Показателен вероучительный подход Евсевия, епископа Кесарийского (около 260–339 годы), знаменитого историка, богослова и церковного политика. Он был последним авторитетным представителем доникейской точки зрения на взаимоотношениях Бога Отца и Бога Сына, пытаясь найти «золотую середину» между неким общим мнением, которое с предельной ясностью сформулировал пресвитер Арий, и революционно‑консервативной позицией епископа Александра Александрийского с его молодым секретарем (а впоследствии преемником) св. Афанасием.1
Евсевий был большим почитателем Оригена, хотя и не во всем соглашался с его пониманием отношений между Отцом и Сыном. Подобно всем более ранним христианским авторам, он не ставил Отца и Сына на одну доску в божественной иерархии. Опираясь на Новый Завет (прежде всего, Павла и Иоанна), Евсевий соглашался именовать Сына и Слово (Логос) «Господом» и «Богом» с той оговоркой, что Сын стоит ниже Отца. В качестве иллюстрации вторичного статуса Сына и Святого Духа по отношению к Отцу он использовал образ тройных врат храма.
...
Весь храм украсил он одним великим преддверием во славу единого Царя всех Бога, а по обеим сторонам величия Отчего поместил Христа и Духа Святого.
(Евсевий, Церковная история, 10.4.65)
Первенство Отца Евсевий считал несомненным. До, во время и после Собора он избегал ключевого термина «единосущный», введенного в Никее и предполагающего соравенство Отца и Сына. С его точки зрения, Отец есть высший и нерожденный, а Сын – служитель Отца. Первоначальный христологический титул «Раб» (pais), использованный еще в Деяниях апостолов, снова всплывает у Евсевия (Доказательство в пользу Евангелия, 5.11.9).
Вослед Оригену Евсевий говорит о Сыне как о «втором Боге», подчиненным Господу Богу Отцу. Логос/Сын был «Художником», орудием творения в руке Отца (ср. главу 7), или «рулевым», направляющим корабль в верности и послушании наставлениям Отца (Доказательство в пользу Евангелия, 4.5.13).
Евсевий дистанцировался от Оригена (и предвосхитил Ария), когда приписывал возникновение Сына единому акту воли Отца, а не вечному и непрестанному порождению, присущему природе Отца. По его мнению, рождение Сына было уникальным событием, а не вечно длящимся процессом. Отсюда вытекало, что Сын не совечен Отцу. Что думать в этом смысле о Святом Духе, оставалось не вполне ясным.
Еще с новозаветных времен и в последующие два века некоторая туманность в вопросе о божественности Христа встречалась сплошь и рядом. Однако одно было ясно: Сын не наделялся одним статусом и величием с Богом Отцом (и уж тем более ими не наделялся Святой Дух). Евсевий, как и вся доникейская церковь, стоял на доникейских позициях, предполагая разницу в статусе между лицами Троицы.
После того как с Юстином, Иринеем, Климентом Александрийским и Оригеном философия вошла в христианский религиозный дискурс, вера в божественность Иисуса сталкивалась с разного рода возражениями. С точки зрения иудеев вроде Трифона и язычников вроде Цельса – оппонентов Юстина и Оригена, – «Бог Иисус», отличный от высшего Бога, несовместим с монотеизмом. По мнению докетов, гностиков и платоников вроде Маркиона и Валентина, воплощенный Бог, Бог, который также есть человек, предполагает неприемлемое и немыслимое смешение высшего Духа с ущербной и низшей материей. На последнее возражение христианские апологеты легко отвечали с помощью библейского учения о том, что единый Бог Творец создал духовный и материальный миры, а значит, материя сама по себе есть благо и не составляет препятствия для человеческого воплощения Божества.
Сложнее было с угрозой двоебожия и даже троебожия. Поскольку реальность Иисуса как рожденного, распятого, умершего, погребенного и телесно воскресшего Сына Божьего составляла неотъемлемую часть христианской религии, теория, что Христос был лишь иной манифестацией единого высшего Бога, не являлась решением проблемы и приемлемой альтернативой. Однако в этом ключе рассуждал Трифон у Юстина, и подобные воззрения бывали у некоторых раннехристианских еретиков.
• «Монархианство». Монархиане считали, что Иисус не был Богом, но получил от Бога некую божественную силу.
• «Савеллианство». (Названо по имени Савеллия, римского или ливийского богослова III века.) Савеллиане считали, что Отец, Сын и Святой Дух – три разных аспекта одного и того же Бога. Как мы уже видели, у Юстина в «Диалоге» Трифон занимает своего рода савеллианскую позицию: один и тот же Бог Израилев открылся патриархам и Моисею в разных обличьях или модусах (ангел, пламя огня и т. д.), но не в разных реальностях. (Напротив, для Юстина субъект божественного откровения, названный в Библии ангелом Господним или огнем неопалимой купины, есть Христос/Сын или Логос Божий до своего воплощения: см. главу 8.)
• «Патрипассианство». (По сути, одно из направлений савеллианства.) Патрипассиане считали, что на кресте пострадал Бог Отец.
Казалось, что от обвинения в многобожии можно уйти, лишь отрицая равенство лиц в едином Божестве.
Только Отец есть полностью Бог, а Сын – второй или более низкий Бог, и еще ниже стоит некий Дух Святой. Такая позиция предполагала градацию – Ориген называет Сына hupodeesteros, т. е. «низшим» (Против Цельса, 8.15) – и господствовала в доникейской церкви. Ее предвосхитили уже такие мыслители Нового Завета как Павел и Иоанн (1 Кор 15:24–28; Ин 14:28).
Это общее мнение, разделявшееся в течение двух с половиной веков всеми крупнейшими богословами, было предельно ясно сформулировано Арием и его союзниками, а затем оспорено и отвергнуто меньшинством епископов при поддержке императора на Никейском соборе. Под влиянием двух авторитетных александрийцев, Александра и Афанасия, а также могущественного Константина, Первый вселенский собор положил начало новой эпохе в христианском мышлении.
Арианство
Вернемся к более осязаемым материям. Как мы уже сказали, в 318 году в Александрии, столице спекулятивного мышления в христианской церкви, начался большой церковный спор. Арий, священник ливийского происхождения, служивший в храме под названием «Бавкалис», четко сформулировал учение о Христе и его взаимоотношениях с Богом Отцом. Это учение привело в ярость епископа Александра.
От трудов Ария до наших дней сохранились лишь отрывки из писем и цитаты из поэмы «Талия». Вся информация содержится в выдержках, которые приводят Афанасий, главный враг Ария, и более поздние антиарианские историки. Судя по всему, Арий был человеком ясного ума, который взялся раз и навсегда снять неясности в богословской терминологии, касающейся Христа. Вольно или невольно он разворошил осиное гнездо.
Арий хотел, чтобы Логосу (Сыну) было отведено ясное место. Но какое? Он ставил его ниже всемогущего и предсуществующего Отца. Сын не был нерожденным. В отличие от безначального Отца, Сын имел начало. И Сын не был частью нерожденного Отца: Отец привел его из небытия в бытие (Послание Евсевия Никомедийского; цит. в: Епифаний, Панарион, 69.6). Возникновение и рождение Сына не проистекало из необходимости, но такова была воля Отца. До этого Сын не существовал: он произошел после Отца и, следовательно, не вечен. Утверждать, что Сын обладает одной сущностью с Отцом, значит делать его отдельной частью Бога. Но тогда получится, что Бог – сложный и делимый, чего быть не может (Послание Александру, цит. в: Афанасий, Послание о Соборах, 16; Послание императору, цит. в: Епифаний, Панарион, 69.6).
Арий четко раскладывает все по полочкам (быть может, в теологии это не всегда стоит делать) и все проговаривает ясно. Сын есть тварь (ktisma), и Бог – лишь по имени (см. Афанасий, Против ариан, 1.6). В своей поэме «Талия» Арий восклицает: «Была Единица, двойственности же не было, пока не осуществилась»; Троица есть, но «славы неподобны» (цит. по: Афанасий, Послание о Соборах, 15). [39]
Епископ Александр Александрийский стоял на противоположных позициях. Бог всегда был Отцом, а Сын не тварь, которую Бог привел из небытия в бытие, но истинный Логос Божий, рожденный от вечности и подобный сущности Отца (Послание ко всем епископам; цит. в: Сократ Схоластик, Церковная история, 1.6). Александр хотел, чтобы Арий отрекся и предложил ему подписать ортодоксальную формулу, но упрямый священник отказался. Результат не заставил себя ждать. В 319 году Арию и его единомышленникам объявили анафему. Их исключили из сообщества верующих.
Однако Арий не опускал руки. Он обратился за помощью и защитой к очень влиятельным епископам: Евсевию Никомедийскому из Вифинии и Евсевию Кесарийскому из Палестины. Оба сочувствовали его идеям. Более того, оба были вхожи к императору и недолюбливали Александра Александрийского. Созванные епископские соборы – один в Никомедии, другой в Кесарии – оправдали Ария и его союзников. Неудивительно, что после этого все запуталось.
Никейский собор
Тогда вмешался Константин. Победив императора Лициния, он стал устанавливать мир на востоке своих территорий (324 год). Он написал письма Александру и Арию, а доставку их поручил епископу Осию Кордубскому, своему основному советнику в церковных вопросах, которому суждено будет сыграть важную роль в никейской драме. Император – на тот момент не только не богослов, но и даже не крещеный христианин – считал полемику пустой: мол, нашлись любители поспорить. Он решил немедленно положить конец перебранке и недвусмысленно приказал Александру и Арию найти общий язык:
...
Когда вы состязаетесь друг с другом касательно маловажных и весьма незначительных предметов, тогда самое несогласие ваших мыслей не позволяет вам управлять таким множеством народа Божьего и не только не позволяет, даже делает это противозаконным.
(Жизнь Константина, 2.71) [40]
Однако Александр и его сторонники вовсе не считали пустяком вопрос о вечном рождении Сына Божьего и не отменили отлучение Ария. В начале 325 года они созвали в Антиохии собор. На этом соборе присутствовал Осий, но ариан не позвали. Участники собора подтвердили свою позицию, а в дополнение, несколько неразумно, отлучили Евсевия Кесарийского, покровителя Ария и доверенное лицо императора. У Константина это не вызвало восторга, и он решил немедленно положить конец хаосу. Он собрал и профинансировал собор всей церкви, первый вселенский собор христианства. Сначала собор предполагали провести в Анкире (нынешняя Анкара), но потом перенесли его в Никею в Вифинии (нынешний город Низник в Турции на восточном побережье одноименного озера): так было удобнее императору и епископам, прибывающим с запада. Отлучения с Евсевия Кесарийского и Ария сняли, и оба были на соборе.
Из 1800 приглашенных епископов приехали где‑то 200–300 (Евсевий называет цифру 220). Почти все они были с греческого Востока. Западная церковь послала лишь шесть представителей: помимо Осия Кордубского, епископского главы собора и главного советника Константина по христианским вопросам, – епископов Галлии, Калабрии, Паннонии и Карфагена. Римский папа Сильвестр лично не поехал, но послал двух священников. Вообще людям Запада были малоинтересны эти восточные разборки, да они их и не вполне понимали.
Император торжественно открыл Собор 20 мая 325 года речью на латинском языке, которую тут же перевели на греческий язык, и заседания продлились до июля. Записи заседаний не сохранились, но ясно, что основные дискуссии велись вокруг основного вопроса, разделявшего греческие церкви: природа и статус Сына Божьего по отношению к Богу Отцу. Судя по всему, тумана и нечеткости в определениях хватало.
Евсевий Кесарийский решил сыграть на опережение и продавить свою проарианскую линию, представив вероисповедную формулу. Ее текст сохранился в его Послании кесарийской церкви, написанной сразу после Собора. Раздел, посвященный Иисусу, недвусмысленно гласит следующее:
...
Веруем… во единого Господа Иисуса Христа, Божие Слово, Бога от Бога, Свет от Света, Жизнь от Жизни, Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде всех веков от Отца рожденного, чрез которого все произошло, который воплотился ради нашего спасения и жил между человеками, пострадал и воскрес в третий день, восшел ко Отцу и придет опять в славе судить живых и мертвых.
(см. Афанасий, О никейских постановлениях) [41]
В конце концов, александрийский дуэт, Александр и Афанасий, выдвинул замечательную антиарианскую формулу: Сын «единосущен» (омоусиос) Отцу. Ею не пользовались широко до Собора, но она и не родилась в голове Александра и Афанасия (хотя, конечно, отражала их ход мыслей). Александр говорил, что Сын присутствовал вечно: рождение Сына свершилось не в каком‑то интервале времени и не из ничего, а в вечности и из собственной сущности Отца. Афанасий в свою очередь утверждал, что Христос есть «всесовершенный плод Отца, единственный Сын, неизменяемый Отчий Образ» (Слово на язычников, 46). [42] Никто из них не считал слово «омоусиос» козырным тузом. Арий ехидно говорил, что символ веры его оппонентов есть не более чем утверждение, что Бог вечен, Сын вечен, и Сын – от самого Бога (см. Епифаний, Панарион, 69.6).
Откуда же взялось слово «омоусиос»? Со времен Адольфа фон Гарнака часто говорили, что это понятие ввел испанский епископ Осий.2 Однако это не факт. Соответствующее латинское слово consubstantialis вроде бы не отражено в сохранившихся доникейских источниках. Как мы помним, у Тертуллиана Отец, Сын и Дух «имеют единую сущность, единое положение и единое могущество, ибо Один Бог…» (unius substantiae et unius status et unius potestatis quia unus Deus Против Праксея, 2.4). Отсюда выводят, что «омоусиос» есть unius substantiae («единая сущность»). Однако эта теория сомнительна по двум причинам. Во‑первых, латинские источники данного периода обычно не переводят «омоусиос» словом consubstantialis, а дают его в латинской транслитерации. Взять, к примеру, Илария Пиктавийского: его латинский перевод Никейского символа веры содержит фразу unius substantiae cum Patre quod Graece dicunt homoousion («…единосущного Отцу, по‑гречески омоусиос»). Вовторых, сомнительно, чтобы ортодоксальные епископы Никеи взяли за образец «еретика» Тертуллиана.
Более убедительно другое объяснение, на первый взгляд, неожиданное: понятие «омоусиос» привез в Никею Арий. В письме, написанном в 320 году с целью убедить Александра Александрийского снять отлучение, Арий ввел слово «омоусиос» в христологическую дискуссию с целью показать его неадекватность в вероучительном плане. Арию не нравились манихейские ассоциации данного термина. Вот релевантный отрывок:
...
Ведаем единого Бога… родившего Единородного Сына… родившего не мнимо, но действительно; собственным изволением создавшего… тварь (ktisma) Божию совершенную… не единосущную часть (meros homoousion), каково Отчее рождение, по изъяснению Манихея…
(Цит. в: Афанасий, Послание о Соборах, 16)
Сам того не желая, новаторским представлением о «единосущии» Арий предоставил оппонентам знамя, вокруг которого они могли сплотиться и провозглашать изображенный на нем девиз: Сын «единосущен» (омоусиос). По настоянию антиарианских епископов тезис о единосущии был вставлен в официальное вероопределение, и всем членам собора было велено подписать полный текст вероопределения вместе с четырьмя приложенными к нему анафемами, направленными против конкретных учений Ария.
Вот текст этого вероопределения. Курсивом мы выделили антиарианские места:
...
Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого; – и во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единородного, рожденного от Отца, т. е. из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, Отцу единосущного, через которого все произошло как на небе, так и на земле, ради нас человеков и ради нашего спасения нисшедшего и воплотившегося и вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых; –
и в Духа Святого. Говорящих же, что
[1] было время, когда не было (Сына),
[2] что Он не существовал до рождения,
[3] и произошел из несущего,
[4] или утверждающих, что Сын Божий имеет бытие от иного существа или сущности, или что Он создан, или изменяем,
таковых предает анафеме кафолическая и апостольская Церковь. [43]
Так Иисус стал считаться полностью Богом, и точки над «и» расставили…
Или нет? Формулировки вероопределения были несколько расплывчатыми, и хитрые проарианские клирики сказали «аминь», вложив в них собственное понимание. Поскольку текст одобрил сам император, отказ ставить подпись было делом опасным: диссидентам угрожало уголовное преследование.3 Поэтому иерархи, не желавшие лезть на рожон, решили подстроиться. Подписи поставили и Евсевий Никомедийский и («ради мира») Евсевий Кесарийский, хотя и были огорчены анафемами. Увильнул даже Арий, которому Константин велел быть на Соборе: подписал вероопределение, хотя и с примечаниями. Согласно Евсевию Кесарийскому, из 220 отцов Собора лишь два ливийских епископа проявили упорство. Их низложили и отправили в изгнание. Ария тоже сослали в Иллирию, судя по всему, из‑за его примечаний (Созомен, Церковная история, 1.21.4–5). Однако пару лет спустя император разрешил им вернуться. Они были восстановлены в своих должностях.
Письмо Константина Арию приведено у церковного историка Сократа Схоластика (Церковная история, 1.25).4
...
Победитель Константин, Великий, Август – Арию.
Давно уже объявлено было твоей крепости, чтобы ты прибыл в мой стан и мог насладиться лицезрением нас; но мы очень удивляемся, почему ты не сделал этого немедленно. Итак, теперь возьми общественную повозку и постарайся приехать в наш стан, чтобы, получив от нас милость и удостоившись снисхождения, тебе потом можно было возвратиться в отечество. Бог да сохранит тебя, возлюбленный.
Дано за пять дней до декабрьских календ. [44]
Арий письменно признал никейское вероопределение и вернулся в Александрию, но там его не принял Афанасий, который тем времени унаследовал епископскую должность (Сократ Схоластика, Церковная история, 1.26–27).
Казалось бы, сторонники «омоусиос» одержали победу. Однако этот христологический спор длился еще полвека. Иногда брали верх и ариане, как явствует из иронической реплики Иеронима после собора в Ариминиуме (Римини) в 359 году: «Весь мир вздохнул и с удивлением обнаружил себя арианским» (Ingemuit totus orbis et Arianum se esse miratus est).5
Закончился спор в 381 году, когда император Феодосий I запретил арианство. Омоусианство выиграло бой и отныне подпитывало догматическую эволюцию, начатую в Никее. На второй план отошел образ Иисуса из Назарета, бродячего проповедника, который некогда ходил по скалистым дорогам Галилеи с вестью о скором явлении дня Господня. Богословы говорили, что Иисус есть единосущный, единородный Сын Бога Отца, совечный и соравный Богу. Мысль о богочеловечестве Христа развил Эфесский собор 431 года, а Халкидонский собор 451 года осудил монофизитство и объявил, что у Христа было две природы, божественная и человеческая. Монофизиты думали иначе: божественная природа воплощенного Христа полностью поглотила человеческую. Однако, как заметил Карл Ранер, великий богослов ХХ века, криптомонофизитство всегда доминировало в христианской мысли.6 То есть на словах человеческое начало Иисуса признавалось, но де‑факто он все больше воспринимался как трансцендентный Бог, а не как реальный человек из плоти и крови. Начиная с Никеи и до Реформации (да и позже) тон в христианстве задавало интеллектуальное и даже философское согласие, верность ортодоксальной догме церкви.
Вера, которой жил и которую исповедовал сам Иисус – полное предание себя Богу и постоянный поиск Царства Божьего через безграничное доверие, – отошла на второй план. Харизматическое христианство существовало большей частью на обочине, хотя время от времени всплывало (в ограниченной форме), причем не только в маргинальных течениях вроде монтанизма, милленаризма или квакерства, но и, с церковного одобрения, в народном почитании святых чудотворцев и образов Божьей Матери, а в последнее время еще и в различных направлениях пятидесятничества. Христианство, как его обычно понимают в свете его языческого наследия, сосредоточено не на подлинном экзистенциальном духовном наследии иудея Иисуса, а на приятии умом божественного Христа и тайны Троицы.
