от Пробуждения Эльфов год 31‑й
Осенняя ночь была живой. Сторожко прислушиваясь к шагам времени — звуку мерно падающих с ветвей капель росы, — она застыла в ожидании чего‑то, ведомого только ей. Ночь слушала Время. Двое слушали ночь. Медленно струился серебристыми лентами вечный туман ненареченной долины. Травы здесь казались серебряными, словно подернутыми инеем; здесь расцветал тихо светящийся в ночи звездоцвет‑ гэлемайо, что весенним колдовством мерцает в венках влюбленных… Фаэрни улыбнулся. Сейчас звезды цвели в небе, даже в ярком свете луны видны были знакомые очертания созвездий; время от времени исчерна‑фиолетовый бархат ночи прочерчивали белые молнии падающих звезд. «Наверно, и они теперь станут цветами…» Фаэрни смотрел вверх, чувствуя, как овладевает им волшебное очарование ночи. Казалось, Ночь была и будет всегда, а он так и остается в ней — вечно смотрящий в этот звездный омут… Там, наверху, летел ветер, скользили легкие полупрозрачные облака, иногда на мгновение скрывавшие темной вуалью драгоценные нити созвездий.
Внезапный порыв ветра взметнул волосы фаэрни вихрем — серебряным в свете луны.
— О чем ты молчишь? — тихо спросил Мелькор, коснувшись его плеча. Ортхэннэр вздрогнул, словно просыпаясь.
— Я видел… или мне показалось? — растерянным полушепотом заговорил он. — Эти облака… наверное, они обманули меня… Знаешь, мне вдруг увиделось, что там, в небе, — конь. Облако, сгусток лунной осенней ночи — тело его, крылья — ветер небесный, грива — из тумана и росчерков падающих звезд, глаза — отражение луны в ночном озере… Я слышал его полет, его дыхание — словно порыв осеннего ветра… Учитель, как я хотел бы, чтобы это не было видением…
— Это больше не видение. Смотри!
Мелькор указал куда‑то в туман — и вот, плавно, бесшумно скользя над землей, возник крылатый конь, приблизился, неслышно переступая, и остановился рядом с ними, кося звездным глазом. Фаэрни улыбнулся:
— Это ты сделал? Снова подарок?
— Нет, — Мелькор был серьезен, — это ты сам. Просто — очень захотел…
ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Странники
от Пробуждения Эльфов годы 33 — 150‑е
… То было лучшее из времен: время надежды, время веры и мудрости. То было время рождаться и время строить; время сеять и время растить; время смеяться и время говорить; время искать и время любить; время миру…
Они поселились в горном замке — Вала называл его прохладно‑печальным словом Хэлгор; но это, говорил он, на первое время — у фааэй должен быть дом.
А несколько месяцев спустя Странники нашли — Долину.
Долина эта между двух рек, бегущих с гор, заворожила их чуть печальной красотой и мерцающей тайной тумана, поднимавшегося от воды, полумраком леса и песней тростника в заводях, и колдовскими цветами, прохладой мхов на каменистых склонах и кристальной чистотой ручьев.
Здесь, говорили они, мы останемся.
Здесь, говорили они, будет наш дом.
И Учитель улыбался.
В рассветные часы бывало так, что дымка тумана не таяла под лучами солнца, а поднималась вверх невесомым облачным покровом, и солнце тогда становилось похожим на бледный жемчуг; только к вечеру кисея облаков рассеивалась, и смотрели на землю холодные низкие звезды.
Учитель, спросили они, есть у этой долины имя?
Нет, ответил он.
Лаан Гэлломэ, сказали они. Пусть зовется — Лаан Гэлломэ, чашей звездного тумана, долиной вечерних звезд. Тебе нравится?
И Учитель улыбался.
Здесь были деревья, чьи ветви весной клонились под тяжестью белых цветов, а осенью на них зрели красные в черноту мелкие ягоды, горьковатые и терпкие; и были серебристые сосны, а в реках плескались рыбы, и течение колыхало тонкие шелковистые нити водорослей, а на отмелях можно было отыскать съедобных моллюсков и мерцающие изнутри перламутром раковины жемчужниц.
И здесь Эллери строили свои дома из золотистого дерева, тонким узором резьбы обрамляли окна, перебрасывали через речные потоки кружевные мосты.
Земля щедра к тем, кто умеет слушать и понимать ее; потому от начала она одаривала старших своих детей. Но Арта — не Аман Благословенный: здесь бывает и дождливая осень, и суровые зимы, и холодные весны. Здесь не потекут реки медом и молоком — не взойдут хлеба и не вырастут сады по единому слову Йаванны Кементари, и дичь волей Ороме не пойдет в силки, а веление Ульмо не наполнит сети рыбаков…
Они отыскали дикую рожь и пшеницу, научились пахать поля и растить хлеб. Они приручили диких коней и коз, они пряли шерсть и лен, ткали полотно и окрашивали его красками из золотоцветной лапчатки, череды и охры, из дрока, коры дуба, ясеня и дикой яблони, из трилистника, таволги и бессмертника… Брали кору ивы и дуба, чтобы дубить кожу, и ставили на реке верши из гибких ивовых прутьев. Они научились делать ульи и переселяли туда рои диких пчел; они принесли в Долину саженцы яблонь и слив и развели сады — весной Долина тонула в белой, бледно‑розовой, нежно‑лиловой пене цветов. Они отыскивали рудные жилы, жгли уголь, ковали металл, варили стекло и гранили камни…
…Почему ты не привел их сюда, Тано? Ведь ты же для них сотворил Долину, я знаю!
Мне хотелось, чтобы они нашли ее сами…
Через десятилетия еще два народа поселились в Северных землях: юго‑западные лесистые предгорья Гор Ночи стали домом Измененных‑иртха, а на Острова Ожерелья пришло племя Смертных‑файар, называвших себя Странниками Звезды — Эллири…
— Тано, почему у тебя нет дома?
Он растерялся:
— Как же — нет… А Хэлгор?
— Нет, — Тьоллэ задумалась, подбирая слова. — Это не то. Гор'тай‑арн — камень, скалы… почему у тебя нет такого дома, как у нас? Ты ведь сам говорил — у файа должен быть дом. Лэртэ.
— А ведь и правда, — немного смущенно улыбнулся он. — Я как‑то не думал об этом… Будет, конечно! Буду жить с вами. Вот и Гортхауэр уже подумывает перебраться в Гэлломэ. Только сперва для вас. Ну, да что ты? Разве Хэлгалль не тебе в венок вплетал лайни?..
…и была эта невероятная удивленная радость обретения: хрустальными каплями родниковой воды, шелковым шелестом трав, птичьей песней, рассветным солнцем — та же сумасшедшая весенняя радость и непокой, испытанные единожды, возвращавшиеся снова и снова, каждый раз — по‑иному, истинностью слов: мир мой в ладонях твоих — кор‑эме о анти‑эте, таирни.
Потому что каждый видит свои оттенки в бездонном летнем небе, свои песни слышит в кружении осенних листьев и шелесте трав, угадывает свое в огненных и лиловых облаках заката, ‑
Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — гэлли‑тинньи, смеющееся серебро звездных бубенцов…
Он слышал их всех — все голоса, чувства, движения души; радостно угадывал еще не родившиеся замыслы, несложенные стихи — так в бутоне цветка предощущаешь легкий пьянящий запах и лунную белизну полупрозрачных лепестков.
Так они стали, эти цветы, — песнью сумерек, лунного светящегося тумана, пронизанного нотами звезд и нитями предчувствий: иэлли. И, когда касался хрупкого чуда лепестков, казалось ему — летящие души держит он в ладонях.
Он говорил цветами и травами: сумеречно‑лиловые вечерние кубки айолли ‑ и хрупкое кружево гэллаис, готовое растаять от тепла дыхания; огненные, наполненные пламенем солнца лайни ‑ и предрассветные пьянящие соцветия элгэле;
Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — тихий перезвон аметистовых колокольное…
Он жил — на одном дыхании, на счастливом вздохе; юным ветром над пробуждающейся в улыбке снежных и золотых первоцветов землей — он пел и смеялся, и смеялись духи лесов, и танцевали в ветвях, осыпая с едва раскрывшихся листьев медвяные капли росы, и танцевали с ними Дети Звезд; и он был — одним из них, и он был — ими, и жизнь была переплетением тончайших легко‑звонких нитей, пронизанных солнцем, искрящейся радостью полета — так бывает, когда вдыхаешь хмельной воздух рассвета, и весь мир бьется сердцем в твоей груди, и хочется петь, смеяться и плакать, и не можешь найти слов, сам становясь песнью: истаивали слова, становясь ненужными — был порог счастья, когда сердце рвалось в небо стремительной птицей и душа не вмещалась в хрупкий хрусталь фраз ‑
Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…
Крылатый юноша, танцевавший в поющем небе с драконами, смеявшийся и певший вместе с весенними ветрами, он был — Арты, а Арта была — его: по праву распахнутого сердца, распахнутых небу ладоней.
Эллери назвали его тогда — Айан'суулэй‑йоллэ, Повелителем Весенних Ветров.
…и мир его был в их ладонях.
… Через века, оглядываясь назад, он понимал с беспомощной растерянностью, что — не знает, как рассказать об этих временах. Он помнил все — каждое лицо, облик и голос каждого; каждый дом, каждое дерево, малейшие детали резных узоров, звон каждой струны; все песни и стихи, все дни Гэлломэ. Но когда пытался рассказать, распадалось все — как расколотый витраж, на тысячи и тысячи цветных осколков, на тысячи и тысячи историй — светлых и печальных, занятных, забавных, радостных, грустных…
И не было слов, чтобы рассказать об этом; и когда он пытался соткать это видение — падали бессильно, перебитыми крыльями, руки.
Потому что — не было мира, который звонкой россыпью звезд приняли они в ладони.
И не было рук, в которые лег жемчужной россыпью тот, юный, рассветный мир, не знавший слова «война».
Солльх.
Не вернуть.
…Они до рассвета засиживались с Къоларом над картами земель: Тано вычерчивал их легко и уверенно — изломанные линии побережий, плавные изгибы рек, леса и горы, — а потом долго пытался объяснить что‑то о Сфере Мира — Къолар к этой идее отнесся крайне недоверчиво, и тогда Учитель соткал видение, в котором вокруг огненного шара Саэрэ вращались девять Сфер Миров, а вокруг Арты в свой черед — жемчужина Иэрэ, и убедил‑таки: странник наконец страшно заинтересовался идеей, расспрашивал про далекие острова в Море Восхода и о том, можно ли построить такую ладью, чтобы до этих островов добраться, и почему нельзя плыть в Аман — эта земля ведь гораздо ближе…
Гортхауэр, сидевший рядом, смотрел сияющими восторженными глазами (он‑то и затеял разговор, рассказав, что в Аман мир полагают плоским, имеющим форму огромной ладьи, заключенной в хрустальную сферу) и кивал, во всем соглашаясь с Учителем; если бы тот сейчас сказал, что мир имеет форму куба, должно быть, согласился бы и с этим немедленно — верил он Учителю безоговорочно, как только дети умеют верить взрослым.
Тано уже давно поглядывал на своего первого ученика с легкой ласковой усмешкой, видя все и все понимая; но, поразмыслив, вслух решил ничего не говорить.
Как изменила его Арта…
Фаэрнэй созданы взрослыми ‑ если можно так сказать: у них нет детства, как у арта‑ири. Но здесь, в Смертных Землях, все они — и Ортхэннэр, и Ити, и Алтарэн — словно бы стали детьми; стоило только посмотреть, как отчаянно старался Ортхэннэр выглядеть серьезнее и старше — все‑таки первый Ученик, положение обязывает! — и как сквозь эту напускную серьезность прорывалась временами совершенно мальчишеская порывистость и восторженность.
— …А кстати, — голос Къолара вывел его из задумчивости, — Учитель, я не рассказывал, что тут Айкъоно опять вытворил? Представь себе…
Семья Странников была у них: старшая сестра, золотоглазая Иллайнэ, наделенная даром изменять облик, почти уже не появлялась в Гэлломэ — говорят, пришлись ей по душе какие‑то Смертные‑файар, и она подумывала даже остаться с ними. Къолар — тот мечтал о дальних дорогах, а рассказы о своих странствиях подробнейшим образом записывал (надо сказать, однако, получалось это у него всегда интересно, да и рассказчик он был хороший, так что от детишек, что своих, что чужих, отбоя не было — вечно забегали послушать). Айкъоно, младший в семье, от всех этих серьезностей был далек — ему просто нравилось бродить в неведомых новых землях.
На этот раз, вернувшись, он немедленно явился к Халтору — а вернее сказать, к Сайэллинн, единственной любимой доченьке синеглазого целителя.
— Сайэ, Лли! — весело заявил он и, как был, в сапогах, заляпанных дорожной грязью — Сайэллинн только горестно всплеснула руками, — протопал по навощенному полу, гордо водрузив на стол небольшой холщовый мешок. — Держи! Это — тебе!
Девушка поспешно начала вытирать руки — тесто месила, — распустила тесемки и принялась озадаченно разглядывать маленькие невзрачные луковки. Цветы она любила, и Айкъоно, зная об этом, часто приносил из своих странствий семена растений, которых в Гэлломэ не знали. Новые растения приживались — пожалуй, ни у кого в Долине не было такого странного и красивого сада, как этот, отданный Халтором и Алдарэн в полное распоряжение дочери. Правда, таких растений Сайэллинн никогда еще не видела; пока же она разглядывала луковички, Айкъоно повествовал о том, как по дороге чуть было не съел подарок, когда забрел в горы, где есть было — ну, вовсе нечего, но — донес все‑таки. Вот.
— …А потом говорит — если будут такого же цвета, как твои глаза, выйдешь за меня?
— А что Сайэллинн?
Глаза у девушки были странного голубовато‑лилового цвета, как ласковые летние сумерки. Давно уже у них был уговор: если Айкъоно добудет такие цветы, сыграют свадьбу тут же. Айкъоно не везло; в саду Сайэллинн цвел густо‑фиолетовый водосбор и серебристо‑лиловые тюльпаны, голубые ирисы и лилово‑розовые, как рассветный туман, фиалки с плотными темно‑зелеными кожистыми листьями, и вовсе уж неведомые цветы всех оттенков синего, сиреневого, лилового, розового, фиолетового… не было только тех, цвета глаз Сайэллинн. Она бы, по чести сказать, и рада была забыть об этом их уговоре, но Айкъоно, похоже, уперся: сказала найти — значит, найду, и не надо мне никаких поблажек!
— Да она и так согласна, все знают, кроме Айкъоно! Теперь вот опять ждем весны. Лли осунулась даже — если опять будет не то, парень ведь снова уйдет — хорошо, если к лету вернется…
…Невысокие цветочные стрелки были усыпаны сжатыми кулачками бутонов, сперва бледно‑зеленых, крошечных, постепенно начинавших обретать цвет и наконец раскрывавшихся восковыми звездчатыми колокольцами пьяняще‑ароматных цветов.
Зеленовато‑белых.
Густо‑фиолетовых.
Бледно‑розовых, как утренний туман.
И…
— Так, — протянула Алдарэн и, закончив созерцать единственный голубовато‑лиловый сумеречный цветок, подняла взгляд на счастливо обнявшуюся и прямо‑таки сияющую пару.
— Так, — повторила она, и голос ее стал мрачнее грозового облака. — А теперь вот что, дети. Либо. Свадьба. Будет. Сегодня же. Либо. Никогда. Ясно?..
Такого в Гэлломэ никогда еще не было. Больше всего хлопот выпало Алдарэн («Ну, можно ли так… ты посмотри только, ахэнно, до чего девочка довела себя — ведь на два десятка танар похудела, теперь сколько в швах убирать!..»). Сунувшегося было в дом Айкъоно она вытолкала чуть ли не взашей.
— Но, къэли… но, артэи… за что? — с преувеличенным отчаянием взмолился жених.
— Я тебе покажу «матушку»! Пух ты камышовый, кермек перекатный!.. Девочка глаза выплакала, пока это платье вышивала — столько лет! — а он еще спрашивает, за что! Иди‑иди, уж сколько Лли ждала — не тебе чета, как‑нибудь до сумерек потерпишь!..
Управились; и к вечеру — как раз к тем лиловым нежным сумеркам цвета глаз Сайэллинн — все было готово. И были хэлгээрт в весенних, цвета нежной зелени с серебром, одеяниях; и серебряное пение таийаль, и нежный шепот флейт‑ хэа, и птичьи трели лиийе. И была Сайэллинн — в узком бледно‑зеленом платье, расшитом розоватыми и нежно‑лиловыми с серебром цветами, с нитями розово‑лилового «вечернего» жемчуга в бледном золоте высоко забранных волос…
…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — иннирэ‑ниэннэ, лунные росы, жемчуг вишневых цветов — осыпались рано…
ИРТХА: Дух Севера
от Пробуждения Эльфов годы 150‑е
Записывает Халтор‑йолэнно:
"Йарвха, или Злая трава, растет в лесных чащах, в густой тени. Стебель ее с небольшими шипами, высотой в одну анта; листья похожи на ладони с разведенными пальцами, темно‑зеленые, с испода белесые; цветы зеленоватые и невзрачные, собраны в колос. Сок травы Йарвха зеленовато‑белый, быстро густеющий, на воздухе же темнеет, становясь бурым; жгучий, надолго оставляет он на коже темные следы. Должно остерегаться, чтобы сок этот не попал в глаза, ибо и малой его капли довольно для того, чтобы ослепнуть.
Ирхи, те, что именуют себя Иртх‑хай, Народом Рожденных, смешивают сок Йарвха с медвежьим салом и соком къет'Алхоро, по одной части сока на десять частей сала, томят на огне и оным составом смазывают раны и язвы. Средство это жестокое, ибо больной, коего пользуют им, ощущает ожог, словно бы к ране приложили раскаленное железо, и боль испытывает нестерпимую. Однако ж при этом мазь сия весьма действенна, и за день‑два наступает полное исцеление, хотя темный шрам на месте раны остается на всю жизнь. Этим же средством пользовать можно и кожные болезни: лечит хорошо, но остаются после на коже темные пятна, словно бы от недавних ожогов.
Таковы в большинстве своем средства, используемые Ирхи: действуют сильнее и быстрее многих, но лечение весьма болезненно…"
…Хар‑ману Рагха медленно перетирает в каменной ступке свежие листья Злой травы. Руки хар‑ману покрыты мелкими темными пятнами — там, куда попал едкий сок йарвха.
Ах‑ха… Три дочери у матери рода, три остроглазые волчицы, а сын один. Лучший охотник иртх‑хай, Рраугнур. Не было у него женщины — уже не будет: рухнувшее дерево придавило, сломало спину. Живой — да все равно что мертвый Рраугнур. Пхут й'ханг, совсем плохо. Ах‑ха…
Три луны прошло с тех пор, как Иртха пришли в закатные земли: добрые земли, дичи много по лесам, съедобных корней и ягод, а в горах нашлись просторные пещеры. И духи здешние не тревожили. До этого дня. Волка‑однолетку отправили Иртха к духам — пусть брат‑волк заступится перед ними за иртх‑хай, — да не по нраву, видно, пришлась здешним духам волчья кровь. Улахх‑кхан сказал — надо, чтобы иртха пошел к духам, лучший — тогда он сам станет улахх, будет хранить племя. Видно, духи сами выбрали, кто. Улахх‑кхан пришел к Рраугнуру, сказал ему — тот прикрыл глаза, соглашаясь: говорить не мог. Радуйся, мать рода: быть твоему сыну среди улахх‑хай, род хранить, давать удачу в охоте… ах‑ха…
Охотники уже ушли в лес — рубить сухое дерево для жертвенного костра. Лучшие шкуры постелют на последнее ложе, три копья и охотничий нож дадут Рраугнуру в дорогу, обрядят его в праздничную одежду; не забудут ни ожерелья из медвежьих когтей, ни вырезанных из кости оберегов. Будет плясать в огненном круге говорящий‑с‑духами, улахх‑кхан, будет бить в тугой бубен, будет звать улах‑хай — пусть примут Рраугнура в круг свой… Радуйся, мать рода…
Улахх‑кхан Й'нурт недаром слыл мудрым среди Иртха: сама мать рода прислушивалась к нему. Умел он лечить раны и ведал тайны трав; нарекал имена младенцам и испрашивал у духов удачу. Знал и те слова, какими провожают уходящих в обитель духов.
Говорящим‑с‑духами он стал всего несколько полных солнц назад. Первый улахх‑кхан народа Иртха сгинул на заснеженном горном перевале; поразмыслив, Й'нурт решил, что снежные духи, видно, позвали его истинным именем, потому прежний улахх‑кхан и не смог им противиться. Так нынешний улахх‑кхан стал Безымянным; истинное же имя свое он хранил в тайне.
Улахх‑кхан Й'нурт был мудр.
И ныне в круге священных огней он призывал тех, к кому шел Рраугнур.
Медленно, тяжело и гулко ударил большой бубен, улахх‑кхан подпрыгнул с резким криком и повел странный диковатый танец. Все быстрее, быстрее танец, все громче гудит бубен, резкие крики сливаются в песнь‑заклинание — и внезапно обрываются.
Й'нурт поднял копье, готовясь освободить дух Рраугнура — но тут по другую сторону от неподвижного тела в вихре метели явилась темная крылатая фигура, в первый миг показавшаяся шаману огромной. Пришедший поднял руку, и древко копья переломилось в руках шамана.
Улахх‑кхан Й'нурт не был трусом. Застыв напротив пришедшего‑на‑зов, он отрывисто бросил:
— Ха‑артх?
Пришедший не разжал губ, но голос его вдруг зазвучал в голове шамана:
Л'ахх‑иргит, Заклинающий‑Огонь, звал хозяина этой земли. Я. пришел.
Улахх‑кхан облизнул пересохшие губы, липкий холодок пополз по хребту: Пришедший знал его истинное имя! Знал — а значит, имел власть и над самим говорящим‑с‑духами!
Пришедший еле заметно улыбнулся.
Тебе нечего бояться, Л'ахх‑иргит. Говори.
— Хасса улахх‑хар, — стараясь подавить невольную дрожь, заговорил шаман, — Рраугнур великий охотник. Теперь пусть Рраугнур идет к улахх‑хай, пусть говорит перед ними за народ Иртха…
Пришедший‑на‑зов стремительным движением склонился к охотнику, его длинные чуткие пальцы заскользили по лицу, по груди Рраугнура… замерли. Он выпрямился, глядя на шамана странными светлыми глазами, и на узком лице его больше не было улыбки:
Рраугнур идет со мной в обитель духов. Потом вернется к Иртха. Рраугнуру рано оставлять племя. Я исцелю его.
Он уже стоял, легко, словно ребенка, держа на руках молодого охотника. В мертвой тишине было слышно только, как, не сдержавшись, глубоко вздохнула мать рода, Рагха‑Волчица.
— Иртха приносят жертву, молодого волка, — улахх‑хай недовольны. Иртха тогда посылают к улахх‑хай лучшего охотника — улахх‑хай не принимают. Какой жертвы надо улахх‑хай? — опасливо и недоуменно спросил шаман, кланяясь Пришедшему.
Жертв не надо. Молений не надо. Пройдет три, пять солнц — Рраугнур вернется, сядет на медвежью шкуру у очага матери рода. Здоров будет. Будет великим охотником. Я сказал.
Черные крылья обняли тело Рраугнура, дух‑Хозяин прикрыл глаза, — и, почуяв, что сейчас он исчезнет, как явился, Л'ахх‑иргит отважился спросить:
— Хасса улахх‑хар, как имя ему?
Мелькор.
— Мелх‑хар… ах‑ха… — прошелестел голос матери рода. Но духа‑Хозяина уже не было: взвихрился стремительно снег, а когда улегся, на поленьях так и не зажженного костра остались только приношения. Рраугнур тоже исчез.
Улахх‑кхан Л'ахх‑иргит тяжело опустился на землю. Зубы у него стучали.
Радуйся, мать рода — сам Хозяин зимнего ветра пришел за твоим сыном, живым забрал его в чертог духов…
Три дня и три ночи никто не смел ступать на поляну, где явился Иртха дух‑Хозяин. Только говорящий‑с‑духами появлялся рядом с ней временами: ждал. Думал.
Вечером четвертого дня посреди поляны закружился столб искристой метели, и шагнул из ледяной круговерти на жухлую траву крылатый Дух зимы, а следом за ним — Рраугнур‑охотник.
Радуйся, мать рода: в горной обители духов побывал твой сын, живым вернулся к очагу Волчицы‑Рагхи. Чем отблагодарить иртх‑хай Духа зимы, какие жертвы принести ему? Священно для Иртха место, где впервые явился им дух‑Хозяин: говорящий‑с‑духами сам вырезал изваяние Крылатого. После появились статуи домашних духов и духов леса, духов‑хранителей очага и духов‑охотников: в ночь рожденной луны и в ночь полной луны оставляли здесь Иртха немудрящие свои приношения — плоды и шкуры, наконечники стрел и жертвенное мясо…
Должно быть, приношения оказались угодны духам: немного дней прошло, и Иртха стали находить на священной поляне их дары. Там были звонкие, тонкие и прочные чаши невиданной красоты, ножи и наконечники стрел из звенящего светлого камня, тончайшие, удивительной мягкости и легкости теплые шкуры, сладкие плоды и пища, которую позже назвали Иртха словом из языка духов — хатт‑на… И возносили Иртха благодарственные моления; тогда Дух зимы снова пришел к ним, и сопровождали его два светлоглазых духа, ведавшие травы и умевшие из черно‑рыжих болотных камней творить тинта ‑ чудесный камень, прочный и светлый, который надо было плавить на огне.
Ясноглазые говорили на языке духов — словно звон дождевых капель; Мелх‑хар по‑прежнему обходился без слов. Они сами выбрали среди Иртха троих помощников, чтобы вершить странные свои обряды по обычаям духов.
Они жгли дубовые поленья и дробили бурый болотный камень; после, смешав угли и камень в широкогорлом горшке, поставили сосуд в большой костер. Потом горшок разбили, накалили болотный камень до цвета закатного солнца и принялись бить по нему молотами, придавая форму. А после один из улахх‑хай высыпал в глубокую плошку с водой горсть белого соленого песка, который он назвал исса, размешал воду и погрузил в нее новорожденный наконечник копья.
Для ножей светлоглазый выбрал другую закалку: прокованные клинки погружали в растопленный жир. Лезвия ножей были, может, и не такими светлыми и блестящими, а сами ножи — не такими красивыми, как те, что даровали духи, — но новоявленным кузнецам они казались немногим хуже. Иртха разглядывали творения рук своих с каким‑то детским восторгом, словно никак не могли понять, что сами сотворили это чудо.
С тех пор светлоглазые духи часто появлялись среди иртх‑хай; и всегда их приводил с собой хасса улахх‑хар, великий Дух Северного Ветра. Они учили женщин прясть крапиву и дикий лен, ткать и печь из зерен лепешки хатт‑на; они учили мужчин лепить звонкие сосуды на гончарном круге — широкие и плоские чаши‑антла, нихха ‑ сосуды для воды и узкогорлые кира, ‑ и превращать болотный камень в светлый металл‑ тинта, острый и прочный…
Десятки лет пройдут, прежде чем Иртха узнают и смогут понять: светлоглазые йерри ‑ не духи, а народ, подобный им самим.
Записывает Халтор‑йолэнно:
"Ирхи в родстве с ах‑къалли, хотя, глядя на них, трудно согласиться с тем, что народы эти одного корня; как и ах‑къалли, Ирхи бессмертны, если только не гибнут от ран, полученных на охоте, и почти не знают болезней. Язык Ирхи резок и краток и во многом странен для слуха; глаза их более чувствительны к свету, нежели наши, потому с трудом различают они синие и фиолетовые тона, именуя их «темным» цветом, однако же в языке их множество именований для оттенков красного цвета. На ярком свету зрачок у Ирхи сжимается в точку, и кажется даже, словно его вовсе нет; в темноте же, напротив, зрачки расширяются до размеров радужки.
Живут они охотой и весьма искушены в этом занятии, ибо оно для них — едва ли не единственный источник пропитания. Искусны они также в составлении ядов, вызывающих смерть или же оцепенение, и часто применяют их на охоте, не полагаясь на силу оружия.
Ирхи поклоняются духам, живущим в лесах, горах и источниках вод, именуя их — улахх; верховных же духов, к каковым причисляют они и Учителя, называют ирхи улахх‑хар. Сильными. Служители духов, улахх‑кхан, испив зелья, вызывающего видения, говорят с духами; в составе этого зелья — настой кьет'Алхоро, обостряющий чувства, так что, возможно, Ирхи действительно становятся способны слышать фэа‑алтээй.
Но среди обычаев Ирхи есть те, что непостижимы для нас; возможно, со временем мы сумеем изменить их, пока же сделать можно немногое. Среди Ирхи женщины рождаются реже, чем мужчины, потому жизнь женщины священна — но если мать не может прокормить сына, его уносят в лес и оставляют там: Ирхи называют это — «отдать зверю»…"
Иртха примут новый Закон: плодитесь и умножайтесь, покуда земля, на которой живете вы, может прокормить вас. В этом станут они подобны Старшим, и мир примет их, примирившись с ними, и они примирятся с миром, приняв его. Они не вернут себе ни облика, ни строя души Старших; они станут иным народом, отличным и от Старших, и от Смертных. Пустота изменяет в одночасье; но, чтобы обратить вспять эти изменения, нужны не годы, не века — тысячи лет. Закон Иртха и их примирение с миром будут лишь первым шагом, и сами Иртха — первыми из их собратьев, кто станет не Искаженными, но Измененными, не чужаками в мире — приемными детьми Арты…
Потом, когда станет ясно, что замысел удался, можно будет прийти к другим племенам Ирхи, чтобы и их превратить в Измененных. Но тот, кого ныне Иртха именуют харт'ан Мелх‑хар, не успеет сделать этого.
Потому что в ту пору Валинор вспомнит о Смертных Землях.
ВОПЛОЩЕННЫЕ: Свободные
от Пробуждения Эльфов годы 200 — 300‑е
"…О Пробуждении Людей говорят предания, хранимые ныне лишь немногими; но ведомо то, что Смертные пришли в мир немногим позже Старших.
