мне больше нравятся не разборы, а непрерывность жизни героя, обаяние, возбуждение, неожиданности, перепады, когда он то заводится, то вдруг замолкает... А разбор параллелен, как это ни странно. Должно быть особое и очень принципиальное сочетание разбора и других каких-то ощущений, которые не есть разбор. И, может быть, этим ощущениям логичный разбор мешает или противопоказан, или вообще разбор противоречит ощущениям»...
Вот тут, мне кажется, сердцевина нашего спора с некоторыми общепринятыми приемами работы; спор, который йотом, через два года вспыхнул в той же Самаре на другой работе с новой силой. Это спор фактически с действенным анализом, со способом работы от логичного рационального, как бы точного разбора. Почему я говорю «как бы». Потому что истинное ощущение роли добывается не головой, а всей душой и воображением актера. Может быть, конечно, логический разбор неудобен, несвойственен лично мне. Но, может быть, все-таки это естественно, что приходят в столкновение этюдный метод и метод действенного анализа.
После еще одной репетиции:
«Кризисный момент. Разговор с главным режиссером, который передает мне некие неудовольствия актеров. Они, мол, считают, что, надо уже ставить, пора работать но маленьким кусочкам. Что ж, неприятно иметь рекламации. Думаю, в чем же дело? Мой ли эмпиризм причина? Мое ли излишнее увлечение этюдностью или их косность? И вот уже говорю об этом с актерами напрямую: я не работаю по кусочкам, не ставлю (то, чего вы хотите), потому что не закончена еще разведка телом. Вообще, ставить спектакль можно только на сцене, а не в комнате. Я не знаю мизансцен, давайте все познавать и изобретать вместе».
С двумя актрисами, которые играют Полину, сначала были абстрактные споры. Они высказывали свои убеждения, основанные на тексте Островского. Соображение, против которого, вроде бы, и не возразишь: «Полина — дурочка». Но я говорю: «Давайте пробовать». На площадку пошла Вера Р. и так прекрасно и спокойно воспринимала все, что происходило! В-о-с-п-р-и-н-и-м-а-л-а. Это важнейшая вещь — восприятие. В результате слова остались словами, а победила ее природа, чего и хотелось. Победила природа красивой и содержательной молодой женщины, и возник новый смысл, который я до этого только смутно предчувствовал, и на котором смутно настаивал. Дело в том, что в Полине-Р. живет любовь к Жадову, любовь, через которую сестре Юленьке в ее стремлении опрокинуть Жадова не так просто пробиться, да и их матери Кукушкиной тоже. А драматизм существования Полины и Жадова
Театр и педагогика
не в бедности только, а в том, что из-за его так называемой идейности нет радости жизни. И я очень был доволен, что такие результаты принесла проба, потому что рациональные варианты разбора были посрамлены. Хотя, «хваля» себя, я и другое подумал: «Может, я в чем-то и неправ? Может быть, я таким образом размазываю упругий сюжет?» Во всяком случае, я решил тогда «давить» на Веру Р. в найденном направлении и делать из нее этакую бесприданницу. А вот из Ларисы С, из второй исполнительницы, если будет время, — думал я тогда, — буду делать дурочку, дуру на полную катушку.
Дальше была целая серия индивидуальных встреч. Сейчас я бы не взялся утверждать со всей определенностью, что они были стопроцентно полезными. Но тогда казалось, что они полезны. Тем более, что с этим связана одна из последующих записей: «Поразительно, как в театре предварительные слова, действительно, «почти ничего не значат» (это мысль А.В. Эфроса). Как умно я разбирал с Алешей Ф. встречу с Полиной, в том числе его маленький монолог «Мне смеяться над вами». А вышел Ф. на площадку и стал банально играть жениха. Правда, мы тут же наладили это место, и тогда возникли в сцене три внятных куска, а также действенность: испытание правдой. Жадов невольно испытывает Полину. Она же не испугалась этой жадовской проверки и в итоге, наоборот, у них возникла удесятеренная любовь».
И снова непростая проблема отношений с актерами. Конфликт с актером, с исполнителем роли Мыкина. Репетировалась сцена «Мыкин — Жадов». Владимир Г. настырно упирался глазами в Жадова («общение»), впивался в него, а сам в это время терял внутренние виденья. Я возражал. Он упрямился, говорил, что ему надо зацепиться за партнера.
Я: Не надо за партнера, надо за воображение цепляться, просто рассказать про себя.
Он: Какая задача? Какое действие?
Я: Никакая.
Он: Меня так учили, двадцать лет так работаю (зло). Возьмите другого артиста.
Я: Пожалуйста.
Он уходит...
А еще до этого он просил дать ему попробовать так, как он считает нужным, а я же не хотел этой «пробы», так как видел в его намерениях только напряжение и штампы. В общем, разыгрался банальный театральный скандал. Я решил не избегать конфликта, думал, пусть лучше сейчас это случится, чем потом. Но прав ли я
