– Заткнись на секунду и дай мне остыть, а?
Я кивнула и лежала, боясь шевельнуться.
Через несколько минут Колтон проговорил гораздо спокойнее:
– У меня проблема с этим словом. Когда меня называют идиотом или дураком… Дебилом, дегенератом, тормознутым и тому подобное… Я взрываюсь, как по нажатию кнопки. Не повторяй этого. Никогда, даже в шутку. Поняла?
Я кивнула.
– Да, поняла. Прости. Ты не идиот, ты потрясающий человек. Ты… это целая вселенная. Я так и хотела сказать. Это…
– Не нужно так усердствовать, уже забыли, – перебил Колтон.
Я вскинула на него глаза, стараясь рассмотреть, понять, что с ним случилось, почему у него появился такой комплекс. Очевидно, кто‑то постоянно унижал Колтона, оскорбляя его умственные способности. Раз это вызывает у него такую ярость, значит, далеко искать не надо. Но неужели мистер и миссис Кэллоуэй на это способны? Кайла они всегда поддерживали и любили. Временами проявляли строгость, особенно если речь шла о репутации семьи, но это можно понять.
– Я не усердствую, – тихо сказала я. – Я объясняю, почему вдруг разревелась, как девчонка.
– Ты и есть девчонка, – резонно заметил Колтон.
– Да, – сказала я, – но пока ты не вызвал меня на откровенный разговор, я вообще не плакала. Совсем.
Колтон развернулся и поглядел на меня.
– Ты не оплакивала Кайла? – спросил он почти недоверчиво.
– Оплакивала? – недоуменно переспросила я. Он говорил об этом, как о чем‑то обязательном.
Колтон поднял голову и уставился на меня.
– Оплакивала, прошла все стадии горя? – Он снова улегся, сжав пальцами переносицу. – Значит, нет. Поэтому ты в таком дерьме.
Я прикрыла лицо ладонью, пряча раздражение, обиду и повлажневшие глаза, которые больно защипало.
– Он погиб. Я это пережила.
Колтон фыркнул:
– Ни хрена подобного. Ты же режешь себя, Нелл!
– Уже несколько недель не режу! – Я сознавала, что потираю шрамы большим пальцем, но ничего не могла с собой поделать.
Колтон взял мои руки и развел в стороны, проведя кончиком пальца по узору из белых линий. Этот нежный жест пронзил мне сердце. Подбородок у меня задрожал. Его взгляд был мрачным.
– Нехило, – сказал он и посмотрел мне в лицо. Взгляд стал твердым, жестким. – Если ты еще раз себя порежешь, я рассержусь. По‑настоящему. Тебе не захочется этого видеть.
Боже упаси. Не сомневаюсь. Но я не ответила. Этого я обещать не могу. Пока мне удавалось не резать руки, потому что голова занята Колтоном. Это отвлекает и без спасительной боли.
Колтон на это не повелся. Двумя железными пальцами он взял меня за подбородок.
– Обещай, Нелл. – Глаза цвета синевы небес стали настойчивыми. – Обещай мне, говорю. Больше никаких порезов. Если невтерпеж, звонишь мне. Я приезжаю, и мы решаем проблему. О’кей?
Как бы мне хотелось дать такое обещание… Но не могу. Он не понимает, как сильна во мне необходимость заглушить боль. Я ненавижу эту привычку, искренне ненавижу. После порезов еще тошнее, проблема лишь усугубляется. Я не могу пересилить себя, это уже не привычка, а зависимость, тайный позор, вроде как подсесть на травку, или таблетки, или на что хотите. Колтон знает, что такое резать себя, но не сознает, насколько глубоко во мне гнездится это желание.
Я не ответила. Дрожа всем телом, я смотрела в потолок. Мне хотелось пообещать. Я хотела исцелиться и никогда не ставить новых зарубок боли на запястьях и предплечьях.
Колтон сел, обнаженный, уже без эрекции. Я загляделась на его поникший член, отвлекшись всего на несколько мгновений. Колтон схватил меня в охапку, поднял и посадил к себе на колени, заставив смотреть в свои гневные глаза.
– Обещай мне, Нелл, черт бы все подрал!
– Нет! – Я вывернулась, отбиваясь, чтобы уйти с кровати, подальше от его горячей кожи, стальных мускулов и сердитых, пронзительных глаз. – Нет! Ты не можешь от меня этого требовать. Ты не понимаешь! Нельзя появиться в моей жизни и пытаться меня переделать!
– Можно, – спокойно, но внушительно сказал Колтон.
Он по‑прежнему сидел на кровати, глядя на меня. В груде одежды на полу я искала свою, но футболка, как нарочно, не попадалась, поэтому я натянула футболку Колтона. Она оказалась мне до середины бедра, она мягкая и пахнет Колтоном – невозможно оторваться, потому что это одновременно успокаивает и возбуждает.
– Нельзя! Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, через что я прошла. Ты не знаешь, что я чувствую.
– Верно. Но пытаюсь понять.
– Почему?
– Потому что тебя нельзя было оставлять наедине с горем. Тебе нельзя было разрешать держать это в себе и позволять разъедать себя изнутри. Смерть Кайла – открытая рана тебе. Она никогда не заживет, никогда не покроется струпом. Она, блин, гниет, это уже гангрена, Нелл. Тебе необходимо кого‑то впустить. Тебе нужно впустить меня.
– Не могу, не могу. – Я выбежала в кухню.
Необходимо выпить или резануть ножом. Колтон вытащил на поверхность всю дрянь, которую я тщательно прятала. Он все знает и делает это нарочно.
Я долго держала это в себе, а когда оно угрожало вырваться, пила, пока все снова не опускалось внутрь, или резала себя и истекала кровью, чтобы чувствовать эту боль вместо той. Чтобы не начать плакать, кричать и беситься.
Я знала – у Колтона где‑то есть виски, но не могла найти бутылку. В холодильнике нет, а до шкафчика над холодильником я не достаю. Там наверняка что‑нибудь найдется. Я забралась на кухонный стол, потянулась к дверце и потеряла равновесие. Я грохнулась на пол, сильно ударившись – даже дыхание занялось.
Во мне снова что‑то поднимается. Во мне взбаламучена вся муть после того, как Колтон заставил меня разрыдаться и признаться, что я убила Кайла. Вина заполнила меня до краев и выплеснулась наружу, разодрав мне сердце.
Это скорбь от потери, от сознания, что Кайла больше нет. Умом я знаю, что его нет, но его уход – это горе. Боль. Одиночество. Тут не только чувство вины. Мне давно казалось, что моя вина странно гипертрофирована. Я не могла ее объяснить, обосновать и облегчить и не могла дольше сдерживаться.
Я подавляла рыдания, борясь с болезненными спазмами в животе и сердце.
Нет.
Нет.
Я не стану плакать.
Колтон насильно выпустил из меня вину, но горе ему из меня не достать. Не хочу. Это слишком. Это меня убьет.
Резко открылся ящик, где забренчали столовые приборы. Не сознавая, что делаю, я копаюсь в выдвижном ящике в поисках ножа. Пусть Колтон рассердится, мне все равно. Я слышу, как он топает по коридору. Он давал мне время успокоиться, но теперь догадался, что я делаю.
Он опоздал.
Боль – желанное облегчение. Я с виноватым удовлетворением смотрю на наполняющуюся красным тонкую линию на предплечье. Нож не очень остер, поэтому пришлось надавить. Порез глубокий.
– Что за фигня? – Колтон в трусах подбежал ко мне, испуганный и рассерженный. – Нелл! Что за хрень?
Я не стала отвечать. У меня закружилась голова. Кровь текла. Я посмотрела на пол и увидела много крови. На этот раз я слишком глубоко порезалась. Ну и хорошо. Горе вытекает из меня и размазывается по вытертому ламинату.
Я на руках у Колтона, выше пореза сильное давление. Белое полотенце быстро розовеет, становится алым. Колтон сжимает мою руку так, что боль от давления пересиливает боль от пореза. Полотенце обматывается вокруг предплечья и поверх туго стягивается ремнем.
Я стою у него между колен, чувствуя спиной его твердую грудь и испуганное, неровное дыхание. Колтон обнимает меня за плечи. Держит ремень в одной руке, мое запястье – в другой. Прижимается лицом к моей макушке. Его сопение громко отдается в ушах, в волосах.
– Черт бы тебя побрал, Нелл. Ну зачем?
Я обрела голос. Боль в словах Колтона была ощутимой, будто я порезала его, а не себя, и мне захотелось облегчить ее. Странно. Я пытаюсь облегчить боль Колтона от моего пореза.
– Я не могу это вынести, – прошептала я. На большее не хватило сил. – Его нет, он не вернется. По моей вине или нет, но он погиб. Он мертв. Он скелет в деревянном ящике, гаснущее воспоминание. Ничто не избавит меня от этой боли, даже время.
– Знаю.
– Ничего ты не знаешь, – бешено прошипела я. – Тебя там не было. В мою голову ты не залезешь. Ты не знаешь!
– Он был моим младшим братишкой, Нелл. – В голосе Колтона звучала почти такая же скорбь, как в моем.
– Ты уехал, когда нам было по одиннадцать лет, и ни разу не приезжал!
Об этом Кайл никогда не рассказывал, и я знала – это больная тема. У них в семье никогда не говорили о Колтоне.
– Да, но у меня не было возможности. Я жил на гроши. Выживал. Я страшно скучал по нему. Мысленно я написал Кайлу тысячи писем, засыпая на скамейках в парке или в коробках в переулках, накрывшись газетами. Тысячи строк, которые я никогда не доверил бы бумаге. Денег не хватало даже на еду и жилье, не говоря уже о билете на автобус до Детройта.
Что‑то в его словах показалось мне странным, но голова кружилась, одолевала противная слабость, и я не поняла что.
Колтон ослабил самодельный жгут и осторожно снял полотенце. Кровь сочилась медленно, лениво. Меня подняли и понесли, и я уронила голову на широкую грудь Колтона. Он положил меня на постель, исчез и тут же вернулся со свертком марли, пластырем и тюбиком неоспорина.
– Швы бы наложить, – сокрушался он, складывая бинт, прикрыв им порез и туго обматывая марлей. – Но ты же не позволишь. Придется обойтись.
– Откуда ты знаешь, что не позволю? – спросила я.
– А что, поедем?
– Черта с два! Но как ты узнал? – Я смотрела, как он фиксирует концы повязки.
– Я сам не позволил бы на твоем месте. Начнутся расспросы, социальные службы, психологи, психушка. Хуже всего, что врачи позвонят твоим родителям. – Он приподнял мой подбородок, погладив большим пальцем по щеке. – Именно это я тебе устрою, если еще раз случится такая фигня. Отвезу в приемное отделение чертовой неотложки и сам позвоню твоим чертовым родителям, как должен бы сделать сейчас, но не буду.
– Отчего? – прошептала я.
– Потому что они тебя неправильно поймут. Это ведь не настойчивое требование внимания и прочие выдумки мозговедов. – Он коснулся своим лбом моего. – Я могу тебе помочь, если разрешишь. Мы тебя вытащим.
– Мы? – Черт. Черт! Мои глаза неподвижны, зато губы дрожат, и грудь тяжело поднимается. У меня выработалась привычка причинять себе боль, чтобы остановить слезы. Колтон это уже знает и держит меня в объятиях, прижимая к груди. Он твердо настроен любить и быть рядом. Я всегда боялась признаться, что именно этого я так отчаянно хочу. Да вот только он очень настойчив в том, чтобы не дать мне спрятаться, солгать, скрыться или притвориться, и он знает все мои уловки.
– Отпусти себя, – хрипло шепчет он.
– Нет. Нет! – вырвался у меня вопль.
– Надо. С кровью это не вытечет, и спиртным этого не залить.
Судорога, дрожь, зубы глубоко впились в нижнюю губу. Пальцы вцепились в жесткие выпуклые мышцы на груди Колтона. Я не плачу. Я не…
Черт, я реву.
– Это страшно больно, блин. – Слова почти потонули в задушенных рыданиях и сотрясающих тело судорожных вздохах. – Я хочу, чтобы он вернулся! Я больше не хочу видеть, как он умирает!
Я рыдала и рыдала, а Колтон все держал меня. Немного выплакавшись, я горячечно заговорила:
– Я вижу это снова и снова. Стоит закрыть глаза, и я каждый раз вижу, как он умирает. Я знаю, в этом нет моей вины, я всегда это знала. Я убедила себя, что виновата, потому что вина легче, чем боль от его ухода.
– Его нет. Ты должна это принять.
– Знаю, но это очень больно. – И наконец, самое тяжкое признание: – Я стала замечать, что забываю его. Я все время вижу, как он умирает, но не помню запаха его кожи. Я не помню его объятий, секса с ним, его поцелуев. Я не помню Кайла. Иногда гадаю, любила ли я по‑настоящему или это просто подростковая влюбленность. Наверное, любила, раз он был у меня первым. Раз мы трахались. Я не знаю. Я не помню. А теперь есть ты, и ты… лучше, чем он. Сильнее. Ты возбуждаешь меня так, как не умел он. Ты даешь мне почувствовать то, чего я не чувствовала с ним. То, как ты меня целуешь, лучше, чем поцелуи Кайла, которые я помню. Когда ты заставил меня кончить, я поняла, что в жизни не испытывала ничего подобного, за все два года, которые мы с Кайлом были любовниками.
Из груди вырвался беспомощный вопль саднящей боли, самоуничижения, гнева и горя. Колтон сжал меня крепче, позволяя кричать. Он не говорил «тс‑с‑с», не успокаивал, не убеждал, что это пройдет.
– Я забыла его, Колтон! Я никогда не любила его, и он умер! Он никогда не вернется ко мне, у меня больше не будет жизни!
– Забвение – это способ защиты, Нелл. Телу хочется жить дальше. Ты любила Кайла. Он был твоим первым мужчиной, а до этого – твоим лучшим другом. Я помню, вы были неразлучны с колыбели. Ты его любила. Да, он умер, и это, блин, самое худшее. Его отняли у тебя, у всех нас, слишком скоро. Я не могу сделать так, чтобы это перестало быть огромным горем, но ты должна прийти в себя. Ты должна позволить себе исцелиться и жить дальше. Ты застряла в мгновении его смерти, попала в замкнутый круг. Ты должна разорвать этот круг.
– Я не знаю как.
– Чувствуй. Скорби. Позволь себе гнев оттого, что его отняли у тебя. Чувствуй отсутствие Кайла. Чувствуй печаль и тоску по нему. Не отгораживайся от нее, не режь себя, чтобы отступила душевная боль, не напивайся до бесчувствия. Просто сядь и позволь ей растерзать твое сердце. А затем встань и просто продолжай дышать. Живи день за днем. День прошел – и хорошо. Просыпайся и вспоминай горе. Плачь. Затем утирай слезы и начинай свой день. У тебя горе, но ты жива, и однажды все наладится.
– Тебя послушать, так это легко.
– Ни хрена подобного это не легко. Это самая трудная штука на свете. Но это единственный способ выкарабкаться. То, как ты поступаешь, тебя убивает.
В его голосе я уловила что‑то личное.
– Ты делал так же?
Колтон вздохнул:
– Да. И не однажды.
– Из‑за Кайла?
– Не только.
– А из‑за кого еще?
Он снова вздохнул – долгим досадливым вздохом.
– Из‑за друзей. Братьев. Из‑за деву… из‑за человека, которого любил.
– Расскажи.
– Блин, ты что, правда хочешь это слушать? Вот сейчас? – Я кивнула. Из груди Колтона вырвалось рычание. – Прекрасно. Первым был мой лучший друг, мой и Сплита, Ти‑Шон. Они со Сплитом вместе выросли и вместе организовали «Пять‑один Бишопс». Ну, один раз на баскетбольной площадке дрались из‑за территории. В основном на кулаках, несколько цепей, у одной суки была бита. Разошлись, блин, не унять. Один из тех парней вытащил нож и воткнул Ти в чертово горло. Я смотрел, как он истекает кровью, залив меня всего. Я видел, как Ти умер, я его держал… А потом я убил ту сволочь. Бил его башкой о бетон, пока не выскочили его мозги. Не смог остановиться. Ти был хорошим парнем, верным другом. У него была благородная душа, я тебе говорю. Но его угораздило родиться в гетто. Тут мало что можно сделать, только выживать, а то порвут. Тут просто выбора нет в основном. Это всего лишь жизнь. Жизнь в гетто. Такие дела, блин. Ти был смышленым, слышь. Он мог поступить в колледж, писать какую‑нибудь умную туфту, стать кем‑нибудь, если бы ему дали возможность. Не дали. А теперь он мертв.
– Мне очень жаль.
– Потом застрелили еще одного брата, Лила Шейди. Сперва мы друзьями не были. Его девица на меня запала, ну а ему, ясное дело, это не понравилось. У меня с ней ничего не было, но он все равно меня недолюбливал. Но в конце концов мы разобрались и с тех пор прикрывали друг другу спину, если заварушка какая или еще что. Шейди словил муху прямо в лоб. К счастью, я этого не видел, но Шейди не стало, и это плохо. Я курил с ним траву целый час, понимаешь, а через минуту Сплит и Мо барабанят мне в дверь, несут Шейди, орут, что чужая банда обстреляла их на ходу, из машины. – Глаза Колтона стали пустыми, он сейчас видел прошлое. – За несколько лет ушли еще двое. День‑другой, фигня прежняя. Хотя уже не такие близкие друганы, как Ти и Шейди. – Он замолчал, и я поняла, что Колтон сейчас во власти воспоминаний.
Я переплела свои пальцы с его.
– Ты говорил что‑то о девушке… О той, которую любил…
– А‑а, худший день моей жизни. Именно после этого я решил покинуть банду и жить честно, купить мастерскую и уйти от всего этого дерьма. – Колтон нагнул голову, спрятал лицо в моих волосах и глубоко вздохнул. – Ее звали Индия. Такая красавица, черт побери… Мать у нее черная, папаша – кореец. Миндалевидные глаза, прямые черные волосы до талии, фигура – мечта, в общем, прекрасное тело. Обалденно красивая… Слишком красивая, чтобы жить в гетто и угодить в дерьмо, в которое угодила… Она общалась с подружкой Сплита, часто крутилась рядом, ну, я и обратил на нее внимание. Была вечеринка, гудели допоздна, и так вышло, что только мы с ней и не заснули. Просидели на пожарной лестнице, проговорив до рассвета. Она хотела пойти на косметические курсы или учиться на модель, еще не решила. Ее в любом случае ждал успех.
Долгая пауза. Слишком долгая. Не осмеливаясь ее нарушить, я ждала, когда Колтон заговорит.
– Мы встречались где‑то с год. Встречались – не совсем то слово, потому что я не водил ее на Бродвей или там в Маленькую Италию. Мы были вместе около года, вот что я хочу сказать. Блин, я не могу говорить об этом. – Его голос треснул, Колтон глубоко вздохнул, длинно выдохнул и продолжал: – Были терки с конкурентами, ну, драка, как всегда… Дело обернулось скверно. Я отделился от Сплита и бежал несколько миль, уводил этих козлов. Их было слишком много, никак бы их один не запинал. И ненароком привел их к Индии. Она гуляла со своими подружками и их парнями. Видит меня на улице, понимает, что у меня проблемы, зовет наших на помощь. Ну, вместе мы с теми разобрались, я получил в плечо, но не сильно. Последний из этих говнюков угрожал нам, орал, но я видел, что он перетрусил… Мы его отпустили. Сукин сын отбежал, остановился в сотне шагов и выстрелил, типа как напоследок бросил «мать твою». Индия стояла на крыльце, и пуля угодила ей в переносицу. Ну абсолютная случайность! Я прекрасно видел выражение «ой, блин» на лице того м…ка, ведь Индию все знали. Не имело значения, из какой ты банды: Индию все знали и любили, уважали ее, блин. Она ведь очень хорошая была. Его грохнули на следующий день. Не я, но это не важно… это все фигня. Ее не стало, вот что. Ее красота, прелесть, любовь ко всем, кто бы они ни были… все исчезло.
Я почувствовала, что волосы у меня на голове стали мокрыми. В его голосе слышались слезы. Я извернулась у него на коленях и обняла, прижав его голову к груди, понимая теперь, что он имел в виду, призывая позволить горю растерзать тебя. Колтон крепкий орешек, он суровый и сильный, но вот он плачет от воспоминаний, хотя прошло уже несколько лет.
– Она была первой девушкой, в которую я влюбился. Конечно, подружки были, я даже думал, что люблю кого‑то из них, но это была не любовь. Это была почти любовь, подобие любви. Когда ты чувствуешь всепоглощающую потребность в человеке, ради которого, блин, на все готов, несмотря ни на что… такой человек живет, блин, в твоей душе, проникая под кожу, перемешиваясь с тобой самой своей сутью, так что вы дышите одним воздухом, – это любовь. Вот так я любил ее… – Голос Колтона звучал надломленно. – А она умерла. Вот почему у меня шрамы на груди. Я не желал принимать ее смерть. Очень долго не мог смириться. Это жгло так сильно и так глубоко, что я просто вынужден был как‑то спасаться. Мне надо было что‑то почувствовать помимо этого ада. Спас меня Сплит. Заставил признать, что случилось. Я прочувствовал, а потом отпустил. – Колтон отрывисто засмеялся. – Хотя оно ни хрена не уходит. Все равно ты ощущаешь боль и не перестаешь любить. Но продолжаешь жить, а дерьмо заталкиваешь поглубже, чтобы не портило каждый день. И постепенно вроде приходишь в порядок. Больно по‑прежнему, тоска не проходит, мелочи забываются – ее запах, вкус ее губ, гладкость кожи, голос, словно то была другая жизнь, и другой человек ее любил. Но на будничном уровне ты в порядке. Более или менее.
– А ты научился любить кого‑то другого? – спросила я, потому что мне нужно было знать.
Колтон сел. Теперь мы сидели по‑турецки, глядя друг на друга.
– Не знаю. – Синие глаза, сейчас глядевшие без привычной жесткости, словно вбирали меня. – Но я над этим работаю. В случае чего сразу скажу.
Он говорит обо мне.
– Как ты отгоняешь призраков, Колтон? – прошептала я после долгой паузы.
Он пожал плечами:
– Не знаю. Их не отгоняют. Ты просто понимаешь, что какую‑то часть себя отдать не можешь, потому что она принадлежит мертвому человеку.
– Думаешь, у нас с тобой получится? Ты, с призраком Индии, и я, с призраком Кайла?
Он взял меня за руки и погладил большими пальцами суставы.
– Все, что от нас требуется, это как следует попытаться. Дать себе столько времени, сколько нужно. Не спешить. Жить день за днем, вдох за вдохом.
– Я так не умею. Боюсь. – Я не могла поднять глаза на Колтона.
Он снова взял меня за подбородок и повернул к себе лицом, только на этот раз он подался ко мне, коснувшись моих губ своими.
– Я тоже не умею и тоже боюсь. Но если мы хотим жить, а не шататься сами полумертвыми призраками, цепляясь за любовь к навсегда ушедшим, то стоит попытаться. – Он снова поцеловал меня. – Мы понимаем друг друга, Нелли. Мы оба потеряли любимых. У нас обоих есть шрамы, горе и гнев. У нас все может получиться.
Я дышала, превозмогая страх, дрожь, желание убежать.
– Мне нравится, когда ты называешь меня Нелли. Меня еще никто так не называл.
Колтон улыбнулся и крепче прижал меня к себе.
Глава 10
Утихомиривая призраков
Месяц спустя
Жизнь вернулась в привычное русло, разве что Колтон стал часто бывать у меня. Отношения у нас установились почти платонические, хотя к Колтону меня тянуло по‑прежнему, если не больше, и я часто ловила на себе его взгляд. Мы целовались, но в физическом сближении, не сговариваясь, словно взяли паузу. Не знаю почему. Мне это не нравилось. Я хотела Колтона. Мне не хватало его прикосновений.
Я посещала лекции в Нью‑Йоркском университете, выходила на пробежки, работала коктейльной официанткой в маленьком баре, занималась музыкой. Виделась с Колтоном, но очень мало. И всячески старалась держать себя в руках – задерживался ответ на мое заявление о приеме на факультет исполнительского искусства. К счастью, от всего, что закрутилось с той встречи на скамейке в парке, мне удалось почти забыть свое нетерпение.
Письмо наконец пришло – его вместе с остальной почтой принес Колтон. Я сидела на кухонном столе, поставив ноги на стул, и разучивала песню, когда Колтон постучал в дверь, вошел, еще не окончив стучать, и подал мне стопку конвертов. Ответ из универа лежал, разумеется, последним. С бьющимся сердцем я выпустила из рук всю стопку, разлетевшуюся по полу.
– Что случилось? – спросил Колтон при виде моей реакции.
– Я подавала заявление о приеме на факультет исполнительского искусства. Туда берут не всех… В этом конверте ответ, подошла ли я им. – Надорвав клапан, я извлекла одинокий листок бумаги. Самообладание меня покинуло, и я замахала руками, пища, как девчонка: – Не могу! Лучше ты посмотри.
И подала письмо Колтону.
Он взял листок, взглянул и протянул обратно.
– Нет, это твои дела. Сама читай.
На его лице появилось странное выражение, которое я не поняла.
– Я слишком волнуюсь, – сказала я. – Ну пожалуйста, прочти вслух!
– Читай сама, Нелли, детка. Иначе весь эффект пропадет.
– Я боюсь не попасть на факультет, – пояснила я, пихая ему письмо уже с раздражением и любопытством. – Ну пожалуйста, прочитай!
Я тут же пожалела о своей настойчивости. По окаменевшему лицу Колтона было видно – что‑то готовится. Очередная кнопка, от нажатия на которую он взрывается. Но я, со своей стороны, тоже уперлась и не собиралась уступать.
– Нелл, я читать не буду. Это ответ на твое заявление, а не на мое. – Он отвернулся, сунув кулак в карман и позвякивая мелочью. Спина напряжена, на скулах ходят желваки.
– Брось, Колтон, что за ерунда! Я хочу разделить с тобой торжественный момент.
Он резко обернулся. В глазах гнев, боль и злость.
– Хочешь знать, что за ерунда? Я, блин, читать не умею! Ясно? Вот такая ерунда! Я не умею читать. – Он отвернулся к окну, сжав кулаки.
Я опешила.
– Что‑о? Как не умеешь? Что, вообще? Разве так бывает? – Приблизившись сзади, я осторожно положила руку ему на плечо.
Мышцы казались каменными под прикосновением. Колтон заговорил, не поворачивая головы, и голос его звучал так тихо, что мне пришлось напрягать слух:
– У меня дислексия. Ярко выраженная. Читать я могу, но очень плохо, у меня, блин, целая вечность уходит на то, чтобы справиться с самыми простыми предложениями. Чертов первоклашка читает лучше меня, понятно? Если я буду сидеть в абсолютной тишине, да чтобы ничто не отвлекало, и изо всех сил сосредоточусь на час‑другой, может, я и одолею одну статью в газете, написанную для пятиклашки, или другую подобную фигню.
Мне сразу многое стало ясно.
– Поэтому ты и уехал в Нью‑Йорк? Из‑за этого у тебя были проблемы с родителями?
Он дважды с усилием кивнул – короткие, резкие знаки согласия.
– Это всю мою жизнь проблемой было. Когда я был мальцом, об этой фигне было известно гораздо меньше, чем теперь. Это сейчас есть всевозможные ресурсы для обучения дефективных вроде меня. – Он пальцами показал кавычки. – Есть и Акт об образовании всех детей с отклонениями, и обучающие семинары, и дефектологи, и прочая шняга. А мы росли в сельском районе, где ничего этого не было. Все считали меня просто дураком, и родители тоже. Меня проверяли и всячески тестировали, но то ли конкретно дислексию не искали, то ли не знали, что искать, а я не умел объяснить, в чем у меня трудность.
– Я знаю о дислексии только то, что из‑за нее детям сложно читать. – Я осторожно водила пальцем по его каменному плечу.
Он кивнул и наконец повернулся ко мне. Сглотнув, я решила сломать незримый барьер между нами. Я подошла вплотную, скользнула руками под мышки и обняла Колтона. Я чуть откинула голову, чтобы заглянуть ему в лицо, и уперлась подбородком ему в грудь. Его запах, жар и твердость тела опьяняли; по мне пробежала волна желания.
– Да, в основном, но не только, – сказал Колтон. – Письменный текст для меня не имеет никакого смысла. Буквы, цифры, предложения, математические уравнения – ничего. В уме я могу выполнять довольно сложные математические действия, у меня большой словарный запас, я понимаю грамматику, но только если мне объясняют устно. Скажи слово, его значение, и все, я его знаю. Объясни мне теорему, и я все понял, нет проблем, блин. А вот написанное – никак. Все тут же смешивается, переставляется, превращается в бессмыслицу. Я смотрю на этот листок, – он постучал указательным пальцем по бумаге в моей руке, – и вижу буквы. Строго говоря, я знаю алфавит, я умею читать, я в состоянии прочесть «беги, Спот, беги». Но когда смотрю на бумагу, готов поклясться, что это все чушь, абракадабра. Мне надо сосредоточиваться на каждой букве, каждом слове, произносить их вслух и складывать. Потом мне надо вернуться и сложить воедино все предложение, параграф или страницу, а это обычно означает начинать все заново. Это, знаешь, чертовски утомительно, блин.
– Значит, все песни, которые ты написал, все стихи…
– Все здесь. – Колтон постучал себя по лбу. – Стихи и музыку храню в башке.
Я была поражена.
– И нигде их не записываешь?
Он хрипло, зло засмеялся.
– Нет, детка. Не уметь читать само по себе хреново, но я и писать не могу. Для меня это даже труднее, потому что начинаю записывать то, что в голове, а выходит случайный набор букв.
– Значит, ты все запоминаешь и держишь в голове?
Колтон пожал плечами.
– Такой уж я есть. У меня отличная память, превосходный музыкальный слух. Стоит раз услышать произведение, и я могу его сыграть. Ноты, аккорды – сразу понимаю что куда, едва услышу. С механикой то же самое – понимаю инстинктивно. Конечно, тут пришлось учиться, как и играть на гитаре и правильно петь, но это мне далось легко.
– А твои родители этого не понимали? – спросила я.
Колтон зарычал.
– Господи, как я ненавижу говорить об этом. – Он машинально отбросил волосы с моего лица. – Нет, не понимали. Я у них первый ребенок, они делали ошибки. Это я могу понять, но вряд ли от этого случившееся становится менее дерьмовым.
– А что случилось?
Колтон сверху вниз смотрел мне в глаза и, казалось, черпал силу в том, что там видел.
– Я уже сказал, что они не могли понять, с чем у меня проблема. Я определенно не был умственно отсталым – прекрасно говорил, общался, завязывал шнурки, различал цвета и узоры. Но когда в детском саду на уроках требовалось смотреть на страницу со строчками, у меня ничего не получалось. Это всех страшно огорчало. У папаши дела тогда шли в гору, он метил еще выше, а на меня, своего первенца, возлагал большие надежды – я буду его преемником: или врачом, или юристом. Вот он вбил себе в голову такую для меня судьбу, и ничто не могло его переубедить. Ситуация становилась жестче и жестче, потому что мои успехи в чтении и письме оставались… нулевыми. Я освоил только программу первого класса. Приходилось в три раза больше корпеть над домашними заданиями, сутками готовиться к контрольным… Я учился с огромным трудом, а отец был убежден, что я просто ленивый. Он требовал больше работать и не пасовать перед трудностями. Давил, давил, давил, словно не видя, как я работаю за троих, чтобы хотя бы не отстать. Я едва осилил среднюю школу, при том что тратил на домашку по четыре‑пять часов – ведь там все вращалось вокруг письменных ответов и чтения учебников. Понимаешь, в принципе я умею читать и писать, просто это для меня охрененно сложно и отнимает хренову тучу времени. Я же еще мальчишкой был, блин! Хотел гонять в футбол, играть с друзьями, гулять, ходить куда‑нибудь, но не мог, потому что вечно торчал в своей проклятой комнате, пытаясь дочитать десять страниц истории или «Дающего» [1].
