986). Подражание остается важнейшим фактором, оп ределяющим содержание активности ребенка и на последующих этапах его развития. Конечно, более типично и заметно проявление подражания в первом из выделенных выше вариантов—в качестве меха низма, обеспечивающего повторение действий. Так, по мере развития предметно-манипулятивной деятельности, которая сначала подчиняется «логике» руки и объекта манипуляции, ребенок начинает увлеченно воспроизводить все более тонкие действия
с предметами по «логике образца», показываемого другими людьми или у них подсмотренного (Элько-нин, 1978). Не менее активно подражание проявляется в деятельности по усвоению речи: «Единственным механизмом, подключающим ребенка к языковой среде, является подражание» (Поршнев, 1974. С. 319); а также в игре: «Для самых маленьких детей подражание является правилом игры. Это единственное приемлемое для них правило, поскольку в начале они не могут выйти за пределы конкретной живой модели и руководствоваться абстрактными правилами» (Баллон, 1967. С. 71). Подражание-повторение служит развитию прежде всего познавательной сферы ребенка, обеспечивая формирование новых навыков, умений, знаний. Как отмечалось, оно способствует также и формированию мотивации: действуя и играя по образцу, ребенок открывает новые стороны и отношения вещей, правила и тайны человеческих взаимоотношений, которые могут затрагивать его потребности и вследствие этого стать интересными, приятными, страшными, полезными и т. п. Однако в данном случае подражание как механизм и другой человек как копируемый образец создают лишь условия и возможности для определенного развития мотивации, тогда как само развитие происходит благодаря механизмам специфических потребностей. Мотивационное подражание. Более ответственна роль другого человека в подражании, основанном на эмоциональном заражении. В случае такого собственно мотивационного подражания развитие мотивации целиком определяется копируемым образцом, глазами, а точнее—эмоциями которого ребенок начинает воспринимать окружающий мир. Сразу отметим, что четкое различение в фактах реальной жизни мотивационных отношений, возникающих, с одной стороны, вследствие естественного развития потребностей, с другой—на основе эмоционального заражения, затруднено из-за совместного проявления этих механизмов. Как, например, различать вклад игровой и материнской потребностей, а также сопереживающего участия матери в развитии увлечения некоторой девочки куклами? Тем не менее представляется очевидным, что не только ребенка, но потом и подростка, юношу, взрослого многое в мире волнует, интересует, устра шает и т. п. не на основе соответствующего личного опыта, а потому, что это так воспринимается други ми людьми. Такой вывод был, в частности, сделан в скрупулезном исследовании подробных автобиогра фических отчетов 275 испытуемых: «Обобщенные чувства к предметам внешнего мира могут возникать либо (а) благодаря посредничающей роли других лиц, либо (б) как результат прямого контакта с са мими предметами» (Phillips, 1937. Р. 299). Самое, пожалуй, убедительное свидетельство роли подража ния в развитии мотивационных отношений—данные о так называемом конформном типе психопатических отклонений, которые будут приведены ниже. От эмоционального заражения следует отличать внешне подобный и часто параллельно протекающий процесс эмоционального сопереживания (см. Вилю- нас, 1976. С. 72—73), на основе которого тоже воз никают новые мотивационные отношения. Поясним это отличие на примере. Если мать, неожиданно по лучившая сильный удар током, с криком и другими признаками страдания и испуга откинет от себя ка кой-нибудь бытовой электроприбор, то видевший это ребенок станет в будущем скорее всего этого прибо ра избегать, как и молодые мартышки в упомянутом выше исследовании. Сопоставим этот случай с дру гим, в котором та же мать, застав ребенка с испор ченной фамильной реликвией в руках, не менее искренне и бурно, даже, допустим, заплакав, выра зит огорчение из-за невосполнимой потери. Сопере живая матери, ребенок, возможно, как и в первом случае, станет в будущем избегать изучения подоб ных предметов, но мотивационное отношение к ним будет иным. В первом случае предмет запечатлится как сам по себе страшный, «плохой», во втором— может быть даже останется интересным, только в случае игры с ним огорчающим мать. Главное отли чие состоит в том, что в случае эмоционального' заражения формируются безусловные, непосредственные мотивационные отношения, тогда как в случае сопереживания—условные, опосредствованные отношением к другому человеку. Конечно, в реальной жизни оба процесса могут происходить одновремен на
: но; так, и во втором примере возможно частичное • эмоциональное заражение, вследствие которого у ре-| бенка останется чувство таинственной, пока ему не-; понятной ценности некоторых вещей. ' Обозначенное различение имеет не только теоре тическое значение. Для практики воспитания весьма полезно было бы знать, при каких условиях возни кает непосредственное или опосредствованное моти вационное отношение, например, отношение к лени- вости как к позорной и абсолютно недопустимой черте и как к черте, недопустимой из-за осуждения ее другими, но внутренне особенно не возмущающей. К сожалению, возможность освещения этой пробле мы невелика. Отметим один момент, влияющий на характер воспитываемых отношений, который вместе с тем покажет ее сложность. При обсуждении зависимости мотивационной фик сации от особенностей эмоций качеству их интенсив ности была противопоставлена глубина — качество, по которому эмоции образуют континуум с полюса ми «серьезных» и «игровых» переживаний (Stern, 1928). Представляется, что именно мера глубины, «серьезности» является фактором, способствующим эмоциональному заражению и, следовательно, фор мированию безусловных мотивационных отношений. Если ребенок грубо вырывает из рук младшего нож ницы, а в другом случае угрожает и машет этим острым предметом в области глаз, то эмоциональная реакция матери иногда может быть сильной и в пер вом случае, но во втором она будет всегда более «серьезной». Разной меры глубины будет также осуждение девочки за то, что она показывает свер стнику язык, а в другом случае — более интимную часть тела, возмущение по поводу совершенной ре бенком кражи таким отцом, который считает это общечеловеческой, свойственной и ему слабостью, и отцом, никогда такой слабости даже в мыслях не допускавшем. Признаки подлинности эмоций интуитивно улав ливаются ребенком, отличающим очередные бурные упреки по поводу его неправильного поведения от указания на нечто абсолютно недопустимое, табуи- рованное, святое. Заражение «серьезными» эмоция ми, стабильно и непротиворечиво обнаруживаемыми лицами из ближайшего окружения, является важной основой фиксации безусловных мотивационных отно шений и, по всей видимости, онтогенетически ранним механизмом иррационального принятия тех социаль ных запретов и норм, которые в психоанализе обо собляются в отдельную инстанцию «сверх-Я». Всякое подражание, в том числе и мотивацион- ное, не представляет собой простого копирования случайно увиденных примеров, обнаруживая зависи мость от сложившихся эмоциональных отношений «Подражание у ребенка не есть подражание чему угодно, оно очень избирательно. Ребенок подражает людям, пользующимся у него наибольшим авторите том, тем, которые затрагивают его чувства, привле кают к себе, к которым он привязан» (Баллон, 1967. С. 71). Данное утверждение справедливо как для устойчивых эмоциональных отношений, так и для складывающихся в конкретных ситуациях (см. Вап- dura, Huston, 1961). Исследования показали, напри мер, что 6-летние дети детально копировали поведе ние экспериментатора только в том случае, если он предварительно устанавливал с ними очень теплые отношения, тогда как без этого условия отдельные действия они повторяли в противоположном направ лении, как бы подражая наоборот (Раншбург, Поп- пер, 1983. С. 88). Случаи, когда некоторое лицо становится устой чивым образцом для мотивационного подражания, преобладающим источником для заимствования цен ностей, вкусов, увлечений, взглядов, в литературе обсуждаются под названием идентификации или интроекции (Lazowick, 1955; Sanford, 1955). Естест венно, что первым объектом для идентификации обычно служат родители. Данной стадии проявления мотивационного подражания исключительное значение придавал психоанализ, предложивший, правда, весьма специфическую трактовку движущих сил этого процесса, согласно которой ребенок идентифицируется не просто с родителем, а с потерянным объектом любви или с доминирующим половым конкурентом и агрессором (см. Freud, 1977. Ch. 9). Однако по мере приобретения ребенком самостоятельности и естественного смещения его интересов на более широкий, чем семья, мир объектом эмоци-
ональной привязанности становятся также другие люди и сверстники (Phillips, 1937. Р. 299). На данной стадии развития мотивационного подражания более типичными, по всей видимости, являются случаи, когда источником для эмоционального заражения служит не отдельное лицо, а некоторая группировка людей, обычно из ближайшего окружения, идентифицируясь с которой человек безоговорочно принимает распространенные в ней культурные ценности и нормы. Такая склонность человека подчиняться мнению и вкусам окружающих людей выделяется в виде особой характерологической черты— конформности (Чудновский, 1971; Asch, 1956; Crutch-field, 1955). Конформность. Весьма показателен факт консти-туциональной обусловленности этой черты, о чем свидетельствует существование соответствующего типа психопатических отклонений (в форме так называемой акцентуации характера). Напомним основные его особенности: «Представители конформного типа—это люди своей среды. Их главное качество, главное жизненное правило—жить «как все», думать, поступать «как все», стараться, чтобы все у них было «как у всех»—от одежды и домашней обстановки до мировоззрения и суждений по животрепещущим вопросам. Но под «всеми» всегда подразумевается привычное непосредственное окружение. От него они не хотят ни в чем отстать, но и не любят выделяться....В хорошем окружении — это неплохие люзд и исполнительные работники. Но, попав в дурную среду, они постепенно усваивают все ее обычаи и привычки, манеры и поведение, как бы это ни противоречило всему предыдущему в их жизни и как бы пагубно ни было. <....> Конформность сочетается с поразительной некритичностью. Все, что говорится в привычном для них окружении, все, что они узнают через привычный для них канал информации,—это для них и есть истина. И если через этот же канал начинают поступать сведения, явно не соответствующие действительности, они по-прежнему долго принимают их за чистую монету» (Личко, 1983. С. 178—179). Конформный тип психопатической конституции не относится к числу широко признаваемых в литера туре (см. Гурьева, Гиндикин, 1980; Леонгард, 1981), однако это имеет простое объяснение. Поскольку по своей сути конформные люди—продукт своей среды, без взвешивания и переоценки принимающие обыч ные для нее культурные нормы и ценности, они (за исключением, конечно, крайних случаев) не привле кают к себе внимания, ничем особым не выделяясь среди окружающих22; более того, в варианте «непло хих людей и исполнительных работников» они, мож но думать, составляют костяк того, что называется «нормой». В отличие от других типов психопатиче ских отклонений конформные люди производят впе чатление исключительно социальной, а не природной детерминированности их развития, причем если иметь в виду содержательную сторону их ценностей, а не механизмы, на основе которых эти ценности формируются, то такое впечатление является совер шенно верным. Свидетельствуя о природном происхождении ме ханизма мотивационного подражания, данные о кон формном типе акцентуации характера говорят также о больших различиях между людьми по выраженно сти у них этой особенности, которая зависит как от конституциональной предрасположенности, так и от условий воспитания, сглаживающих или заостря ющих акцентуированные черты. Конформный тип представляет собой крайний полюс распределения людей по этой особенности. Противоположному по люсу наиболее соответствует шизоидный тип психо патий, у которого, например, «реакция эмансипации может легко оборачиваться социальной нонконформ- ностью—негодованием по поводу существующих правил и порядка, насмешками над распространен ными идеалами, интересами, злопыхательством по поводу..отсутствия свободы"» (Личко, 1983. С. 138). В умеренной выраженности конформность представляет собой естественное условие для мотивационного развития людей, обеспечивающее, в частности, взаи-
22 «Этот тип относительно редко попадает в поле зрения психиатра. Видимо, если жизнь не требует большой гибкости, личной инициативы, умения быстро ориентироваться в стремительно меняющейся обстановке, адаптация бывает вполне удовлетворительной» (Личко, 1981. С. 88).
мосвязанность и синхронизацию этого процесса у отдельных лиц. Проявлению и закреплению конформных черт может способствовать общая невротизация человека, его боязнь быть самобытным, непохожим на других, принять ответственность за свободное самоопределение. Данная защитная функция конформизма, избавляющая от тревоги одиночества благодаря предпочтению стандартных ценностей и выбору такой же, как у многих, судьбы, особенно подчеркивалась Э. Фроммом: «...Человек перестает быть самим собой, он полностью усваивает тот тип личности, который ему предлагают модели культуры, и полностью становится таким, как другие, и каким они его ожидают увидеть....Человек, который уничтожил свое индивидуальное «Я» и стал автоматом, идентичным с миллионами других автоматов вокруг него, не испытывает больше чувства одиночества и тревожности. Однако цена, которую он платит, велика— это потеря самого себя» (1986. С. 173). Исследования показали, что страх увеличивает ситуативную конформность: испытуемые, которые находились под угрозой удара током, обнаруживали в эксперименте большую готовность некритично разделять мнение группы по сравнению с людьми, удара током не ожидавшими (Darley, 1966). Возможно, что хронический страх способствует увеличению конформности как свойства человека и даже целой популяции. Эмоциональные процессы, лежащие в основе мо-гивационного подражания, отчетливо рефлексиругот-:я в учении Б. Спинозы. Следующие его теоремы го-эорят о всеобщей эмоциональной связанности людей: ^Воображая, что подобный нам предмет, к которому ды не питали никакого аффекта, подвергается како-яу-либо аффекту, мы тем самым подвергаемся подобному же аффекту» (1917. С. 477); «Мы будем гакже стремиться делать все то, на что люди, по аашему воображению, смотрят с удовольствием, [наоборот—будем избегать делать то, от чего, по ашему воображению, люди отворачиваются» С. 479). Конечно, людивзаимозаражаются не только действиями, но и отношениями: «Если мы воображаем, что кто-либо любит, желает или ненавидит что-либо такое, что мы сами любим, желаем или нена- видим, то тем постояннее мы будем это любить и т. д. Если же воображаем, что он отвращается от того, что мы любим, или наоборот, то будем испы тывать душевное колебание» (С. 481). Хотя эти по ложения, описывающие эмоциональный процесс при наличии плана 'воображения, более подходят для ха рактеристики динамики эмоций на уровне сознания, представляется, что в плане непосредственного отра жения такие процессы происходят и у ребенка. Со времен формулировки Б. Спинозой этих тео рем большого прогресса в постижении эмоциональ ных процессов, лежащих в основе мотивационного подражания, не произошло. Это приходится конста тировать с сожалением, так как речь идет о процес сах, играющих в жизни немаловажную 'роль. Если всеобщая эмоциональная связанность людей мало заметна в их.взаимоотношениях, то только потому, что эмоции,в отношении тех, «к которым мы не пи таем никакого аффекта», просто затеняются более выраженными эмоциями в отношении значимых лиц. Но такая связанность существует и, интегрируясь, вносит явный вклад в развитие ряда общественных явлений. Наиболее броское социальное последствие механизма мотивационного подражания—это, конечно, явление моды, а также модоподобной, основанной на эмоциональном заражении, веры.
РУДЕНКО
Высшие формы фиксации
Мотивационные «сдвиги». Обсуждавшийся материал позволяет заключить, что фиксация мотиваци-онных отношений человека обеспечивается, в частности', природными механизмами, которые, проявляясь в условиях собственно человеческой психики, приобретают, разумеется, специфику, активно используются воспитывающими его силами, но ими не создаются. Особенно наглядно социальное. применение природных механизмов выступает в случае мотивационного подражания; иногда такое применение принимает характер, можно сказать, эксплуатации, способной направить человека на службу любой, даже сумасбродной идее посредством организации ее истеричного приветствия среди окружающих людей.
факты использования общественными силами природных механизмов служат хорошей иллюстрацией тому, что категоричное противопоставление биологического и социального, «низшего» и «высшего» в развитии человека не соответствует действительности и что существуют как переходные, так и смешанные формы проявления этих выделяемых при помощи абстракции «факторов». Однако в дидактических целях, для обозначения полюсов, между которыми удобно располагать различные промежуточные формы, такое противопоставление может оказаться оправданным и полезным. Рассмотрим с учетом данной оговорки вопрос о «высших», социально детерминированных формах мотивационной фиксации. Активность, с которой в советской психологии подчеркивается социальное происхождение мотивации человека (Асеев, 1976; Ковалев, 1988; Якобсон, 1969), не привела к заметным результатам в описании 'конкретных механизмов и процессов, такую мотивацию формирующих. На общем скромном фоне внимание привлекает обозначенный А. Н. Леонтье-вым процесс «сдвига мотива на цель», обеспечивающий развитие собственно человеческой мотивации: «Рождение новых, высших мотивов и формирование соответствующих им новых специфических человеческих потребностей представляет собой весьма сложный процесс. Этот процесс и происходит в форме сдвига мотивов на цели и их осознания» (1972. С. 304). Возникновение данного процесса в антропогенезе связано с общественным разделением труда, потребовавшим выполнения действий, результаты которых сами по себе человеку не нужны и которые, следовательно, должны побуждаться мотивацией, происходящей от ценности совместно производимого и распределяемого продукта. Необходимость приобретения Целями трудовых действий устойчивого мотивационного значения от ситуативно не заданного и, как правило, значительно отсроченного конечного вознаграждения и определила возникновение механизма «сдвига мотива на цель», превращающего цели в «функционально автономные» мотивы. «Подобные 'сдвиги мотивов постоянно наблюдаются и на высших ступенях развития. Это те обычные случаи, когда человек под влиянием определенного мотива прини мается за выполнение каких-либо действий, а затем выполняет их ради них самих, в силу того, что мотив как бы сместился на их цель» (С. 302). Напомним, что в концепции А. Н. Леонтьева мо тиву придается значение конечной цели деятельно сти, в приближении к которой человеку необходимо достичь ряда промежуточных целей, составляющих порой весьма сложную, иерархически организован ную систему. Промежуточные цели приобретают мо- тивационное значение вследствие специальных про цессов смыслообразования; такое значение, получае мое ими от мотивов, называется смыслом. Нетрудно видеть, что в контексте этих концептуальных пред ставлений «сдвиг мотива на цель» не является осо бым процессом, это то же самое смыслообразование, только фиксирующееся, порождающее устойчивые, «функционально автономные» смыслы. К сожалению, положение о происходящих в ие рархической организации целей мотивационных «сдвигах», означающих, по существу, переход от си туативного к онтогенетическому развитию мотивации, не получило в обсуждаемой концепции (см. также Братусь, 1988. Гл. 4.1) более подробной разработки и конкретизации, что затрудняет, как отмечалось выше (см. с. 30), его приложение к фактам реальной жизни. Не уточнены отличительные признаки таких «сдвигов», позволяющие опознавать их среди подоб ных явлений. Покажем это на используемом А. Н. Леонтьевым примере. Первоклассник, изначально усаживаемый за при готовление уроков условием «не сделаешь уроки— не пойдешь играть», через неделю-другую начинает садиться за занятия по собственной инициативе, об наруживая заинтересованность в получении хороших отметок. Формально, по внешним признакам этот пример как бы соответствует феномену «сдвига мо тива на цель»: приготовление уроков как цель, на вязанная взрослым в качестве условия для реализа ции игрового мотива, через некоторое время приоб ретает независимое от него мотивационное значение. Но в действительности такой «сдвиг» здесь не происходит, а пример иллюстрирует обычное развитие учебной мотивации, в котором игровой мотив вы-
полняет явно случайную роль: взрослый мог с таким же успехом усадить ребенка за уроки, используя любое другое вознаграждение или наказание. Кажется, что именно так этот пример, изначально приводимый для иллюстрации «сдвига», в итоге интерпретирует и сам автор: «Ребенок начинает с того, что добросовестно готовит уроки, имея в виду скорее пойти играть. В результате же это приводит к гораздо большему: не только к тому, что он получает возможность пойти играть, но и к хорошей отметке. Происходит новое «опредмечивание» его потребностей» (1972. С. 513). Очевидно, что в выполнении любой деятельности, независимо от того, каким именно потребностям она отвечает, человек может столкнуться с условиями, затрагивающими другие его потребности: одно может задевать нравственные или эстетические чувства, другое—потребность в безопасности, достижениях, самоутверждении и т. п. Такие столкновения способны оставить самые значимые следы в мотивационном развитии человека, причем безотносительно к мотивам изначальной деятельности. Она, как и упоминавшееся выше подражание-повторение, лишь создает возможность для такого развития, но целиком его не определяет, как не определяет, например, музыка или спорт выбора спутника жизни даже если встреча с ним состоялась благодаря этим занятиям. Случаи такого побочного развития в деятельности мотивации, предполагающего актуализацию и подключение «внешних» для нее потребностей, принципиально отличаются от случаев внутридеятельност-ных мотивационных «сдвигов», означающих передачу мотивом своего значения промежуточной цели и приобретение ею относительной функциональной автономности. Такую автономность могут приобрести, например, определенные показатели мастерства в той же музыке или спорте, достижение которых требует многолетних систематических усилий. Представляется, что выражением «сдвиг мотива на цель» целесообразно обозначить только последние случаи, более соответствующие буквальному его значению. Конечно, в реальной жизни одно другого не исключает, поэтому стремление к некоторому уровню мастерства может определяться и «сдвигом» соб- ственно профессиональной мотивации, и затрагиваю щей «побочные» потребности перспективой получе ния почетного квалификационного звания. Эмоциональные «смещения». Идея мотивационных «сдвигов», происходящих в иерархии достигаемых человеком целей, получила дальнейшее развитие в книге В. С. Магуна (1983; см. также 1985), став основой для оригинального описания организации человеческих потребностей23. Явление «сдвига моти ва на цель», имеющее в концепции А. Н. Леонтьева статус скорее частного феномена, в данной работе под названием «смещения эмоциональных пережива ний в сторону ценностей более высоких порядке?» (1983. С. 35) возводится в универсальный принцип, определяющий не только онто-, но и филогенетиче ское развитие мотивационной сферы. В результате многоступенчатых и постоянных мотивационных «сме щений» с конечной на все более отдаленные в иерар хии условия, средства, промежуточные цели форми руется система инструментально соподчиненных по зитивных ценностей или благ, опосредствованность которых может быть «в принципе сколь угодно вы соких порядков» (С. 34). Поскольку 'понятия блага и потребности сопряже ны, согласно В. С. Магуну, так, что наличие/отсут ствие блага означает отсутствие/наличие потребно сти, соответствующую иерархическую организацию в результате эмоциональных «смещений» приобретает и система человеческих потребностей: «Отсутствие блага первого порядка—хлеба... будет потребностью первого порядка, отсутствие благ второго порядка — муки, приспособлений для выпечки хлеба и труда пекаря—потребностью второго порядка, отсутствие \ благ, производящих блага второго порядка—мель ницы, пшеницы, труда, нужного для производства МУКИ,—потребностью третьего порядка и т. д.» (С. 9). Положение о постоянно происходящих масштаб ных эмоциональных «смещениях» находится в согла сии с фактом всеобщей мотивационной значимости явлений, с которым мы сталкивались, обсуждая фе-
