Лекции.Орг
 

Категории:


Как ухаживать за кактусами в домашних условиях, цветение: Для кого-то, это странное «колючее» растение, к тому же плохо растет в домашних условиях...


Объективные признаки состава административного правонарушения: являются общественные отношения, урегулированные нормами права и охраняемые...


Архитектурное бюро: Доминантами формообразования служат здесь в равной мере как контекст...

Юлия Сысоева. Вспомнить всё 1 страница



 

С отцом Даниилом мы повенчались 22 января 1995 года, в день памяти митрополита филиппа Московского. Знаменательно то, что моя прабабушка про­исходила из рода бояр Колычевых, именно из того рода, что и митрополит Филипп.

В тот день был мороз, градусов тридцать, поэтому на свадьбе было всего два букета цветов. И отец Даниил даже расстроился, что не было цветов, он их очень любил. Зато на похоронах цветов было такое невиданное море, что храм утонул в цветах.

На венчание мы ехали в насквозь промерзшем троллейбусе, мы даже тогда смеялись, что на свою свадьбу в троллейбусе едем. Другие на собственную свадьбу в ли­музинах ездят, а мы ехали в троллейбусе, и свое подве­нечное платье я везла с собой в полиэтиленовом пакете.

Да и сама свадьба была какой-то грустной, можно сказать, что у нас ее и не было, а уж свадебного путешествия — тем более, об этом даже не мечтали.

Сразу после венчания остро встал вопрос жилья, поскольку в мою ком­муналку возвращаться было сложно, родители так и не знали, что мы обвен­чались. Тогда я жила отдельно, у них была своя квартира, а у меня две ком­наты на Маяковке. Но мы были моло­дые и немного отчаянные, отсутствие жилья не казалось проблемой, очень многое нас не пугало. Хотя проблем было достаточно. Я училась в Москве на втором курсе меди­цинской академии, а Даниил в четвертом классе семина­рии в Сергиевом Посаде. Пока мы не сняли квартиру, ему все-таки приходилось тайно ночевать у меня и выезжать часов в пять утра, чтобы к девяти успеть в Посад на за­нятия. Такой график Даниила очень быстро вымотал, он говорил, что буквально засыпает на занятиях. Но быстро снять квартиру в Сергиевом Посаде мы не смогли, жилье в городе пользовалось большим спросом, так как многие студенты духовных школ жили на съемных квартирах.

 

 

Тогда я мечтала о романтике, мне казалось очень за­манчивым снять маленький домик с печкой где-нибудь на живописной окраине городка, тем более что многие наши семинарские знакомые так и жили. Помню, как мы бродили с Даниилом по улицам Посада, был февраль, тем­нело рано, мы спрашивали прохожих, не сдаются ли по­близости комнаты, и, как, правило, получали отрицатель­ный ответ. Попалась одна старушка, которая предложила нам комнату, мы долго шли за ней по кривым переулкам и уже воображали, что сейчас нас приведут в тихий уют­ный домик. Но нас ждало разочарование, милая старуш­ка предложила нам такое жилье, что страшно вспомнить. Опять продолжились поездки Даниила ко мне в Москву и обратно, пока наконец ему не удалось снять квартиру. Это была обычная малогабаритка в пятиэтажном доме, правда, очень чистая и светлая. Мои мечты о домике, окру­женном зарослями сирени за покосившимся заборчиком, мгновенно развеялись, и я даже испытала некоторое разо­чарование, потому что жить в пятиэтажке показалось мне банальным и непоэтичным. А я тогда витала в облаках романтизма и розовых фантазий. Впрочем, наверное, эти фантазии помогли мне в то время пережить полосу лише­ний и трудностей. Я не привыкла к безденежью, у меня всегда все было, работала я для стажа, а не для зарплаты, и даже не знала толком ее размер и в какой день ее выдают. Теперь же, выйдя замуж и получив от отца отказ в содержа­нии, я узнала, что такое нужда и студенческий голод. Все деньги, которые нам подарили на свадьбу, ушли на оплату нашей квартиры, и денег больше не было. Я не работала в то время, а только училась, и бросать институт катего­рически не собиралась. Не получить высшее образование для девочки моего уровня и окружения было почти позором, хотя училась я не на лечебном факультете, который меня интересовал, а на фармацевтическом, куда поступила по собственной глупости. Но это отдельная история.

Итак, нам пришлось выживать. Родители Даниила, имея скромный достаток, не могли нам помогать, мои — не хотели. Помню, что в этот период мы жили на сочине­ния: Даниил писал в семинарии сочинения на заказ. За­казов было много, особенно от студентов-заочников, и нас очень выручали его таланты и знания. Но и этих денег едва хватало на пропитание. Мы ходили обедать и ужинать в се­минарскую столовую, на всем экономили, покупка просто­го заварочного чайника была событием. Стоит отметить, что теперь уже я ездила в Москву в институт, а на это тоже нужны были деньги. А когда я поняла, что у нас будет ре­бенок, это стало еще одним испытанием, потому что про­блем было действительно много. Нет денег, нет жилья, все неопределенно. Конечно, боюсь сообщить родителям. Ско­рее, мы с Даниилом были не готовы к появлению детей, и не могу сказать, что этой новости мы оба были рады, но, конечно, восприняли это как волю Божию и очень быстро смирились. Забегая вперед, скажу, что Господь давал нам детей в ответственные, переломные периоды нашей жизни: первую дочь — перед рукоположением во диаконы, когда мы были нищими студентами. Вторую — перед рукопо­ложением в священники, а третья девочка родилась после того, как отец Даниил стал настоятелем в своей первой и последней церкви.

В целом наша студенческая жизнь в Сергиевом Поса­де была даже забавной и необычной, необычной в первую очередь для меня. Рядом с нами в соседнем дворе жили наши друзья Листратовы, отец Евгений с матушкой Еле­ной, они тоже снимали квартиру. Отец Евгений недавно рукоположился, у них только что родилась первая дочь Лиза. Мы очень часто ходили к ним в гости, пили чай с ва­реньем, говорили на разные темы. Потом, после выпуска, они уехали в Оренбургскую область, а в 2003 году мы по­лучили трагическое известие, что отец Евгений разбился на машине. У него осталось трое детей.

Ходить в гости Даниил очень любил, он всегда был крайне общительным человеком. Мы подолгу гуляли с ним по Сергиеву Посаду и запросто, без предупреждения, за­ходили в гости к разным семинарским знакомым. Когда мы стали жить в Москве, иногда жалели, что уже не походишь по гостям, как в Посаде. Обычно на таких прогулках мы по­купали шоколадку, чтобы было не голодно, а однажды мы очень захотели есть, денег, как всегда, не было, мы зашли в магазин и решили купить вареной колбаски, грамм сто пятьдесят. Стоим у кассы и шарим по карманам, собираем мелочь, что-то наскребли. Продавщица, посмотрев на нас высокомерно-снисходительно, с недовольным видом на­резала нам эту колбаску и завернула в бумагу (в то время почти все покупки заворачивали в бумагу). И вот мы идем по улице, держим эту бумажку с несколькими кусочками колбасы и едим на ходу, довольные и счастливые. А кругом весна, первое тепло, закат солнца...

Помню, на первую нашу Пасху я купила на базаре большую курицу, купила сыр и еще что-то, на что денег хватило. Сварила из курицы холодец, а на следующий день, не успев его попробовать, уехала в Москву на уче­бу. А когда через день возвращалась, всю дорогу мечта­ла, как сейчас поем холодца с хреном и горчицей, и запах этого холодца с хреном я просто ощущала вокруг, таково было предвкушение. Но дома меня ждало разочарование. Холодильник был уныло пуст, а в раковине плавала куча грязной посуды. Я была возмущена, а отец Даниил начал радостно, как ребенок, рассказывать мне, как было замеча­тельно, как пришли семинаристы и «поиграли в саранчу». Ему, наверное, казалось, что я должна была разделить его радость от семинарской игры в саранчу, но в тот момент я, беременная и голодная, категорически не хотела понимать эту его радость. Тогда я очень сильно на него обиделась, впервые в жизни.

Его рукоположение во диаконы откладывалось два раза, каждый раз дата назначалась, а потом переносилась. Наконец, его рукоположили 13 мая 1995 года, в день памяти сщмч. Игнатия Богоносца. Отец Даниил очень любил этого святого и в последующие годы всегда служил Литургию в этот день. Рукополагал его в семинар­ском Покровском храме владыка Евгений, архиепископ Верейский.

 

 

Мы шли в Лавру, было яркое весеннее утро, пропитанное особой свежестью, потом была Литургия, и я жадно слуша­ла «Аксиос», отец Даниил в белом стихаре, весь лучезарный, у него только-только начала отрастать борода и волосы, ко­торые все время падали на глаза, такой молодой и трепет­ный. Я очень долго ждала его из алтаря, не понимала, поче­му он не выходит, наконец, он появился — изменившийся и преображенный. Мы с ним оба в этот день были словно на облаках, абсолютно ошарашенные. Обедали в семинар­ской столовой, приезжала его мама, потом сидели у нас дома с кем-то из семинаристов, ели торт, и все это было как сон. Я потом несколько дней не могла прийти в себя,

настолько необычным мне казались и его новое служение, и мой новый статус. Я стояла в храме и смотрела, словно завороженная, как он служит, как он выходит, как говорит ектеньи. Он служил легко, всю службу знал назубок. Мно­гие молодые диаконы поначалу мучались, брали с собой шпаргалки, неловко пряча их за орарем, а отец Даниил все уже знал. Он так мечтал о служении, и, когда получил его, был словно Ангел на Небесах, и говорил мне о том, как ве­личественно иметь возможность прикасаться к престолу. Мне кажется, что именно тогда он сказал фразу, которая за­пала мне в душу на всю жизнь и которую я всегда хранила в сердце: «Прошедший Царскими вратами назад не возвра­щается». И я была счастлива, что мой муж стоит в алтаре, у престола Божия.

14 июня, традиционно в день мученика Иустина фи­лософа, в духовных школах состоялся выпуск. Совершенно неожиданно отец Даниил получает указ: он назначается штатным диаконом на Болгарское подворье. Он рассчиты­вал, что его назначат к отцу Артемию Владимирову в Крас­ное Село, был даже почти уверен, что его направят туда, потому что именно отец Артемий писал ему рекомендацию в семинарию. Уже служа на Болгарском, он пытался устро­ить свой перевод в красносельский храм, но все было про­мыслительно, с переводом у него не получилось. Через пять лет он мне сказал примерно следующее: «Я вижу, как Божия Матерь вела меня все эти годы. На «Троеручицу» я пришел на свою первую службу на Болгарское, и на осеннюю Казан­скую меня забрали с Болгарского».

Тогда, летом 95-го, нам все было ново и необычно, на­чиналась совершенно другая жизнь. С квартирой в Посаде пришлось расстаться. Денег больше не было, семинарию отец Даниил окончил. Родители мои уже знали о нашем браке и знали о предстоящем пополнении в нашей семье. Мы вернулись в мою коммуналку на Маяковскую, и тут стоит сказать два слова про ужас этого переезда. Нуж­на была машина, но никто из родственников и знакомых нам помочь не согласился. Отец Даниил понегодовал не­много, пообижался на родню, а потом смирился и сказал,

что вещи будем перевозить на электричке, партиями. Ве­щей у нас почти не было, зато книг было много уже тогда. И вот так, партиями, мы и переезжали на электричке.

Перед тем как ему идти на Болгарское подворье, ре­шили съездить на две недели ко мне на родину. Очень я хотела показать ему Кубань, думала, что он так же проникнется любовью к моим родным местам, но, увы, Краснодарский край ему не понравился. Я все детство и юность проводила там лето и, напротив, не понимала, как можно летом оставаться в Москве или даже в Под­московье. А он не понимал, как можно есть черешню и абрикосы тазами, наслаждаться сверчками и петуши­ными криками. Его жутко раздражал ночной лай собак, который я никогда не замечала, как не замечают жители мегаполиса круглосуточного городского гула. Отец Да­ниил раньше никогда не бывал на юге, только однажды он с отцом ездил на Кавказ, в Сухуми, ему тогда лет две­надцать было, но они тогда даже в море не искупались. А отец Даниил очень хотел увидеть море, как дети хотят. Для меня море не было в диковинку, мы с родителями на море ездили каждый год. Но в ту поездку на юг мы к морю не выбрались, и отец Даниил был очень расстроен. Тогда он впервые увидел горлиц, это библейские птицы, а все библейское его всегда интересовало. Я ему говорю: «Смотри, Даниил, это горлицы, здесь голуби не водятся. В Израиле в жертву вот таких горлиц приносили». Он так удивился, он всегда думал, что голубь — он и в Из­раиле голубь.

Даже в этой небольшой поездке отец Даниил нашел себе приключения, устроив диспут с сектантами-пятидесятниками. На Кубани много пятидесятников, так на­зываемая церковь «Вифания» там очень распространена и по сей день. Тогда они собирались в нашей станице в пар­ке, на танцплощадке, и когда отец Даниил узнал об их со­брании, мы сразу туда пошли, не мог он пропустить такое событие. По молодости он буквально вскипал от ревности по Богу, и именно из-за его максимализма и полного не­приятия оппонента его диспуты не были идеальны, хотя

он обладал настолько серьезными знаниями, что любого сектанта ставил в тупик. Со временем он возмужал и нау­чился искусству диспута, а главное, он научился отделять заблуждение от человека. Но тогда первые его попытки были, скорее, похожи на гладиаторский бой, и мне каза­лось, что он был готов порвать своего собеседника, такая сильная у него была жажда правды. Именно жажда прав­ды, попытка во что бы то ни стало переубедить своих оп­понентов. Тот диспут закончился тем, что поставленные в тупик сектанты возложили на него руки и стали отчиты­вать говорением «на разных языках». Мы поняли, что на­чалось шоу, с которого надо срочно уносить ноги.

А первый его диспут был почти сразу после нашей свадьбы, на собрании Московской Церкви Христа в ки­нотеатре «Байкал». Там тоже все закончилось скандалом и практически срывом собрания. Правда, тогда два чело­века, мама и сын, ушли из этой секты и позднее стали при­хожанами отца Даниила.

Зарплату на Болгарском подворье ему дали только в сентябре, а до этого мы жили почти впроголодь, пита­лись тем, что он приносил с кануна, и немного денег, кото­рые давали диакону за требы. Рублей по двадцать за вен­чание плюс полотенце. Этих венчальных полотенец у меня за пять лет накопилось столько, что я не знала, куда и кому их раздаривать. Мы были бедны, как церковные мыши, у нас ничего не было, зато полотенца были. Как-то поехали в ближайшее Подмосковье в гости к знакомому священни­ку, однокласснику отца Даниила, и повезли ему в подарок полотенце — не было больше ничего. А у него только ре­бенок родился, и, конечно, с одним полотенцем приезжать было неудобно.

Тогда отец Даниил решил поехать в храм на Рогож­ской заставе и попеть там в хоре. За службу дали тридцать рублей и накормили обедом, и это был для нас праздник, мы шли из храма такие счастливые, сытые и при деньгах. Когда он принес первую зарплату, мы себя почувствова­ли полегче.

 

 

Интересно отметить, что все эти трудности переносились им как нечто должное, он всегда рассказывал мне о своем полуголодном дет­стве, как в его семье вареная колбаса и сыр покупались только на празд­ники. А я слушала его с ужасом, по­тому что я никогда не знала такой жизни, и сыр мы в семье ели каждый день, и все у нас было, вещи с чужого плеча не донашивали. А тут я по­пала в такую ситуацию, которую отец Даниил считал нормальной, а для меня это не было нормой, для меня это было неким «экстримом». А он говорил: «Но мои ро­дители так и живут, значит, так жить можно». А я этого совершенно не понимала, но рядом с Данилой все перено­силось по-другому, иначе. Он не чувствовал этих тягот, и даже не потому, что у него была семейно-семинарская закалка: он не был привязан к этому миру. Ему было все равно — есть деньги, нет их, он по-апостольски умел жить в скудости, умел жить и в изобилии, а я за ним тя­нулась, потому что, как говорится, куда я денусь с подво­дной лодки! Слава Богу, голодали мы недолго, а то, может быть, я и возроптала.

Служение на Болгарском подворье не было для него безоблачным. Первым делом молодого заносчивого диа­кона невзлюбил настоятель — архимандрит Борис. А отец Даниил тогда действительно был очень заносчив и нетерпим, нетерпим ко всякого рода неправде. Он, кста­ти, когда впервые знакомился с моими родителями, тоже был очень дерзок и резок с ними, что усугубило ситуацию и ухудшило впечатление о нем. Потом мне родители го­ворили, что дело было не столько в его бедности, сколько в том, что им не понравилось его по­ведение. Он не желал идти на уступ­ки и компромиссы.

 

 

Он все делал, как считал нужным. Мне рассказывали, как он отчаянно и смело спорил с преподавателями в семинарии, не боясь за это быть отчисленным. Думаю, что иногда ему удава­лось доказать преподавателям свою правоту, но чаще его поведение настраивало против него, озлобляло. Ведь че­ловек, умудренный жизненным опытом, имеющий уче­ную степень и седые власы, редко будет прислушиваться к мальчишке-студенту, даже если будет понимать, что этот студент прав. Насколько я знаю, первый конфликт с на­стоятелем был из-за ношения подрясника. Кстати, отец Алексей, папа Даниила, дома ходил в подряснике, а выхо­дя на улицу, подворачивал его каким-то хитрым способом, так, чтобы его было не видно. И духовник родителей отец Павел так делал. Меня удивляло это подворачивание под­рясников, я не понимала, зачем это нужно, ведь его про­сто можно было снять — и в сумку положить, а не накру­чивать кокон вокруг спины, для меня все эти вещи были в диковинку. Как только отец Даниил был рукоположен, он стал носить подрясник постоянно, всегда и везде, и сни­мал его только дома, а на улицу без подрясника не выхо­дил и, как папа, не подворачивал. А первый раз он надел подрясник, когда его в семинарии посвящали в чтеца. Это было зимой, на святителя Николая, совершал хиротесию епископ Магаданский и Чукотский Ростислав. В тот день мороз был очень крепкий и солнце такое яркое, что в воз­духе стояли радужные столбы. Отец Даниил говорил, что никогда раньше не видел такого природного явления и был в восторге, что оно совпало с его посвящением в чте­ца. Он хиротесии придавал огромное значение.

После хиротесии мы поехали к его родителям, праздновать. Отец Даниил гордо шел по улице в под­ряснике, такой смешной, без бороды, с худым треуголь­ным лицом (он тогда был очень худой), в нелепой вяза­ной шапочке. Этот подрясник ему родители подарили, кто его шил, не знаю, но запомнилось, что он был сшит из какой-то ужасной ткани, плотной, похожей на брезент или что-то в этом роде, и это был самый страшный его подрясник. Приехали мы к его родителям, встретил нас отец Алексей и младший брат Тихон. Ему тогда было пол­тора года всего, маленький такой, слюнки пускает, а отец Алексей ему говорит: «Смотри, Тиша, у Данилки подряс­ник». Я подумала, зачем это говорить такому маленькому ребенку, все равно не понимает.

Даниил так вдохновился званием чтеца, что даже венчался в подряснике и в стихаре. Вычитал где-то, что чтецов именно так венчали в древности, и поставил меня перед фактом, что в костюме венчаться не будет. Да костюма у него и не было. Я немного удивилась тако­му решению, но поскольку я своего оригинального жениха в костюме и не представляла, то приняла это с радостью. Хотя многие его одноклассники-семинаристы отнеслись к этому как очередной блажи и чудачеству. Может быть, это и было неким чудачеством, по крайней мере женихов в подрясниках и стихарях я больше не видела ни на одном венчании, но отец Даниил был в подряснике не столько из-за чудачества, сколько из-за буквы закона. Положено чтецам венчаться в подряснике — значит, надо. К тому же он всегда был оригиналом, а в тот период еще и большим законником, недаром он в семинарском хоре имел послу­шание уставщика. До конца жизни он пронес свою любовь к правильному исполнению Церковного Устава, не прини­мал ни сокращений, ни поздних нововведений в богослу­жение. Конечно, с возрастом он многие свои радикальные взгляды пересмотрел, но тогда он был истинным радика­лом и максималистом. А я, как неофитка, принимала почти все его радикальные взгляды на веру.

Тогда мы жили в центре Москвы, на Маяковке, и очень любили гулять пешком. Бывало, гуляли по два-три часа. Брали коляску, сажали туда маленькую Устю и шли бро­дить по переулкам, по Бульварному кольцу, и часто к нам присоединялись наши друзья Яненковы. Однажды дошли до Цветного бульвара, купили в ларьке «Рафаэлло» — лю­бимые конфеты отца Даниила и собираемся идти дальше, в сторону Сретенки. И тут к отцу Даниилу подходит жен­щина и просит его поговорить наедине. Мы пошли вперед, а отец Даниил с женщиной идут позади. Так и шли до са­мой Сретенки, потом отец Даниил нас нагнал и сказал, что он еще раз понял, что надо всегда ходить в подряснике. Эта женщина подошла к нему только из-за того, что он был, как ей показалось, в священнической одежде. Она хотела покончить жизнь самоубийством и уже куда-то шла, что­бы это дело исполнить, но наткнулась на нас. Отец Даниил тогда впечатлился и окончательно уверился в том, что если ты в сане, то надо одеваться, как положено, как солдату, который всегда ходит в форме. А священник всегда на служ­бе, и днем и ночью, это он усвоил как аксиому. Как-то мы были в Ростове Великом у нашего друга священника Алек­сандра Парфенова, так один маленький ребенок подошел к батюшке и спросил: «А вы Боженька?» Лишь изредка, только на отдыхе, он позволял себе быть без подрясника, например, на пляже или в лесу, когда мы ходили за гриба­ми, или на пикнике с шашлыками. В 1996 году мы с ним путешествовали по Крыму, приехали в Керчь, жара была страшная, и мы пошли на городской пляж, а отец Даниил был, как всегда, в «форме». Его появление произвело на пля­же такой переполох, что казалось, люди увидели затмение солнца, пришествие инопланетян, падение метеорита. Все смотрели только на нас, как мы переоблачаемся в купаль­ные костюмы. После этого случая отец Даниил подрясник снимал заранее, еще по дороге к пляжу, чтобы явно не по­казывать, кто он. Отец Даниил не был приверженцем ради­кального взгляда, что священникам нельзя ходить на пляж. Он очень любил плавать, очень любил море. А однажды нас чуть не побили за подрясник. Это было на мой день рож­дения, 27 марта 1995 года. Мы возвращались с соборова­ния и решили заехать к его родителям. Возле храма Петра и Павла в Ясеневе на нас напал пьяный мужик, ударил меня по ремню сумки, так что тот порвался, и заорал дурным го­лосом: «Ты поп или холоп, что нацепил на себя?!» А у отца Даниила тогда внешность «непоповская» была: худой, с ма­ленькой, только начавшей отрастать бородкой, в куртке и вязаной шапке, он был, скорее, похож на монастырского послушника. Он даже диаконом тогда еще не был. Завяза­лась потасовка, хорошо, что женщина какая-то шла из хра­ма, за нас заступилась, а я тогда так испугалась, что всю дорогу рыдала в голос.

Настоятеля отца Бориса, человека старых устоев, очень сильно раздражала принципиальная позиция диа­кона Даниила по поводу ношения подрясника. Отец Борис не воспринимал этого, а считал каким-то позерством и по­требовал не ходить по улице в подряснике, а оставлять его после службы в храме. На это отец Даниил ответил настоятелю очень резко, не скажу, какой конкретно была его речь, но, конечно, там были ссылки на святых отцов, и ответ был достаточно веским, таким, что возразить отец Борис уже не смог. Это положило начало противостоянию отца Даниила и отца Бориса, и оно продолжалось до тех пор, пока отец Даниил не изменился. Опыт служения и жизненный опыт действительно его изменили, и он, в за­вершение своего служения на Болгарском подворье, нашел в себе силы и мудрость наладить отношения с настояте­лем. Когда он уже сам стал настоятелем, на одной из своих лекций даже рассказал этот эпизод. А до примирения отцу Даниилу приходилось терпеть придирки и притеснения, его ставили служить в самое неудобное время, например, он всегда служил ранние службы, которые очень не любил. Ему, как «сове», очень тяжело было рано вставать, и ран­ние подъемы вызывали у него приступы головной боли. На Пасху и на Рождество, напротив, служил поздние, так что не мог разговеться со всем причтом за общим столом. Ему не разрешали брать больничный, поэтому он чуть не поплатился здоровьем, когда служил с начавшимся клещевым энцефалитом, с температурой под сорок. Быва­ло, что задерживали или даже урезали зарплату. Именно из-за этого конфликта отец Даниил первые два месяца во­обще не получал зарплату, и мы были вынуждены почти голодать. Да, отец Борис явно невзлюбил отца Даниила и называл его высокоумным выскочкой.

— Этот дякон Даныыл! — говорил отец Борис с силь­ным болгарским акцентом. Лишь спустя годы отец Даниил понял свои ошибки, и позже говорил мне, что Господь про­мыслительно поставил его на Болгарское подворье, потому что служение там стало для него школой смирения.

Отец Даниил отличался удивительной общитель­ностью, можно сказать, что он был мегаобщительным че­ловеком. Я всегда удивлялась, что он везде, куда бы мы ни приезжали, встречал своих знакомых, и потом с вос­торгом рассказывал мне об этом. А однажды в центре Шарм-эль-Шейха мы умудрились встретить отца Арте­мия Владимирова! В ту поездку мы облюбовали в старом городе очень неплохой рыбный ресторанчик и направляли туда свои стопы, дабы пообедать. Вдруг видим, как идет нам навстречу некий батюшка в светлом подряснике с развевающейся на ветру бородой, а с ним — целая сви­та. И вдруг мы понимаем, что этот батюшка нам до боли знаком, а потом до нас доходит, что это отец Артемий. Ну, тут радость, объятия, отец Даниил сияет от востор­га. Оказалось, что отец Артемий со своими спутниками ищут именно рыбный ресторан, мы их проводили и все вместе отобедали. Было весело, и отец Даниил очень долго и с детской радостью вспоминал этот эпизод. Он всегда был как ребенок, обижался как ребенок, надувая губы, а если его обидеть сильно — начинал плакать и лить боль­шие слезы. Радовался как ребенок, мог чуть ли не пры­гать от радости, удивлялся как ребенок. Найдет описание какого-нибудь интересного научного факта или чудесного природного явления и полдня говорит об этом. И даже по­черк у него был детский, как у девочки-отличницы, четкие буковки, почти печатные. Я всегда удивлялась его почерку, для меня, с моими неразборчивыми каракулями, было не­постижимо, как человек может иметь такой почерк. Неко­торые говорят, что чем разборчивее почерк, тем аккурат­нее и пунктуальнее человек, но отец Даниил не подходил под общие определения. Он писал, можно сказать, почти каллиграфически, но при этом производил вокруг себя не­вообразимый беспорядок. Я прощала ему это, просто отно­сила к недостаткам мужского пола. Он всегда разбрасывал носки, никогда не убирал за собой посуду, особенно чаш­ки, и если чашки вовремя не убирались, то они накапли­вались целыми батальонами где-то в районе его письмен­ного стола. Сам стол был завален кипами и кучами бумаг, стопки книг высились по краям, как Пизанские башни, норовя вот-вот рухнуть под действием закона всемирного тяготения. Он никогда или почти никогда не закручивал зубную пасту, крышечки от пасты терялись, она засыхала, и ее приходилось выковыривать. Он не убирал сыр в па­кет, а просто кидал его на полку в холодильник, где он благополучно засыхал, если я вовремя его не заворачивала.

Когда я уезжала на дачу или в Краснодар и он летом оста­вался в квартире один, квартира превращалась в невооб­разимую холостяцкую берлогу, в которой от пролитого сладкого кофе ноги прилипали к полу.

Про кофе стоит сказать отдельно. На протяжении всех пятнадцати лет нашего знакомства я с ужасом взирала на ту черную растворимую бурду, которую он ежедневно потреблял в неимоверных количествах. Лишь последние годы он уже не мог пить столько кофе, причем он упря­мо пил только растворимый кофе, который я категориче­ски считаю несовместимым с жизнью даже для здорового человека. Сколько я ни пыталась приучить его пить на­туральный напиток, он всегда говорил, что растворимый кофе — это кофе, а заварной — это полная ерунда. У него всегда была привычка перед уходом куда-то выпивать кружку своей любимой бурды, и эту кружку он остав­лял на полочке в прихожей. По температуре этой круж­ки я могла судить, насколько давно отец Даниил ушел из дома: если я приходила и находила в прихожей еще те­плую чашку, значит, отец Даниил только ушел. И бо­тинки у него были бы хронически не чищенные, если бы я за ними не следила. Однажды я хотела его немного по­учить чистить ботинки, я же не всегда буду под рукой, пусть начинает обращать внимание на свой внешний вид. Выдавила ему на ботинки крем и оставила, думаю: он уви­дит — и размажет крем щеткой. Но не тут-то было. Ве­чером возвращается отец Даниил, снимает ботинки, и тут я понимаю, что сейчас упаду от смеха. На ботинках, все в пыли, так и лежат приклеившиеся, полузасохшие за це­лый день две козюли крема. Больше я таких эксперимен­тов не ставила, а молча чистила ему ботинки. А потом мне рассказали еще более курьезный случай, как отец Даниил пришел в храм в разных ботинках: один был коричневый, другой черный. Он мне потом сам, со своим неизменным детским восторгом рассказывал, как прихожане указали ему на обувь, а так бы он и не заметил. Нет, у него были подозрения, что что-то не так, ногам почему-то неудобно, но он не догадывался, пока добрые люди не сказали.

На свою одежду он также мало обращал внимания, был совершенно неприхотлив в вещах. Он говорил, что его интересует удобство и практичность, и больше ниче­го. Подрясники он снашивал до лохмотьев и утверждал, что читал где-то, что одежду нужно носить до такого со­стояния, чтобы даже нищий побрезговал ее подбирать. Конечно, это была больше шутка с его стороны, он всегда шутил очень оригинально. Он не любил расставаться с ве­щами, носил все до тех пор, пока не изорвется, и я подши­вала и ремонтировала ему подрясники. Пальто и куртки он тоже занашивал до дыр, и так было со всеми вещами. Я была категорически не согласна с этим, но что-то новое ему купить было очень сложно, потому что сложно было вытащить отца Даниила в магазин, на житейскую суету у него абсолютно не было времени. Однажды мы пошли покупать ему ботинки, он померил пару и сказал продав­щице, что прямо в новых ботинках и пойдет, а старые по­просил упаковать в коробку. Продавщица с явным неудо­вольствием взяла двумя пальцами его старые, изодранные штиблеты, а отец Даниил радостно пояснил: «Я эти бо­тинки восемь лет проносил!» Что подумала продавщица, я не знаю, но все было написано у нее на лице. Меня эта сцена очень смутила, а батюшка ушел из магазина сияю­щий и довольный.





Дата добавления: 2015-10-19; просмотров: 809 | Нарушение авторских прав


Рекомендуемый контект:


Похожая информация:

Поиск на сайте:


© 2015-2019 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.006 с.