Буда не только может превращаться в гиену, ему приписываются и другие странные деяния: якобы такие, как он, по ночам разграбляют могилы. Еще буды на дух не переносят сушеное мясо, зато обожают свежую дичь, особенно если присутствовали при ее умерщвлении. Тот же Коффин рассказывает историю, свидетелем которой он стал.
Среди его слуг был один буда. Как‑то раз вечером он пришел к хозяину и попросил позволить ему отсутствовать на следующее утро. Коффин дал разрешение и занялся каким‑то делом, как вдруг услышал крик другого слуги: «Смотрите, буда превращается в гиену!» Коффин взглянул туда, куда указывал слуга. И хотя он сам не увидел процесс превращения, но вместо юноши, ушедшего в том направлении, шагов в сотне от дома он заметил гиену, трусящую прочь по пустой равнине, где не было ни дерева, ни кустика, за которыми мог бы укрыться исчезнувший буда. Назавтра, едва слуга‑оборотень пришел на работу, все прочие слуги стали расспрашивать его о вчерашнем превращении. Буда ничего не стал отрицать и оправдал свое поведение особенностями собственной природы.
Сведения, которые мы находим у Натаниэля Пирса, подтверждает сэр Гарднер Уилкинсон{78}. В произведении «Геродот» (книга IV, глава 105) он пишет: «Абиссинцы верят в существование особой группы людей, которые могут по собственной воле превращаться в гиен. Когда я усомнился в этом, мой приятель, проживший в тех местах много лет, сказал мне, что ни у кого из знающих людей на этот счет сомнений быть не может. Сам он однажды шел и беседовал с таким оборотнем, и стоило ему на миг отвернуться, как на месте его собеседника вдруг оказалась гиена. Позже он еще не раз встречался с тем оборотнем, который был кузнецом».
Точно такое же поверье распространено в Америке. Хосе де Акоста{79} в своем труде «Естественная и нравственная история Индии» (Historia natural y moral de las Indias) повествует о правителе города Мехико, которого решил пленить предок Монтесумы. Он послал за тем правителем воинов, но прямо на их глазах градоначальник превратился сперва в орла, затем в тигра и, наконец, в огромного змея. Потом он все же сдался и был приговорен к смерти. Вдали от дома бедняга утратил чудесный дар и не мог спастись. Епископ округа Чиапа, что в Гватемале, в сочинении, опубликованном в 1702 году, пишет о способности превращаться в зверей, которая свойственна нагуалям (шаманам), и негодует, что они пытаются обратить в свою веру тех детей из своего племени, которые по воле правительства были воспитаны в христианском духе. Вернувшись в племя, новообращенные христиане пытаются вести себя так, как их учили, и открывают соплеменникам объятия, шаманы же пугают их, оборачиваясь львами и тиграми (Recueil de Voyages et de Mémoires publié par la Societé de Géographie. T. II. C. 187).
Мотив превращения человека в зверя очень распространен в фольклоре североамериканских индейцев. Сюжет легенды, приводимой далее, во многом универсален.
«Один индеец построил себе жилище на берегу озера Большой Медведь и поселился там, взяв с собой только собаку, которая была на сносях. В урочное время собака родила восьмерых щенков. Каждый раз, уходя на рыбалку, индеец привязывал щенков, чтобы они не натворили чего‑нибудь в его отсутствие. Иногда по возвращении ему казалось, что он слышит в хижине голоса, смех и возню детей, но, войдя внутрь, он не обнаруживал там никого, кроме щенков, оставленных на привязи. Хозяину, однако, стало любопытно, и он решил понаблюдать за своими собаками. Как‑то раз он сделал вид, что уходит на рыбалку, а сам вместо этого спрятался за деревом возле дома. Через некоторое время изнутри снова раздались голоса, индеец кинулся в хижину и увидел там играющих детей. Рядом с ними на полу лежали собачьи шкуры. Хозяин тут же бросил их в огонь, и с тех пор дети стали жить у него. Потом они выросли, и от них произошло племя, называемое народом собачьего ребра» (Джоунс Д. А. Предания североамериканских индейцев. 1830. Т. II. С. 18).
В том же сборнике есть другая, не менее интересная легенда, которая называется «Мать мира». В ней также можно найти целый ряд аналогий с ранее приводимыми историями других народов: женщина выходит замуж за пса, ночью пес сбрасывает шкуру и оборачивается мужчиной. Этот сюжет сходен с сюжетом упоминавшейся ранее саги о Бьёрне и Бере.
Мне хотелось бы завершить эту главу словацкой быличкой, включенной Т. Т. Ханушем в третий выпуск журнала «Немецкая мифология» (Zeitschrift für Deutsche Mythologie).
ДОЧЬ ВОЛКОЛАКА
В стародавние времена жил отец с девятью дочерьми. Все девять были красавицы‑невесты, а младшая – прекраснее всех. Отец же их оказался волколаком. Однажды подумал он: «Почему это я должен кормить всех этих нахлебниц?» – и решил избавиться от дочерей.
Он пошел в лес нарубить дров и велел дочкам принести обед. Только отец принялся за работу, а уж старшая дочь тут как тут.
– Что это ты так рано? – спросил дровосек.
– Да вот, батюшка, решила покормить тебя, пока ты не проголодался и не загрыз нас.
– Ах ты, моя умница! Посиди со мной, пока я ем.
Отец принялся за еду, а сам в это время замыслил недоброе. Пообедав, он сказал:
– Доченька, пойдем‑ка со мной, я покажу тебе яму, которую вырыл.
– А зачем тебе яма?
– Чтоб нас в ней схоронили после смерти. Ты ведь знаешь, мы бедны, и, случись что, о нас некому будет позаботиться.
Они остановились на краю глубокой ямы.
– А теперь, – прорычал оборотень, – ты умрешь, и лежать тебе в этой могиле.
Девушка умоляла пощадить, но все напрасно. Отец схватил ее, бросил в яму и стал швырять туда валуны. Огромный камень пробил бедняжке голову, и она испустила дух. Оборотень же как ни в чем не бывало вновь принялся за работу. Вечером пришла в лес вторая дочь и принесла дровосеку ужин. Отец и ее привел к яме, сбросил туда и тоже завалил камнями. Так обошелся он со всеми своими дочерьми, явившимися в лес. Настал черед младшей дочери. Она знала, что ее отец – оборотень, но все же не могла понять, отчего ее сестры так долго не возвращаются домой, и все думала и думала:
– Куда же они запропастились? Неужели отец попросил их остаться? Может, они решили ему помочь?
Так ни до чего не додумавшись, девушка приготовила еды для отца и пошла в лес. Она издали услышала стук топора и почуяла дым костра. Подойдя к огню, девушка увидела, что на нем жарятся две человеческие головы, в ужасе отпрянула и поспешила на стук топора. Вскоре она встретила отца:
– Батюшка, я принесла тебе поесть.
– Спасибо, доченька. Поруби‑ка за меня деревья, пока я трапезничаю.
– Скажи, батюшка, а где же мои сестры?
– Вон там, в долине, укладывают дрова. Давай я тебя к ним отведу.
Они пришли к яме, и оборотень сказал:
– Смотри, это твоя могила. Сейчас я убью тебя и сброшу туда – будешь там лежать вместе с сестрами.
Тогда девушка взмолилась:
– Позволь мне, батюшка, снять одежду перед смертью. Отвернись, прошу тебя, я разденусь, а потом ты можешь убить меня.
Оборотень отвернулся, и тогда – ух! – девушка изо всех сил толкнула его, и он полетел в яму, которую выкопал для нее.
Бедняжка бросилась бежать со всех ног, а оборотень между тем выбрался из ямы и погнался за ней.
Вот уже слышит красавица вой чудища, повторяемый лесным эхом, и мчится, мчится, словно ветер. Вот уже раздаются у нее за спиной его тяжкий топот и сиплое дыхание. Бросает тогда девушка на тропинку свой платок. Оборотень находит его и рвет зубами и когтями на мелкие кусочки, а потом опять бросается в погоню. Изо рта у него летит пена, из горла вырывается дикий вой, глаза горят, будто угли. Оборотень снова начинает нагонять девушку, и тогда она снимает платье и оставляет его на дороге. Чудище находит платье, раздирает его в клочья и мчится дальше. Потом красавице также приходится бросить фартук, нижнюю юбку и, наконец, рубашку, так что в конце концов она бежит совсем нагая. Оборотень опять приближается, и тут девушка выбегает на опушку леса, оказывается на лугу и прячется в самой маленькой копне сена. Оборотень теряет жертву из виду и принимается искать: с бешеным воем набрасывается он на копны, злобно рыча и обнажая белые клыки. Слюна брызжет из пасти во все стороны, а на его шкуре проступают капли пота. Неожиданно силы оставляют злодея, и он, так и не дойдя до самой маленькой копны, бросает поиски и возвращается в лес ни с чем.
Вскоре мимо луга случайно проезжает охотившийся неподалеку король, и его собаки находят в копне прекрасную девушку, на которой, кроме собственно сена, ничего нет. Вместе с копной красавицу везут во дворец, и вскоре она выходит замуж за короля, перед свадьбой поставив ему единственное условие: он ни в коем случае не должен впускать во дворец нищих.
Через несколько лет, разумеется, одному из нищих таки удается проникнуть в королевские хоромы, и, конечно же, это оказывается не кто иной, как отец королевы. Оборотень прокрадывается в детскую, перерезает горло обоим монаршим детям, а потом кладет нож под подушку королевы.
Наутро король обвиняет жену в убийстве и изгоняет из дворца, повесив тела принцев ей на шею. Королева встречает отшельника, который оживляет ее сыновей. Король осознает свою ошибку и воссоединяется с королевой. А пойманного оборотня сбрасывают в море с самой высокой скалы. Король, королева и их дети живут долго и счастливо. Возможно, они здравствуют и поныне, потому что до сих пор в газетах не сообщалось об их смерти.
Аналог этой сказки можно найти в сборнике греческих и албанских сказок (Griechische und Albanesische Märchen), составленном Иоганном Георгом фон Ханом{80}. Еще одну похожую историю я слышал в Пиренеях, хотя и с некоторыми вариациями: там преследуемый оборотнем человек, сбросив с себя по дороге всю одежду, вбежал в дом и схоронился в кровати. Оборотень же не смог переступить за порог. Причина погони также была иной: беглец состоял в масонской ложе и выдал какой‑то страшный секрет, за что его пытался наказать сам магистр ложи, оказавшийся оборотнем. В беарнском варианте нет соответствия финальной части словацкой былички, а в греческой версии опущены фрагмент с превращением человека в зверя и сцена преследования; злодея же там именуют «собакоголовым» (сродни эпитету «волкоголовый», который использовался на севере Европы применительно к преступникам, изгнанным из общества).
Стоит также отметить, что в быличке «Дочь волколака» есть эпизод, когда оборотень в результате превращения и после припадка бешенства вдруг чувствует сильную усталость{81}; мотив же сбрасывания одежд для удержания оборотня от погони имеет соответствия и в датских сказках, о которых шла речь ранее. В быличке нигде не говорится, что отец на самом деле превращается в зверя: в сцене погони упоминаются его руки и он непрестанно клянет свою дочь отборными словацкими ругательствами, как самый что ни на есть обычный человек. Скорее всего, в быличке речь идет о припадке бешенства вроде того, который описан в одной из исландских саг о Скаллагриме. Только вот служанке Брак в той саге повезло гораздо меньше, чем словацкой девушке, которую в сене нашел сам король.
Глава девятая
