— Я ломаю аир. Я… теперь — знаю свой Дар. И не могу уйти. Простите меня. Или… — резким движением отбросила назад волосы, — или — не прощайте. Так надо. Я не уйду.
Несколько мгновений Аллуа смотрела потрясение, потом закричала:
— Ты что? Ты думаешь, нам хочется бежать? Думаешь, нам легко расставаться с теми, кто нам дорог?! Думаешь, ты одна такая? Думаешь…
— Ты не понимаешь, — как‑то слишком спокойно ответила Элхэ.
— Так объясни! Почему ты, ты одна считаешь себя вправе разрушить то, что создаем мы все? Ради чего?!
Элхэ покачала головой:
— Я вернусь. Верь мне. Я знаю. Вижу.
— И это все, что ты можешь сказать?!
— Да. Это все.
— Не понимаю, — со внезапной беспомощностью проговорила Аллуа. — Не понимаю. Объясни…
Элхэ отвернулась.
— Потому — что — я — не — оставлю — его, — очень ровно ответила. — Больше я ничего не скажу. А теперь — во имя неба, уходи. Уходи, т'айрэ.
И только когда дверь закрылась и затихло эхо шагов, она сдавленно проговорила:
— Не надо было тебе приходить, Ллуа… не надо было… Небо… как же страшно…
И, в первый и последний раз за все эти дни, разрыдалась, закрывая лицо руками.
Золото мое — листья ломкие на ветру,
Серебро мое — словно капля росы костру…
Кровь с лица сотрет ветра тонкая рука:
Завтра не придет ‑
лишь трава разлуки высока…
… ‑ Наурэ, я должна сказать тебе. Эленхел догонит нас позже.
— Почему она не идет со всеми?
— Она нездорова. Учитель велел мне передать, чтобы мы уходили без нее. Дней через двенадцать она найдет нас.
— Так пойдем к ней, — недоуменно дернул плечом Альд. — Что мы стоим‑то — может, помочь чем надо?
— Не надо, — поспешно ответила Аллуа. — Не надо, Учитель о ней позаботится… или ты что, думаешь, из тебя целитель лучше, чем из него?
Она даже улыбнулась. Краем глаза заметила, как Моро отвел взгляд. Не поверил. На то и видящий. Это у Элхэ как‑то получается — видящих обманывать, подумала беспомощно, а у меня вот — нет. Ну, промолчи, ну, что тебе стоит… Моро?
Промолчал.
— Ну, если так… — Наурэ вздохнул. — Что же, на рассвете — в дорогу.
«…Скорой была первая победа Воинства Запада, и прислужники Мелькора бежали пред лицом их в Утумно. Тогда Валар прошли по Средиземью, и поставили они стражу у Куивиэнен; и потому Квэнди не ведали ничего о великой Войне Могуществ — только земля содрогалась и стонала под ногами их, и двинулись воды с места своего, а на севере горели огни, словно бы от великих костров. Долгой и тяжкой была осада Утумно, и много было пред вратами этой твердыни битв, о коих неведомо эльфам, ибо лишь молва дошла до них…»
Потом, века спустя, прочтя эти слова, записанные Румилом, Отступник скажет ему — благодарю и за эту правду.
Потом люди Севера будут обходить стороной развалины Хэлгор, и никто не посмеет сорвать черный мак на Поле Крови.
Потом двое видевших смерть будут против воли снова и снова возвращаться памятью к этой битве, перебирая режущие осколки воспоминаний…
Потом.
…Он шел вперед, навстречу воинству Валинора. Безоружный.
Шел медленно, все еще пытаясь дотянуться, соприкоснуться мыслью, объяснить — остановить то, что должно было произойти сейчас: зная, что бесполезно.
Потому что, увидев Искаженных‑"охранителей", Изначальные не верили уже более ничему и тех же Искаженных видели сейчас в Эллери.
Потому что слово Силы уже летело стремительной стрелой, и за его спиной вскрикнул кто‑то, ударила в открытое горло острая боль — он остановился, натолкнувшись на незримую стену.
Искажение не должно существовать.
Искаженные должны перестать быть.
Это Закон.
…Она успела только краем глаза заметить двоих майяр в алых и багряных, цвета незагустевшей крови, одеждах, — двойную вспышку стали, — и тело опередило разум, одним прыжком она оказалась слева от Тано, вскинув руку в отвращающем жесте, — и тяжелый удар отбросил ее назад, следом — второй, она не успела еще осознать боли, когда начала медленно оседать на землю, а с двух сторон рванулись Нээрэ и Ортхэннэр: огненный дух — с бешеным ревом, подобным грохоту обвала, Сотворенный — молча, с перекошенным страшным лицом; сильная рука подхватила ее, падающую…
И тогда пришла боль. Разорвалась двумя жгучими комками — под ключицей и слева в груди, и мир заволокла кровавая пелена, а потом из нее выплыло лицо…
Дети Звезд называли смерть — Энг. Смерть, как и Любовь, в Арте — мужское начало.
Она смотрела в лицо своей Смерти, в Его огромные глаза, сухие и темные, и не было уже сил позвать Его по имени, и только взглядом она молила — подожди, еще немного — подожди, я должна, мне нужно успеть, успеть сказать, подожди…
— Ты… не…ранен?
Она закашлялась, яркая кровь потекла по подбородку, по груди.
— Зачем ты, — беспомощно выдохнул Изначальный, — зачем, я же просил…
— Больно… — простонала она.
— Зачем…
— Файэ… файэ‑мэи, — с трудом выговорила, — и, склонившись к самым ее губам, он не услышал — ощутил — последним дыханием: — …мэл кори…
Золото мое — ковылем да сухой травой,
Серебро мое разменяли на сталь и боль;
Струны не звенят, ветер бьется в небесах…
Не тревожь меня ‑
лишь ладонью мне закрой глаза…
…боль.
И гнев.
…иссиня‑белые молнии срываются с ладоней, хлещут ледяной плетью, оплетают воинов Валинора, обращая в лед, в холодный прах тех, кто стоит перед тобой; и яростнее молний — глаза, черные, нестерпимо черные, как кипящая смола, со дна которых поднимается страшное багровое пламя, и губы, изломанные чудовищной усмешкой‑оскалом, горячими горькими сгустками крови выплевывают слова, которых нет ни в одном языке — меч Силы ложится в руки…
А они идут. Сквозь молнии и лед, размеренно, неотвратимо — идут, повинуясь воле Могуществ: бессмертные, несущие гибель.
Ярость.
И боль…
…стремительный смерч, волна огня, оставляющая за собой спекшуюся выжженную землю и тонкую невесомую пыль — горячую пыль, в которой смешался прах Сотворенных с пеплом сгоревшего лилового и белого вереска…
Потом, через десятилетия, на пустоши снова вырастет вереск. Он будет пурпурным и темно‑красным, и соцветия его будут как стылая кровь.
Потом…
А они идут. Сквозь темное пламя и огненный дождь, ступая по стылому праху — они идут, солдаты Валинора, идут — и нет силы, которая может остановить их, пока есть те, кто посылает их в бой.
…ярость.
И Смерть.
Не та смерть, которая есть путь к возрождению, обновлению и новой жизни: Смерть, не оставляющая за собой ничего, кроме спекшейся от чудовищного жара земли, невозможный, невероятный вихрь огня и льда, — Смерть, которая стремится дотянуться не до Сотворенных — до Сотворивших. Сила — клинок, готовый обрушиться на этот мир: потому что — зачем быть миру, где бессмертные убивают детей, твоих детей, тех, кто посмел выбрать, — тех, кто беззащитен перед Могучими?!.
Боль.
Смерть.
Клинок…
…и ты стоишь в безвременье с занесенным мечом, готовым обрушиться на этот мир, — потому что, уничтожив Изначальных, ты обратишь в ничто и сотворенное ими, — потому что, только уничтожив мир, можно уничтожить Силы мира: Землю, Камень, Воды, Воздух, Сны и Память, Закон…
Себя самого.
Потому что сейчас ты — ледяной ветер, плавящийся камень и горящая земля, вода, ставшая жгучим паром, небо, пролившееся дождем серным и огненным, — Закон, обернувшийся карой, Сон, ставший кошмаром. Жизнь, обратившаяся в небытие, — мир, рушащийся, как пылающая башня, — в себя.
Все это — ты.
Но это неважно.
Все — неважно.
Несправедливо?
Жестоко?
Загляните в лицо тому, на чьих глазах только что убили его детей, скажите ему — ты несправедлив, нужно попытаться понять…
Скажете?!.
…черный меч бесконечно и стремительно начинает опускаться над миром — неотвратимо, как неотвратима молния, бьющая в дерево, как неотвратима смерть для живущих‑во‑времени, как неотвратимо само Время…
…но перед тобой стоит она — хрупкая девочка в черном, чьи волосы — водопад серебра, чьи глаза — зимние горные реки и вечные ледники; пронизанная солнцем листва на ветру — и темная хвоя сосен на склонах гор; золото‑зеленые теплые воды моря — и бездонная глубина лесных озер; вечернее небо, когда глубокая синева и закатное золото сливаются воедино, последний изумрудный луч солнца над морской гладью; и застывшие прохладные слова Земли, отполированные бесконечно нежными прикосновениями волн — гелиотроп, шелковый малахит, зеленый турмалин, изумруд, хризолит, хризопраз, бирюза…
Глаза, которые ты закрыл мгновение — или века назад.
Она не пытается заслониться или остановить удар: просто стоит, опустив тонкие руки, чуть разведя открытые, беспомощно удивленные ладони.
Стоит.
И смотрит.
Она не говорит ничего: просто стоит перед тобой. И ты понимаешь, что должен убить ее, что она должна умереть снова, чтобы не стало Сил мира.
И опускается меч…
…не нанеся удара.
…Иэрне сама удивлялась, как ей удалось продержаться так долго. Может, на мече Гэлеона лежали чары? Или гнев давал силу? Ее тело привыкло к танцу и быстрым движениям, она легко уходила от ударов и долго не ощущала усталости. А потом перед ней появилась женщина, прекрасная и беспощадная, с мертвыми черными глазами, и Иэрне поняла, что не устоит. Пыталась сопротивляться, но удар меча рассек длинной полосой легкую кожаную куртку, и одежду, и тело. Узкая рана мгновенно наполнилась кровью. Второй удар опрокинул ее на землю. Меч отлетел в сторону. «Вот и все», — без малейшего страха подумала она, увидев окровавленный клинок над своим горлом. Но вдруг жало меча медленно отклонилось в сторону. Что‑то новое, живое затеплилось в больших черных глазах. Не по‑женски сильная рука приподняла ее, обхватив под спину.
— Нет. Не так, — покачала головой Воительница Меассэ. — Мы не тронем пленных, обещаю. Встань, я помогу. Идти можешь?
Иэрне ошеломленно кивнула.
Рассекли доспех, чтобы легче дышалось мне ‑
Невеликий грех, в битве не до жалости.
Из цветов и звезд не сплести уже венка ‑
На дороге слез лишь трава разлуки высока…
…Гэленнар закрутил и отбросил в сторону меч противника — откуда только силы взялись! — не успев осознать, что делает, вскинул клинок, светлая сталь со свистом рассекла воздух…
…а в следующее мгновение майя уже медленно оседал на землю, пытаясь хоть как‑то зажать рану на шее, и глаза его ожили — в них затеплилось недоумение, изумление, растерянность… а клинок меча Гэленнара был почему‑то уже не светлым, сияющим — темным он был, темным и влажным, и эллеро судорожным движением поднял меч, словно бы приветствовал противника после танца стали, — и темное это вязко поползло по клинку, по рукояти — Гэленнар как завороженный смотрел, а по рукам его с чудовищной медлительностью уже текло — теплое, липкое…
И в это время свод неба обрушился на него.
…Черные крылья обняли Гэлрэна; менестрель открыл глаза:
— Все‑таки… увидел тебя… еще раз, Тано… Прощай… прости меня… прости нас всех… за то, что… будет. Мы не сумели… прости…
— Что ты говоришь… — Изначальный задохнулся от боли.
— Тано, ты… береги ее, — стынущими пальцами он стиснул руку Учителя. — Она… жива, знаю — ты спас ее… благодарю… береги ее, ведь ты знаешь — она…
Голова Менестреля бессильно запрокинулась, рука разжалась. Он улыбался.
Теперь — знаю.
Осторожно, словно боясь разбудить спящего ребенка, Изначальный уложил тело ученика на землю и провел ладонью по его лицу, опуская веки.
Вереск на равнине, да горы — как горький лед:
Не найти долины, где встречи трава растет.
Где найти мне сил, чтоб вернуться через века,
Чтобы ты — простил?..
А трава разлуки высока…
…Воители видели: те, кого называли Искаженными, падали мертвыми, отчаянно защищая своего повелителя, и постепенно в душах Махтара и Меассэ вставало восхищение отвагой врагов. И вот — с последним из отступников схватился Воитель Махтар; его противник был ранен и защищался с трудом.
— Сдавайся! — крикнул майя. — Сдавайся, я клянусь — ты будешь жить!
Эллеро покачал головой — и Махтар сильным ударом выбил меч из его ослабевших рук. Пошатнувшись, эллеро рухнул навзничь. Воитель наклонился, чтобы помочь ему встать, но эллеро неожиданно схватился за лезвие его меча и рывком всадил его себе в горло.
«Почему? — растерянно думал Махтар. — Ведь я сдержал бы слово! Или он так страшился меня? Или — так ненавидел?» Но в лице эллеро не было ни страха, ни ненависти: мертвая ночь стыла в глазах Раальта‑Видящего, и искрами угасала в ней непереносимая чужая боль.
Шорох ломких льдинок, слова ли листвой шуршат,
Плачет ли в долине бездомная душа.
Черных маков море — да нет моего цветка;
Лишь полынь да горечь,
да трава разлуки высока…
Он был подле каждого из них в последний миг. Никто из них не успел задуматься о том, что это невозможно: были черные крылья, и слово прощания, и прикосновение рук, уносившее боль. Как Врата, распахивалось звездное небо: они поднимались и шли в ночь — на неведомый путь, они принимали, не зная этого, последний его дар — тот, что потом, века спустя, назовут — последним даром Твердыни.
Потом…
…Судьба подарила им еще несколько мгновений — перед яростным темным пламенем гнева Ллахайни отступили Бессмертные.
— Таирни.
Ровный, неправдоподобно ровный голос, неподвижные мертвые зрачки широко распахнутых глаз: не понять, видит ли стоящего перед ним фаэрни.
— Уходи.
Гортхауэр закусил губу и отчаянно замотал головой.
— Уходи — я — прошу — тебя.
— Я не оставлю тебя! Тано, я…
— Им я нужен. Я, не ты. Ты останешься здесь.
— Нет! Я буду с тобой рядом. Что бы ни было. Рядом, слышишь? Моя кровь, моя сталь — твои, Тано… ты слышишь меня?! Станут судить — пусть судят меня! Я…
Лицо Изначального болезненно дернулось, глаза ожили — страшные, сухие, темные:
— Я приказываю, я прошу тебя… ведь больше никого нет, ты — последняя надежда, и если тебя не будет… жить и помнить — ты должен, таирни, а я вернусь, верь мне… тъирни, я умоляю… Поверь мне!
Жаркая жгучая волна поднялась в груди фаэрни, горло сжал спазм — он не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Но на пороге зала остановился, не в силах решиться.
— Уходи! — хлестнул крик. — Скорее!..
Воинство Валинора ворвалось в замок, и Тулкас бился с Мелькором. Противники схватились врукопашную. Несколько секунд они стояли не шевелясь, и хватка их могла бы показаться братскими объятиями — но вот медленно‑медленно Тулкас, багровея лицом, стал опускаться на колени: казалось, сам взгляд Отступника гнет его к земле. Махтар толкнул сестру в плечо:
— Смотри! Вот это мощь!
Та молча кивнула. Лицо ее разрумянилось.
— Если он его одолеет, нам придется уйти ни с чем — таков закон честного боя!
Честного боя — не было.
…Но наконец сокрушены были врата Утумно, и рухнули своды твердыни; Мелькор же сокрылся в глубочайшем из подземелий. Тогда от Валар выступил вперед Тулкас и сражался с ним, и был Мелькор повержен, и был он скован цепью Ангайнор, что выковал Ауле, и пленным уведен прочь; и надолго мир воцарился в мире…
…Эллеро, которого когда‑то — тысячи лет назад — звали Гэленнаром, добрался до леса и, упав на колени у ручья, принялся ожесточенно оттирать руки — водой, песком, — выдрал пучок травы, тер и тер узкими режущими стеблями кровоточащие пальцы, — тер, сдирая кожу, уже не понимая, что делает, липкий ужас опустошал душу, и по воде плыли маслянисто‑красные разводы, он все пытался смыть кровь, не понимая, что это его кровь — на языке был мерзкий железистый привкус, он сплюнул, облизнул губы, пыльные и сухие, как зернистый гранит, и снова с ожесточением принялся оттирать окровавленные руки; в ушах звенело, и звон этот становился все громче, перед глазами плыли алые и раскаленно‑черные круги…
И когда нестерпимый, отдающийся во всем теле звон заполнил все его существо — он закричал, не слыша собственного крика, вцепившись жесткими пальцами в горло…
И рухнул в беспамятство.
…Когда окончилась Битва и из руин Севера поднялись огромные облака, сокрывшие звезды, Валар увели Мелькора назад в Валинор, скованного по рукам и ногам, завязав ему глаза; и был он приведен в Круг Судьбы. Там пал он на лице свое и, припав к стопам Манве, молил о пощаде; но отвергнута была мольба его…
Так говорит «Квэнта Сильмариллион».
…Тишина царила на туманном корабле, уносившем пленников в Валинор: казалось, на море стоит мертвый штиль — даже плеска волн не было слышно.
— Вот и сыграли мы свадьбу, — печально проговорила Иэрне. Мастер молча обнял ее.
— Может, все обойдется? Она сказала — пленных не тронут… Ведь правда, все обойдется? — Иэрне умоляюще посмотрела на Мастера, и тот вымученно улыбнулся. Кто‑то подошел и опустился на пол рядом с ними. Къертир‑Книжник.
— Иэрне, ты не печалься. Что бы ни случилось — мы свободны. Мы же — файар…
— И все‑таки я хотела бы еще пожить.
— Я тоже…
Повисло тяжелое молчание. Внезапно Книжник поднялся; глаза его сияли.
— Так ведь вы же должны были пожениться… Эй, все сюда!
Остальные окружили их, не понимая, что происходит. И тогда Къертир, подняв руки вверх, произнес:
— Дэи Арта а гэлли‑Эа ‑ перед Артой и звездами Эа, нэйе тээйа аилэй а къонэйри ‑ отныне и навеки вы супруги, идущие одним путем… айэрээни тэл‑айа, крыла одной птицы… ай'алей тэ'алда ‑ две ветви одного ствола…
И тогда вдруг навзрыд расплакалась Айлэмэ — почти совсем девочка: только сейчас она поняла, что все кончено, что никогда у нее не будет ничего — даже такой свадьбы. И Къертир подошел к ней и отвел ее руки от заплаканного лица. Он негромко заговорил:
— Зачем ты плачешь? Ты — стройнее тростника, ты гибка, как лоза; глаза твои — утренние звезды, улыбка твоя яснее весеннего солнца. Твое сердце тверже базальта и звонче меди. Волосы твои — светлый лен. Ты прекрасна, и я люблю тебя. Зачем же ты плачешь? Остальное — неважно. Я люблю тебя и беру тебя в жены — перед всеми. Не плачь…
— Выдумываешь, — всхлипнула девушка.
— Разве я когда‑нибудь лгал? И теперь я говорю правду, верь мне, пожалуйста. Веришь, да?
— Правда?
Илтайниэ‑файа — легкий дым над костром, туман, что тает в лучах солнца… прости мне.
— Конечно, — соврал он впервые в жизни.
Сочиняю не хуже Сказителя… Вот она и кончилась, моя первая и последняя сказка.
…И Валар призвали Квэнди в Валинор, дабы собрать их у ног Могучих во свете благословенных Дерев и дабы пребывали они там во веки веков. И Мандос, который молчал до той поры, изрек: «Так предрешено». Однако поначалу не пожелали эльфы откликнуться на призыв, ибо до той поры они видели Валар лишь во гневе, выступивших на войну; и души их полнились страхом. Тогда снова был послан к ним Ороме, и избрал он трех посланников среди них; и доставил он их в Валмар. То были Ингве, Финве и Элве, что стали после королями Трех Родов Элдар; и преисполнились они благоговения, узрев Валар во славе и величии их, и восторгом наполнило их великолепие Деревьев, и свет их…
— Ныне узрели вы Благословенную Землю, славу и величие ее, красоту и свет ее. Что скажете вы, Дети Единого Творца?
— О Великий, — нарушил молчание Ингве, опустив ресницы, — слова меркнут, ибо бессильны выразить то, что чувствуем мы в сердцах своих…
— Не называй меня великим; ибо я не более чем посланник Могучих Арды, лишь прах у ног Валар и тень тени их. Но вы избраны не затем лишь, чтобы видеть Аман и говорить о нем с вашими народами: тень скорби омрачила покой Высоких, и должен я, ибо такова воля их, говорить с вами о Преступившем.
— Преступивший? Кто это? — растерянно спросил Элве.
— Узнайте же, что Преступивший суть тот, кто нарушил и исказил Великий Замысел; что желает он уничтожить красу мира, обратить в пепел сады и в пустыню долины, иссушить реки и всепоглощающее пламя выпустить на волю, дабы в хаос был повержен мир и дабы вечная Тьма поглотила Свет…
Элве вздрогнул, отступив на шаг: посланник не просто говорил — он сплетал образы, от которых замирало сердце и липкий холодок полз по спине.
— …но и это не худший из замыслов его. Знайте, что возжелал он отнять дарованное вам Илуватаром, дабы узнали вы смерть.
— Что это — смерть?
— Смерть уведет вас за грань мира, в ничто, в пустоту, и пустотой станете вы, а все чувства и мысли ваши, творения ваши и само существо ваше обратится в прах.
Они молчали, пытаясь осознать услышанное. Как же так? Все это будет — цветы и деревья, звезды и трава, и горы, и сам мир, — но не будет их. Все останется как есть, не будет только их, и никогда не услышать песни ручья, не увидеть ясное небо в звездной пыли, не ощутить вкуса плодов, не вдохнуть запах трав, не подставить лицо ветру… Как это? Непостижимо и страшно: все есть, нет только тебя самого, и это — навсегда?
— Зачем… зачем ему это? — шепотом спросил Ингве.
— Зависть в его сердце — зависть ко всему светлому и чистому, ко всему недоступному для него. И несчастьем вашим хочет он возвеличить себя и обратить вас в рабов, покорно вершащих его волю. Страшно то, что души многих отвратил он от Света Илуватара, так что стали они прислужниками его; но страх жестоких мучений, которым подвергает он отступников, сильнее, и ныне ненависть их обращена на весь мир, всего же более — на тех, что некогда были их соплеменниками, но отвергли путь Зла. Тех же, чью душу не смог поработить Преступивший, в мрачных подземельях слуги его подвергают чудовищным пыткам, затмевающим разум и калечащим тело; и так создает он злобных тварей, которые суть насмешка над прекрасными Детьми Единого, ибо сам он ничего не может творить, но лишь осквернять и извращать творения других.
— О посланник… — Элве низко опустил голову; пряди длинных пепельных волос совершенно скрыли его лицо. — Ответь, зачем ты говоришь нам об этом здесь, в земле, недоступной Преступившему? Или и в Валинор уже проникло зло?
Майя долго молчал, из‑под полуопущенных век разглядывал троих. Наконец он заговорил медленно и торжественно:
— В тяжкой войне Могучие Арды повергли Преступившего, и прислужники его уничтожены или рассеяны, как злой туман. Но Великие призваны не карать, а вершить справедливость; потому Преступивший и те, что служили ему, предстанут ныне перед судом Валар. И так как не ради покоя своего, но ради Детей Единого вели они войну, как ради Детей Единого пришли они некогда в Арду, дабы приготовить обитель им, то достойные из Элдар должны будут сказать слово свое на этом суде: такова воля Валар. Лишь после этого сможет Совет Великих вынести приговор отступникам. И я пришел сказать вам: да будут ныне мысли ваши о благе народов ваших; укрепите сердца свои, очистите помыслы свои и следуйте за мной, ибо должно вам предстать перед Великими в Маханаксар.
…Что сделает ребенок, впервые в жизни увидев паука — многоногое уродливое чудовище? Один — убежит в ужасе и с плачем будет жаться к ногам старших. Другой застынет, не в силах ни сдвинуться с места, ни понять, что он видит. Третий — с жестокой детской отвагой раздавит отвратительное насекомое, чтобы навсегда избавиться от него…
ВАЛИНОР: Суд Изначальных
от Пробуждения Эльфов год 478‑й, сентябрь
В слепящей пустыне, в круге немых безликих статуй кричал человек, захлебываясь жгучим неживым воздухом. Не различал лиц в мертвом сиянии, в бриллиантовом зыбком мареве — не видел цвета одежд, не знал, кто перед ним, — и не желал знать этого.
— За что вы убили их?
Крик — кровь горлом, режущая пыль липнет к гортани.
— За что вы уничтожили мой народ?!
Не твой это народ, но Дети Единого Творца. И не мы — ты вел их к гибели. Ты отвратил их от пути, положенного Всеотцом, искалечил души их, извратил разум…
— Ложь! Они не причиняли зла никому, они просто хотели жить… они не умели убивать — а вы… За что?
Ты ошибаешься, Восставший в Мощи. Ты нарушил Замысел, ты заставил их отвергнуть наследие Эрухини, то, что даровано было им Единым; но ныне уничтожена грешная плоть, и души их очистятся, и чистыми предстанут перед Творцом; так исцелено будет зло твое, что принес ты в мир. Ибо дурную траву рвут с корнем, и с корнем должно вырвать зло и ложь из душ Эрухини.
Казалось, заклятое железо Ангайнор не выдержит — так сильно он натянул цепь.
— Они ведь — живые!.. Народ мой, ученики мои… дети мои, — его голос сорвался.
Велика же гордыня твоя, ежели ныне ты оспариваешь у Отца творения Его, Восставший в Мощи. Но нам дана сила смирить ее. Такова воля Единого.
— Он жесток! Жесток и слеп, ваш Единый!
Злоба неправедная говорит твоими устами. Ибо Он всеблаг; единым словом сотворивший мир, единым словом мог Он и уничтожить его, увидев, что искажен Замысел…
— Ложь! Не один он творил мир, и недостанет у него сил уничтожить то, что было создано всеми Айнур!
…но Он справедлив: желая покарать немногих, лишь на них обрушил Он свою кару. Мы же были орудием в руке Его.
— Справедлив?.. — Больным изломом взметнулись крылья, он стремительно повернулся, обратив к безмолвным статуям на высоких тронах слепое лицо; яростное пламя полыхнуло в зрачках. — Справедлив? Так смотрите же на свою справедливость!..
…Вздох, похожий на стон: колыхнулась призрачная вуаль, скрыв не лик — лицо Той‑Что‑в‑Тени; взметнулись узкие руки к вискам — покачнулся, словно от удара, Ткущий‑Видения; заслоняя глаза от жгучего света прозрачными пальцами, склонила голову Дарующая Покой; сгорбившись, застыл на высоком троне Великий Кузнец; немой ужас в зрачках Дарящей‑Жизнь.
Опустил веки, замер в каменной неподвижности Владыка Судеб.
Воистину велика сила твоя, Восставший в Мощи: даже здесь, в Круге Великих сумел заронить ты семя розни. Но Единый милосерден; и те, что обмануты были тобой, прощены будут, если сотворят они достойный плод покаяния.
— Что?.. — хрипло выдохнул он.
…Их ввели в Круг Судей.
За единственный миг — краткое мгновение — он успевает увидеть — услышать — запомнить все.
Гэлеон и Иэрне: девушка пытается запахнуть рассеченную одежду на груди — так неудобно со скованными руками, мешает короткая цепь… Мастер прижимает свою нареченную к себе; она — в кольце его скованных рук. Вместе.
Къертир, Книжник — позади них — бережно, так бережно поддерживает за плечи Айлэмэ: невероятно юная, надломленное деревце, льняные волосы падают на лицо — и нет уже сил поднять руку, поправить шелковистые пряди… Знаю, все знаю — что говорил ей, как утешал — и она знает, что это ложь, но так хотелось — хоть капли света и нежности, а Эллери любят единожды в жизни, как же больно тебе было, девочка, как же одиноко и страшно, если ты смогла — заставила себя поверить в милосердную эту ложь…
Къелло, Видящий. Едва держится на ногах, и упал бы, если бы не Айто и Тъелль — губы, синевато‑бледные, шепчут, шепчут, шепчут имена — нет, не ранен, ни царапины, но не закроешь ведь душу, и стынет в глазах без‑надеждная смертная тоска — нас больше нет.
Тъелль Гэлтааль, Звездная волна, белая пена на бледном золоте влажного песка, солоноватый ветер, поющий в скалах, и крик чайки ‑
«Я подумал — если построить большую ладью, можно долго плыть, можно увидеть те земли, которые — там, на восходе. Айто сказал — надо попробовать. Мы и помощников нашли, только строить придется уже весной — до зимы не успеем, ведь урожай еще нужно собрать. Парусов надо больше — вот так… и вот так… как крылья, понимаешь?..»
Айто, солнечный сокол, червонное золото и дерзкая прозрачная голубизна глаз, танцующий‑с‑мечами, къер'тайэ — полет стрелы, звон натянутой тетивы ‑
" Она будет легкой, как чайка, эта ладья. Из илтари — из серебряного дерева: Алтэйо сказал, оно лучше всего подойдет, он слушал разные деревья… Она будет петь…"
Гэллорн, Звездного древа — ветвь, золотистые цветы къаль, мягкое серебро листьев, кружево тонких стеблей… Напряженное лицо — словно вслушивается во что‑то, и с каждым мгновением все сильнее — растерянность, болезненное недоумение. Впервые он звал — а земля не откликнулась ему, как это бывало всегда; он звал, но деревья не отозвались, и в шорохе листьев не было слов, не было смысла.
«…я понял — деревья умеют улыбаться, я видел…»
Сээйтор — ночной взгляд, обращенный в себя, узкое смуглое лицо, черные в синеву тяжелые пряди волос.
«…ни о чем не думал, просто лежал, закрыв глаза, и мне казалось — надо мной медленно течет морская вода, золотисто‑зеленая, прозрачная, пронизанная солнцем… И я понял — это и есть Время. Время горьковато‑соленое на вкус…»
