Боясь пошевелиться, я скосил глаза вправо. Там, отражая какой‑то бледный полусвет, изгибались еще два таких же лезвия. Осыпаемый искрами, я начал осторожно протискиваться туда, вжимаясь спиной в гладкую, наклоненную от меня стену. Добравшись, понял, что свет сеется из глубокой прямоугольной ниши, до нижнего края которой я вполне достаю рукой.
Кое‑как забравшись в нее, я смог наконец оглядеть целиком мерцающую металлом конструкцию.
Представьте себе клубок… Нет, не клубок – путаницу огромных и, как мне показалось, стальных лент – каждая шириной до полутора метров, а толщиной… Плита. Броневая плита. Причем это была не беспорядочная груда лома – ленты изгибались правильно, красиво, металл клубился, образуя что‑то вроде гигантского цветка.
Потом до меня дошло, что ниша, в которой я сижу, – вовсе не ниша, а скорее тупичок, оставшийся от какого‑то коридора. Остальное было отхвачено напрочь – наискось, как бритвой…
И лишь после этого я сообразил, что произошло.
Передо мной мерцала металлом камера коллектора, пожравшая сама себя, вывернутая наизнанку моим последним выстрелом. Я посмотрел в самую гущу оцепеневшего стального смерча и содрогнулся, представив, что стало бы со мной, будь я в него затянут…
Кстати, машинка, каким‑то образом не оброненная во время всех этик кувырков и падений, снова была мертва. Теперь уже навсегда.
Стены тупичка медленно гасли. Единственная целая стена на треть ушла вбок да так и осталась в этом положении, так ее и заклинило… Тут я вспомнил наконец, зачем я здесь, и тяжело поднялся на ноги. Пролез в вертикальную полуметровой ширины щель и оказался в другом коридорчике, стены которого болезненно трепетали синеватым бьющимся светом. Одна лишь торцовая стена сияла ровной медицинской белизной. Я шагнул вперед, и она исчезла – скользнула в пол, открывая мне путь в глубь корабля, к самому их горлу…
Мне бы только до вас добраться!..
Припадая на босую ногу, я шел сквозь корабль, и стены едва успевали отскакивать – вверх, вниз, в стороны… Последний тупик, последняя расступившаяся переборка – и я ворвался, прихрамывая, в круглое помещение с пультами вместо стен.
Навстречу мне вскочили двое – ангелы. Один молоденький – таким, наверное, Гриша был лет в семнадцать. Другой пожилой, с тусклыми волосами, – таким, наверное, Гриша будет лет в пятьдесят…
Секунду мы смотрели друг на друга: аккуратные, подтянутые ангелы в чистеньких комбинезончиках и я – расхристанный, грязный, одна нога – босая, в руке – тусклый от пыли пистолет.
– Что, чижики? – выдохнул я наконец. – Не ждали?..
19
Они выхватили оружие одновременно. Я увидел две тусклые мертвые линзы, и губы мои повело в злобной усмешке. Так стальные листы ведет после отжига.
Им хватило доли секунды понять, что машинки их сдохли и что они оба стоят передо мной безоружные. Я сделал шаг, и ангелы попятились.
Припадая на босую ногу, я подошел к плоскому, как стол, пульту в центре рубки и с маху грохнул белесый от пыли пистолет об его чистенькую гладенькую поверхность. Сел в капитанское – или какое там? – кресло и, подавшись вперед, бешено уставился на пожилого.
– Доигрались? – с ненавистью выговорил я. – Допрыгались, ангелочки?..
Я знал, что живым мне отсюда не уйти. А еще я знал, что начну вот с этого самого пульта в центре рубки. Жаль только – ничего тяжелого нет под рукой. Ладно! Кулаками буду расшибать, головой, чем попало!..
– Как вы проникли сюда? – с запинкой спросил пожилой ангел по‑русски.
– Не твое собачье дело! – прохрипел я.
– Простите?..
На их смуглых лицах стыли растерянность и страх. И я понял вдруг, что на корабле нас всего трое: я и они. А остальные, видно, в разбеге – Гришу ищут…
– Слушай, ты! – сказал я пожилому. – Если кто‑нибудь из вас хоть пальцем Гришку тронет – не жить тебе, понял? И ангелочкам твоим – не жить! Так им и растолкуй!..
Он не слушал меня. Он смотрел на мою растопыренную пятерню, упершуюся в приборную доску.
– Я прошу вас не трогать пульт!
В голосе его была тревога. Я поглядел на клавиши, и что‑то остановило мое внимание. Что‑то очень знакомое… Вот оно! Четыре квадратные черные кнопки впритык друг к другу. Те самые кнопки, которые Гриша нацарапал когда‑то прутиком на асфальте. Меня обдало со спины такой волной озноба, что я даже выпрямился в кресле…
Следя за тем, как у пожилого меняется лицо, я наклонился к пульту и надавил первую кнопку.
Верхнюю левую – раз, нижнюю правую – два раза, верхнюю правую и нижнюю левую – одновременно… Теперь осталось – верхнюю левую…
Мой палец остановился в сантиметре от кнопки.
– Нажать?.. – сипло спросил я.
Пожилой был бледен.
– Вы тоже погибнете, – быстро предупредил он.
– Ага… – Словно вся пыль щебкарьера осела у меня в горле. – С тобой за компанию… А народ‑то твой весь – в поле… А вернуться‑то им будет – некуда… Вот такие дела, дядя…
Смуглое лицо пожилого ангела окаменело. Несколько огоньков на пульте бились, как в истерике, исходя прерывистым мушиным звоном. Надо полагать, с того самого момента, как я нажал в камере коллектора спусковую клавишу моего пистолета.
– В общем, так… – сказал я. – Слушай сюда… Вы сейчас собираете манатки…
– Простите?..
– Собираете манатки! – яростно повторил я. – И исчезаете отсюда к ангельской вашей матери! Слушай сюда! – заорал я, заметив, что он опять хочет переспросить. – И если я еще раз увижу здесь ваши одинаковые морды… или услышу эту вашу гуделку!..
Дальше я говорить не мог – перехватило дыхание. – …пожалеете, гады!.. – просипел я из последних сил.
– От чьего имени вы говорите?
– Какая тебе разница!
– Я прошу вас уточнить. Вы представляете государство?
– Да! – нагло выговорил я, глядя ему в глаза. – Представляю государство.
Я закинул ногу за ногу и качнул перед ним грязной босой ступней. А что мне было терять?
– Я прошу правильно понять нас, – сказал пожилой. – Мы не имеем целью вмешиваться в вашу жизнь.
– А какого ж тогда черта вмешались?
– У вас пребывает наш человек. Мы имеем целью вернуть его обществу.
– Перебьется ваше общество!
– Простите?..
– Гришу вы не получите. Все! Точка!
На этот раз, видать, он Гришкино имя расслышал хорошо.
– Григорий Прахов? – отрывисто переспросил он.
– Да, – сказал я. – Григорий Прахов.
У пожилого ангела был ошарашенный вид.
– Надеюсь, вы не имеете целью удерживать его здесь силой? – встревоженно спросил он. – Я прошу правильно понять нас: это несчастный и совершенно бесполезный для вас человек… Уровень его информированности…
– Что?! – Меня подняло с кресла, и ангелы отшатнулись. Вот так, наверное, и мы втроем вживались в глинистую стену пещерки, когда на нас надвигалось жужжание их ангельского локатора… – Силой?! Это мы его – силой?..
– Конечно, он заслуживает наказания, – торопливо проговорил пожилой, – но, право, не столь сурового. Поймите, оставить его здесь, у вас…
Тут он запнулся, с недоумением глядя, как я, потеряв от бешенства дар речи, беззвучно открываю и закрываю рот.
– Он что? – вытолкнул я наконец. – Обратно просился?
Ангел опешил.
– Нет, но… Мы полагаем, что он успел осознать невозможность своего пребывания…
– А ты его об этом спрашивал?
– Мы не можем его спросить, – возразил ангел. – Мы предприняли две попытки войти с ним в контакт – и без успеха.
– Ну так меня спроси! – огрызнулся я и снова сел в кресло, рука – на кнопке.
Молоденький ангелочек вздохнул коротко и начал было тихонько переступать вдоль стеночки.
– Куда? Стой где стоишь!
Ангелочек замер.
– Иными словами, – озадаченно сказал пожилой, – вы хотите нам что‑то сообщить от его имени?
Я открыл рот и с наслаждением выговорил все, что я хотел им сообщить от Гришкиного имени. Подробно и с указанием дороги.
Ангел соображал.
– И вы на этом настаиваете?
– Да! – бросил я, не задумываясь, а на чем это я, собственно, настаиваю: на тех этажах, которыми его только что покрыл, или еще на чем?..
Ангел молчал. У него было изможденное лицо. Он как‑то сразу растерял всю свою моложавость и словно дряхлел на глазах.
– Мы принимаем ваши условия, – услышал я его усталый до безразличия голос.
– Условия?..
– Вернуть на корабль наших людей. Покинуть планету. Не возвращаться. Разве я неправильно вас понял?
Что‑то громко брякнуло об пол, и я чуть было не нажал кнопку. Ангелочек, виновато на меня глядя, поднимал оброненный пистолет. Может, разоружить их на всякий случай?.. И тут до меня наконец дошло.
– Повтори… – хрипло потребовал я.
Пожилой повторил все слово в слово. Я смотрел на него не отрываясь. Ангел не шутил. Ему было явно не до шуток. И он предлагал мне… Черт возьми, он предлагал мне жизнь!
– А… а Гришка?
– Теперь за него отвечаете вы.
Ни с того ни с сего я вспомнил вдруг, что не знаю, сколько сейчас времени, и, может быть, вечеринка еще не кончилась, и Наташка, растерянно улыбаясь, бродит среди гостей…
Уйти с корабля живым! Живым…
– Ну вот что… – тоскливо выговорил я. – Никуда я отсюда не уйду, понял? Буду сидеть и буду держать палец на этой вот кнопке. Пока ты мне все как есть не выложишь! А там посмотрим…
Он выслушал меня с полным равнодушием.
– Разрешите мне сесть, – попросил он.
Получив разрешение, опустился на выскочившее откуда‑то из стены сиденье и долго молчал, как бы собираясь с силами.
– Что вас интересует?
– Почему вы все на одно лицо?
Ангел удивленно поднял голову.
– Простите?..
Пришлось доходчиво объяснить.
– Я понял ваш вопрос, – вежливо прервал он меня. – Мы кажемся вам одинаковыми. Но, видите ли… Мы тоже разные, только не в такой степени, как вы. Что вас еще интересует?
– Почему отозвали наблюдателей? Из каких таких этических соображений?
Он ответил не сразу.
– Ври быстрей, – процедил я.
Ангел как‑то печально посмотрел на меня и стал вдруг удивительно похож на Гришку.
– Я не имею целью неправильно вас информировать, – сдержанно проговорил он. – Некоторые понятия являются труднопереводимыми…
– Ничего‑ничего, – зловеще подбодрил я. – Ты знай переводи. Разберемся как‑нибудь…
– У вас бы это назвали плебисцитом, – после некоторого колебания сообщил он.
– Чем‑чем?
– Плебисцитом, – повторил он. – Около четверти населения нашей планеты возразили против наблюдений такого рода…
– Ага… – сообразил я. – Проголосовали, значит… А устройство зачем оставили? Ну, то, которое Гришка потом ликвидировал! На всякий случай?
– Видите ли… Некоторое время сохранялась вероятность, что наблюдения возобновятся, и…
– Кнопку нажать? – перебил я.
– Нет, – вздрогнув, отозвался он. – Пожалуйста, не надо…
– Тогда кончай врать! Говори, зачем наблюдали! Только быстро! Напасть хотели?
На секунду лицо у пожилого ангела стало… даже не знаю… надменным, что ли?..
– В отличие от вас, – сказал он, – мы не прибегаем к оружию.
– Ах, не прибегаете… А это?
– Это не оружие, – возразил он, взглянув на предъявленный ему ярко‑оранжевый пистолет. – Оно не убивает.
– Не убивает… Да такой штукой весь штаб противника в шесть секунд можно перещелкать!
– Вы выяснили все, что хотели? – тусклым голосом спросил пожилой.
– Нет! – яростно бросил я. – Не выяснил! Если вы все такие чистенькие, такие все хорошие… чего ж от вас Гришка‑то сбежал?
Ответом мне было молчание. Бесконечно повторяющийся мушиный звон аварийного сигнала, казалось, отсчитывает время. Наконец пожилой ангел поднял на меня темные, словно провалившиеся глаза.
– Если у вас больше нет вопросов, – негромко проговорил он, – то я готов сообщить наше единственное условие. Вы не препятствуете возвращению наших людей на корабль и даете нам время покинуть планету.
Так. Кажется, Миньку Бударина берут за глотку. Ну‑ну… Посмотрим, как это у них получится…
– Вы не учитываете одного, – добавил пожилой, обеспокоенно глядя, как я постукиваю пальцем по пульту в сантиметре от черной кнопки. – Недалеко отсюда расположен ваш населенный пункт. В случае ликвидации корабля ему будет нанесен значительный ущерб…
Пальцы мои подпрыгнули и сами собой поджались в кулак. Вот это он меня подсек!.. Врет, говорил я себе. Уж больно глаза честные… Конечно, врет!.. Гришка ведь рассказывал: вспышка. Неяркая вспышка. Хотя… Он же еще отходил на безопасное расстояние… А корабль‑то – вон какая махина… Значит, все‑таки… Я представил, как холодное белое пламя беззвучно слизывает щебкарьер… пещерку, Гришку с Люськой… И город – в девяти километрах… Наташка, мать…
Я сидел как примороженный.
– Так вы принимаете наше условие?
Я с трудом разорвал намертво спекшиеся губы. И надо бы соврать, сказать, что все, мол, предусмотрели, и город, дескать, эвакуировали, но… Ума у меня тогда на это не хватило!
– Почему вы молчите?
Я медленно поднялся с кресла и взял с пульта свой пистолет. Пыль с него куда‑то делась, и теперь он снова был яркий, блестящий, новенький. Я взвесил его в последний раз на руке и бросил обратно.
– Спички верни… – с ненавистью глядя на пожилого, сказал я.
– Простите?..
– Ну спички, спички! То, что я вам днем отправил! Такая коробочка с палочками…
Он поспешно сунул левую руку за спину и достал откуда‑то мой коробок. Посмотрел вопросительно. Я забрал у него спички и огляделся. Помигивали огонечки на пультах, блестела какая‑то клавиатура… И все такое с виду ломкое, хрупкое…
– Так принимаете или нет? Вы не ответили.
– Да! – со злобой выговорил я. – Принимаю!..
Пожилой что‑то квакнул по‑своему. Ангелочек сорвался с места, стена перед ним раскрылась, и он показал мне, куда идти.
Обвели… Обвели как хотели!.. Всю жизнь так: накричу, наору, за глотку возьму, а потом, глядишь, – я же и в дураках… Уйти? Вот так просто взять и уйти?..
– Ну, ты все понял? – с угрозой обратился я к пожилому.
– Вы поставили условия, – ровным голосом отозвался он. – Мы их приняли.
Я повернулся и пошел к выходу. В дверях оглянулся. Пожилой ангел с мертвым лицом, сгорбясь над пультом, одну за другой нажимал черные кнопки. Давал отмену…
Последнюю дверь ангелочек открыл – вернее, отвалил – вручную. Лицо тронул зябкий ночной ветерок.
Прощаться я с ними, понятно, не собирался, но взглянул вдруг на этого ангелочка – и остановился, пораженный.
Передо мной стоял Гриша Прахов. В его широко раскрытых глазах я увидел удивление и ужас. Мир рушился, понимаете? В их чистенький сволочной рай ворвался грязный, оборванный Минька Бударин, и полетели все их этические соображения к чертовой матери!..
Глядя на него, я почувствовал себя победителем.
– Эх, ты, чижик… – сказал я ангелочку чуть ли не с жалостью.
Он не понял. То ли языка не знал, то ли знал, но недостаточно…
Я шагнул наружу, и правая – босая – нога ощутила грунт, показавшийся теплым после прохладного пола. Я думал, у них тут хотя бы трап какой‑то будет. А они вон как – на одном уровне с землей…
Лишь бы камушек под босую ногу не подвернулся. Ангелочек наверняка смотрит вслед. Вот и пускай видит, что ухожу я уверенно, не оглядываясь, что плевать я хотел на всю их ангельскую технику!
Отойдя подальше, все‑таки не выдержал и, как бы невзначай повернув голову, скосил глаза. Ну и ничего, понятно, не разглядел. Темнота – и все… Так вот и вышло, что корабль их я только изнутри видел. Даже на что он похож – не знаю…
20
Под ногами захлюпало, босая ступня погрузилась в холодную илистую грязь. Значит, озеро где‑то рядом… Куда же это они меня высадили?
Я продрался сквозь камыши и, прихрамывая, начал подниматься на пологий пригорок. Сделал шаг – и остановился, облившись холодным потом. На вершине пригорка что‑то было. Какое‑то сооружение.
Вот ты и попался, Минька! Поверил ангелам, да?.. А им бы только из корабля тебя выставить! Ты им только на корабле был страшен. А вот теперь…
Сжав кулаки, я стремительно шагнул вперед, в темноту…
И смех и грех: на плоской, будто нарочно выровненной площадке стояли скамейка и бетонная урна. На подгибающихся ногах я подошел к скамейке и сел. Потом обратил внимание, что в кулаке у меня все еще зажат полураздавленный спичечный коробок. Трясущимися пальцами я извлек из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Затянулся и, подавившись дымом, жестоко закашлялся. Вот подлость! Швырнул сигарету на землю и чуть не затоптал ее босой ногой. Не могу курить!
Опасная тишина стояла в щебкарьере. Чем‑то она отличалось от обычной тишины.
Ничего не понимаю… Я же их за глотку держал!.. В себя ведь стрелял, коллектор наизнанку выворачивал, корабль чуть не подорвал с собой за компанию!.. Город… Да врал он насчет города!..
Внизу коротко прошуршали тростники. Потом еще раз. Похоже, кто‑то пробирался к кораблю. Я приподнялся, всматриваясь. На секунду мне померещилось, что мелькнула там, внизу, короткая рыжая стрижка, но, конечно, только померещилось… Черта лысого в таком освещении разглядишь! Луна наполовину ушла в плотное облако и продолжала погружаться в него все глубже и глубже, будто ее кто нарочно туда запихивал…
Ладно, бог с ней, с Рыжей… Лучше сориентируемся для начала. Значит, впереди у меня – ковыльный склон, по которому мы сюда спускались, сзади – огни ночного города, ангельский корабль – справа. Пещерка… Я обомлел. Получалось, что между кораблем и нашей пещеркой – каких‑нибудь триста метров, не больше. Чуть сами в гости к ангелам не пожаловали…
А ну‑ка не торопись, Минька. Посиди, подумай… Мало ли что он тебе там говорил – не всему же верить… Ангелам ты не нужен. Им нужен Гриша. Может, из‑за его побега у пожилого карьера горит… Может, они ждут, что ты сейчас побежишь радостью делиться… Сам возьмешь и выведешь их на Григория! Тогда уж лучше заночевать здесь, на скамейке…
Я откинулся на спинку скамьи, положил руку на верхний брус, и ладонь в аккурат легла на крупно и глубоко вырезанные буквы: «НАТАША».
Как будто без рукавицы за горячий лист взялся. Да кто здесь в конце концов хозяин: я или они?
Я вскочил, и в этот момент что‑то произошло. Звук? Нет, никакого звука не было. А движения я тем более заметить не мог – ночь. И все же что‑то случилось. Что‑то исчезло. Каким‑то образом я почувствовал, что щебкарьер пуст.
Сначала решил – показалось. Но вот рядом со мной осторожно скрипнул сверчок. Потом другой. А потом вдалеке повисла тоненькая бесконечная трель цикады. Тишина снова становилась тишиной.
Уже точно зная, что произошло, я спустился с пригорка и двинулся в ту сторону, где стоял корабль. Полчаса, не меньше, я ходил по буграм и ложбинкам, пока не убедился, что никакого корабля здесь нет. Ангелы исчезли беззвучно.
Да пошли все к черту, решил я в конце концов. Еще голову из‑за них ломай. Честные они там, нечестные… Смылись – и все. И точка.
Я шел к пещерке, предвкушая, как я там появлюсь. Представлял Люську с Гришей – сидят, обнявшись, забившись в дальний угол… Вот что‑то возникает перед входом… И мой насмешливый голос: «Сидим? Дрожим? А ну выходи по одному…»
Главное – чтобы без шума… Я крадучись подобрался к земляным ступенькам, но тут рядом со мной шевельнулась какая‑то тень, и в следующий миг мне был нанесен страшный удар в лоб – аж перед глазами вызвездило! Меня швырнуло спиной и затылком о склон, и я медленно сполз по нему наземь. Сознания, правда, не терял. Нет у меня такой привычки – терять сознание…
– Минька, прости! – полуоглохнув, услышал я над собой отчаянный Гришин вскрик.
Потом рядом возникла Люська, и они вдвоем попробовали поставить меня на ноги. Я отбился от них и поднялся сам, опираясь на склон. Изумляясь боли, осторожно ощупал лоб. Крови нет, кость вроде цела… Кажется, обошлось.
– Минька, прости! – обезумев, причитал Гриша. – Я не думал, что это ты… Я думал…
– Ничего‑ничего… – оторопело пробормотал я. – Все правильно… Так и надо…
– В пещеру! Быстро! – скомандовала Люська.
Они подхватили меня под руки, но я опять уперся.
– Никаких… пещер… Отставить… пещеры…
Я пытался им объяснить, что все уже обошлось, что бояться нечего, а они, дурачки, думали – сотрясение мозга у Миньки, вот он и заговаривается. И только когда я разозлился и начал на них орать, до Люськи, а потом и до Гриши дошло наконец, что я всерьез.
Там же, на земляных ступеньках, держась за ушибленную голову, я рассказал им все. Они ни разу не перебили меня. И только когда я закончил, Люська спросила осторожно:
– Минька… А ты как себя чувствуешь?
Они все еще не верили мне. Я достал смятый коробок, отбитый мною у ангелов, и вместо ответа чиркнул спичкой.
Гриша и Люська зачарованно смотрели на желтый теплый огонек.
– Они сюда больше не прилетят, – тихо сказал Гриша.
Спичка дрогнула в моих пальцах и погасла.
Темнота сомкнулась, и из нее снова проступили огни нашего города – облачко золотистой пыли, встающее над черным краем старого щебкарьера…
ВТОРЖЕНИЕ
1
Лейтенант Акимушкин нервничал. Он сидел неестественно прямо, и рука его, сжимавшая молоточкоообразный микрофон, совершала непроизвольные заколачивающие движения, словно лейтенант осторожно вбивал в пульт невидимый гвоздь.
Наконец Акимушкин не выдержал и, утопив на микрофоне кнопку, поднес его к губам.
– «Управление», ответьте «Старту»!
– «Управление» слушает, – раздался из динамика раздраженный голос Мамолина.
– Сеня, ну что там? – взмолился Акимушкин. – Сколько еще ждать?
– «Старт», отключитесь! – закричал Мамолин. – Вы мешаете! Пока еще ничего не ясно! Как только разберемся – сообщим.
Динамик замолчал.
Акимушкин тычком вставил микрофон в зажим и посмотрел на свои руки. Дрожали пальчики, заметно дрожали. Словно не они каких‑нибудь пятнадцать минут назад быстро и точно нажимали кнопки, вздымая на дыбы пусковые установки. Пятнадцать минут назад в грохоте пороховых ускорителей, проникшем даже сюда, внутрь холма, закончился первый бой лейтенанта Акимушкина.
А теперь вот у него дрожали руки. Эти пятнадцать минут бездействия и ожидания, последовавшие за победным воплем Мамолина: «Уничтожена вторая!» – оказались хуже всякого боя.
Тут Акимушкин вспомнил, что в кабине он не один, и, поспешно сжав пальцы в кулак, покосился на Царапина. Старший сержант, сгорбясь, – голова ниже загривка, – сидел перед своим пультом и что‑то отрешенно бормотал себе под нос. Вид у него при этом, следует признать, был самый придурковатый.
Умный, толстый, картавый Боря Царапин. Глядя на него, лейтенант занервничал еще сильнее. Такое бормотание Царапина всегда кончалось одинаково и неприятно. Оно означало, что в суматохе упущено что‑то очень важное, о чем сейчас старший сержант вспомнит и доложит.
В динамике негромко зашумело, и рука сама потянулась к микрофону.
– «Кабина», ответьте «Пушкам»! – рявкнул над ухом голос лейтенанта Жоголева.
– Слушаю. – Акимушкин перекинул тумблер.
– Так сколько всего было целей? – заорал Жоголев. – Две или три?
– Ну откуда же я знаю, Валера! Мамолин молчит… Похоже, сам ничего понять не может.
– До трех считать разучился?
– А это ты у него сам спроси. Могу соединить.
Разговаривать с Мамолиным свирепый стартовик не пожелал.
– Черт‑те что! – в сердцах охарактеризовал Акимушкин обстановку, отправляя микрофон на место.
– Хорошо… – неожиданно и как бы про себя произнес Царапин.
– А чего хорошего? – повернулся к нему лейтенант.
– Хорошо, что не война, – спокойно пояснил тот.
В накаленном работающей электроникой фургончике Акимушкина пробрал озноб. Чтоб этого Царапина!.. Лейтенант быстро взглянул на часы. А ведь сержант прав: все вероятные сроки уже прошли. Значит, просто пограничный инцидент. Иначе бы здесь сейчас так тихо не было, их бы уже сейчас утюжили с воздуха… Но каков Царапин! Выходит, все это время он ждал, когда на его толстый загривок рухнет «минитмен».
– Типун тебе на язык! – пробормотал Акимушкин.
Действительно, тут уже что угодно предположишь, если на тебя со стороны границы нагло, в строю идут три машины. Или все‑таки две?
– Не нравится мне, что прикрытия до сих пор нет, – сказал Царапин.
– Мне тоже, – сквозь зубы ответил Акимушкин.
«Вот это и называется – реальная боевая обстановка, – мрачно подумал он. – Цели испаряются, прикрытие пропадает без вести, связи ни с кем нет – поступай как знаешь!..»
Он взглянул на Царапина и ощутил что‑то вроде испуга. Старший сержант опять горбился и бормотал.
– Ну что еще у тебя?
– Товарищ лейтенант, – очнувшись, сказал Царапин. – Полигон помните?
– Допустим. – Акимушкин насторожился.
– А ведь там легче было…
– Что ты хочешь сказать?
– Помех не поставили, – со странной интонацией произнес Царапин. – Противоракетного маневра не применили. Скорость держали постоянную…
– Отставить! – в сильном волнении крикнул Акимушкин. – Отставить, Царапин! – и дальше, понизив голос чуть ли не до шепота: – Ты что, смеешься? Лайнер – это всегда одиночная крупная цель! А тут – три машины строем! Да еще на такой высоте!.. Попробуй‑ка лучше еще раз связаться со штабом.
Царапин, не вставая, дотянулся до телефона, потарахтел диском. Но тут в кабину проник снаружи металлический звук – это отворилась бронированная дверь капонира. Лицо лейтенанта прояснилось.
– Вот они, соколики! – зловеще сказал он.
– Это не из прикрытия, – положив трубку, с тревогой проговорил Царапин, обладавший сверхъестественным чутьем: бывало, по звуку шагов на спор определял звание идущего.
Кто‑то медленно, как бы в нерешительности прошел по бетонному полу к кабине, споткнулся о кабель и остановился возле трапа. Фургон дрогнул, слегка покачнулся на рессорах, звякнула о металлическую ступень подковка, и в кабину просунулась защитная панама, из‑под которой выглянуло маленькое, почти детское личико с удивленно‑испуганными глазами. Из‑за плеча пришельца торчал ствол с откинутым штыком.
Акимушкин ждал, что скажет преданно уставившийся на него рядовой. Но поскольку тот, судя по всему, рта открывать не собирался, то лейтенант решил эту немую сцену прекратить.
– Ну? – сказал он. – В чем дело, воин?
– Товарыш лытенант, – с трепетом обратился воин, – а вы йих збылы?
– Збылы, – холодно сказал Акимушкин. – Царапин, что это такое?
– Это рядовой Левша, – как бы извиняясь, объяснил Царапин. – Левша, ты там из прикрытия никого не видел?
– Ни, – испуганно сказал Левша и, подумав, пролез в кабину целиком – узкоплечий фитиль под метр девяносто.
– Як грохнуло, як грохнуло!.. – в упоении завел он. – Товарыш лытенант, а вам теперь орден дадут, да?
– Послушайте, воин! – сказал Акимушкин. – Вы что, первый день служите?
Левша заморгал длинными пушистыми ресницами. Затем его озарило.
– Разрешите присутствовать?
– Не разрешаю, – сказал Акимушкин. – Вам где положено быть? Почему вы здесь?
– Як грохнуло… – беспомощно повторил Левша. – А потом усе тихо… Я подумал… може, у вас тут усих вбыло? Може, помочь кому?..
Жалобно улыбаясь, он переминался с ноги на ногу. Ему очень не хотелось уходить из ярко освещенной кабины в неуютную ночь, где возле каждого вверенного ему холма в любую секунду могло ударить в землю грохочущее пламя. Последним трогательным признанием он доконал Акимушкина, и тот растерянно оглянулся на сержанта: что происходит?
Старший сержант Царапин грозно развернулся на вертящемся табурете и упер кулаки в колени.
– Лев‑ша! – зловеще грянул он. – На по‑ост… бе‑гом… марш!
На лице Левши отразился неподдельный ужас. Он подхватился, метнулся к выходу и, грохоча ботинками, ссыпался по лесенке. Лязгнула бронированная дверца, и все стихло.
– Дите дитем… – смущенно сказал Царапин. – Таких не рожают, а высиживают. Зимой дал я ему совковую лопату без черенка – дорожку расчистить. Пришел посмотреть – а он сел в лопату и вниз по дорожке катается…
– «Старт», ответьте «Управлению»! – включился динамик.
– Ну, наконец‑то! – Акимушкин схватил микрофон. – Слушает «Старт»!
– Информирую, – буркнул Мамолин. – Границу пересекали три цели. Повторяю: три. Но в связи с тем, что шли они довольно плотным строем… Видимо, цель‑три оказалась в непосредственной близости от зоны разрыва второй ракеты, была повреждена и, следовательно, тоже уничтожена. Пока все. Готовность прежняя. «Старт», как поняли?
– Понял вас хорошо, – ошеломленно сказал Акимушкин. С микрофоном в руке он стоял перед пультом, приоткрыв рот от изумления.
– Вот это мы стреляем! – вскричал он и перекинул тумблер. – «Шестая пушка», ответьте «Кабине»!
Жоголев откликнулся не сразу.
– Мамолин утверждает, что мы двумя ракетами поразили три цели, – сообщил Акимушкин. – И как тебе это нравится?
